Читать книгу Размен - - Страница 6

Виктор Чен узнал о зонде в семь сорок три утра – за семнадцать минут до того, как он материализовался в камере обмена.

Сообщение пришло на защищённый терминал, который стоял отдельно от основного компьютера, в углу кабинета, где его не было видно из двери. Короткое, сухое, без лишних слов: «Эксперимент 2156-Р-47. Инициатор: Волкова Р.А. Возврат: 08:00. Отклонения от протокола: камера наблюдения в резервном отсеке (не задокументирована)».

Чен прочитал сообщение дважды. Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Волкова. Конечно, Волкова. Кто же ещё.

Он знал, что этот день наступит. Знал с того момента, когда пятнадцать лет назад подписал свидетельство о смерти её отца – «острая сердечная недостаточность», как гласила официальная формулировка. Знал, когда принимал её на работу в институт, несмотря на возражения совета. Знал, когда позволил ей остаться, хотя она задавала вопросы, которые не следовало задавать.

Он ждал этого двадцать лет. И всё равно не был готов.

За окном кабинета светало – январское утро, серое и холодное, как всё в этом городе зимой. Чен смотрел на небо, затянутое облаками, и думал о том, как устал. Как устал от всего этого – от секретов, от лжи, от бремени, которое нёс один, потому что не мог доверить его никому другому.

На столе, рядом с терминалом, лежала папка. Бежевая, с красной полосой конфиденциальности. Он положил её туда вчера вечером и не открывал с тех пор – не хотел, не мог, боялся. Но папка была здесь, напоминала о себе одним своим существованием.

Внутри – результаты обследования. Его обследования. Восемь месяцев назад он начал замечать симптомы, которые нельзя было игнорировать. Усталость, которая не проходила после отдыха. Боль в животе, тупая и постоянная. Потеря веса, хотя он ел так же, как всегда.

Рак поджелудочной. Стадия третья. Прогноз – год, может, полтора. Лечение возможно, но не излечение.

Чен не сказал никому. Не хотел сочувствия, не хотел вопросов, не хотел видеть в глазах коллег то особенное выражение, которое люди приберегают для умирающих. Он продолжал работать, как работал всегда. Подписывал документы, проводил совещания, управлял программой, которая стала делом его жизни.

И ждал.

Теперь ожидание, похоже, закончилось.

Он встал, подошёл к окну. Отсюда был виден главный корпус института – серая громада, построенная ещё в двадцатых, когда хронообмен был мечтой, а не реальностью. Чен помнил, каким был этот мир до открытия. Помнил надежды, которые оно принесло. Помнил разочарование, когда стало ясно, что путешествия во времени – не свобода, а сделка. Всегда сделка.

Масса за массу. Отправляешь – получаешь. Простой, элегантный закон, который казался подарком природы.

Пока они не узнали, что природа здесь ни при чём.

Флэшбек пришёл без предупреждения, как приходил всегда – яркий, болезненный, неотвратимый.

Февраль 2136 года. Двадцать лет назад, но в памяти – как вчера.

Он был моложе тогда – сорок два года, полный сил, полный уверенности в том, что мир можно понять и контролировать. Заместитель руководителя проекта «Диалог», один из тех, кто голосовал против эксперимента Маркоса. Проиграл, четыре к трём.

Камера обмена выглядела иначе в те годы – меньше, грубее, похожая на промышленный контейнер больше, чем на научный прибор. Они стояли в зале наблюдения – Чен, директор Коваль, три других члена комитета – и смотрели через бронированное стекло, как Энрике Маркос готовится к тому, что он называл «следующим шагом».

– Ты уверен? – спросил Чен по внутренней связи. Последняя попытка, хотя он знал, что бесполезно.

Маркос улыбнулся – той особенной улыбкой фанатика, которую Чен научился распознавать и ненавидеть.

– Они просят, Виктор. Ты видел данные. Они хотят контакта, настоящего контакта, не обмена сообщениями через камни. Это наш шанс.

– Это безумие.

– Может быть. – Маркос застегнул защитный костюм, хотя все понимали, что костюм не защитит ни от чего, если что-то пойдёт не так. – Но разве не за этим мы здесь? Разве не ради этого мы открыли обмен?

Чен хотел ответить, но не успел. Маркос вошёл в камеру. Дверь закрылась.

14:47. Время навсегда впечаталось в память.

Вспышка. Не свет даже – смещение, искажение, как рябь на воде. Маркос исчез. Семьдесят восемь килограммов человеческой массы, отправленных в меловой период по координатам, которые они использовали для экспериментов.

Три секунды.

Камера вспыхнула снова.

На платформе лежало тело. Человеческое тело. Защитный костюм, те же параметры, те же семьдесят восемь килограммов.

– Маркос? – голос Коваля в наушнике, напряжённый, срывающийся.

Тело шевельнулось. Медленно, как механизм, который включается после долгого простоя. Руки упёрлись в платформу. Голова поднялась.

Лицо Маркоса. Глаза Маркоса – карие, с лучиками морщин в уголках. Но что-то в этих глазах было неправильным. Что-то, для чего у Чена не было слов.

– Энрике? – повторил Коваль. – Ты меня слышишь?

Тело – человек? существо? – повернуло голову к стеклу. Губы разомкнулись. Голос Маркоса, интонации Маркоса, но слова…

– Мы ждали.

Пауза. Чен чувствовал, как что-то холодное разливается в груди. Не страх – глубже. Осознание чего-то огромного и непоправимого.

– Теперь – ваша очередь решать.

И улыбка. Та же улыбка Маркоса, но теперь в ней было что-то ещё. Что-то, что заставило Чена отступить от стекла, хотя между ними было три дюйма бронированного материала.

Знание. В этой улыбке было знание – древнее, терпеливое, голодное.

Потом существо закрыло глаза и упало. Просто – упало, как марионетка с обрезанными нитями.

Карантин. Обследования. Тесты.

Маркос был жив – если это можно было назвать жизнью. Его тело функционировало, сердце билось, мозг показывал активность. Но когда он открыл глаза снова, через двенадцать часов в изоляторе, это был уже другой Маркос.

Или не Маркос вовсе.

Он говорил о вещах, которые не мог знать. О структуре времени, о цикле, который повторяется миллиарды лет, о существах, которые ждут в состоянии между бытием и небытием. Говорил голосом Маркоса, использовал его словарный запас, его жесты – но за всем этим чувствовалось присутствие чего-то иного.

Посланник. Так его стали называть – не официально, никогда не в документах, только в разговорах, которых не существовало.

И он принёс сообщение.

Чен моргнул, возвращаясь в настоящее. За окном полностью рассвело – серый свет заливал кабинет, делая всё плоским и безжизненным.

Двадцать лет. Двадцать лет он жил с этим знанием, и оно не становилось легче.

Сообщение Посланника было простым – на поверхности. Существа, которые называли себя «ждущими» или «предшественниками» (перевод был приблизительным, концепции не совпадали с человеческими), предлагали сделку. Спасение от климатического коллапса, который они предсказывали с пугающей точностью, в обмен на… что-то.

Посланник объяснял, но Чен не понимал – не мог понять, его разум отказывался вмещать такие масштабы. Что-то о переходе, о смене, о цикле, который должен продолжиться. Что-то о цене, которую платит каждая цивилизация, добравшаяся до этой точки.

Двести тысяч. Это было единственное число, которое он понял и запомнил. Двести тысяч человек, которые выживут. Остальные – нет.

Но даже «выживут» было неправильным словом. Посланник говорил о Янтаре – состоянии, которое не было ни жизнью, ни смертью. Застывание, ожидание, существование без времени. Пока кто-то не займёт их место, пока цикл не продолжится снова.

Чен отказался. Коваль отказался. Весь комитет отказался, единогласно, впервые за историю проекта.

Посланник – или то, что носило лицо Маркоса – улыбнулся.

«Вы решите. Не сейчас. Позже. Когда увидите, что выбора нет. Мы умеем ждать».

Потом он замолчал. Навсегда.

Маркос – или то, что осталось от Маркоса – жил ещё три месяца. Сидел в карантине, смотрел в стену, не ел, не пил, не спал. Тело функционировало само по себе, как машина на автопилоте. А потом однажды утром дежурный врач нашёл его мёртвым – если можно назвать смертью то, что произошло.

Тело не разлагалось. Не холодело. Просто – остановилось. Как часы, из которых вынули батарейку.

Его похоронили в закрытом гробу, на кладбище за городом, без церемонии. Чен был единственным, кто пришёл. Стоял у могилы, смотрел, как рабочие засыпают яму землёй, и думал о том, что они только что закопали.

Не человека. Не инопланетянина. Что-то между – мост, послание, предупреждение.

И обещание.

Терминал снова пискнул. Новое сообщение: «Обмен завершён. Зонд возвращён. Множественные повреждения корпуса. Волкова Р.А. в операторской».

Чен подошёл к терминалу, прочитал. Закрыл глаза.

Повреждения корпуса. Конечно. Они всегда повреждают то, что присылается. Изучают, разбирают, делают выводы. Привратники – так их называли в проекте «Диалог», и название прижилось в его голове, хотя он никогда не произносил его вслух.

Он знал о привратниках больше, чем кто-либо живой. Знал, потому что после закрытия проекта продолжал наблюдать – тихо, осторожно, не привлекая внимания. Фиксировал паттерны в обменной материи, следил за развитием сигнала, пытался понять, чего они хотят.

И не понимал. Двадцать лет – и он всё ещё не понимал.

Но Волкова, похоже, начала понимать.

Чен открыл на терминале файл, который вёл много лет. Досье, разросшееся до сотен страниц. Рината Волкова – дата рождения, образование, карьера. И отдельный раздел: «Активность».

Она начала искать сразу после смерти отца. Сначала – неуклюже, очевидно, как ищут все новички. Вопросы коллегам, запросы в архив, попытки получить доступ к закрытым данным. Чен наблюдал, но не вмешивался – она была молода, неопытна, и он надеялся, что со временем отступит.

Она не отступила. Стала осторожнее, умнее, терпеливее. Научилась прятать следы, обходить системы наблюдения, находить союзников. Сара Ким – геохронолог, тоже с личной историей, тоже с вопросами без ответов.

И теперь – зонд с нелегальной камерой. Прямое доказательство существования привратников, записанное на видео.

Чен не знал, что именно Волкова увидела на записи. Но мог предположить. Они всегда показывали себя тем, кто действительно искал. Как кошка, играющая с мышью – или как учитель, поощряющий способного ученика.

Он не знал, какое сравнение точнее. За двадцать лет так и не понял.

На столе зазвонил телефон – внутренний, прямая линия с операторским залом.

– Да?

– Виктор Семёнович, это Краснов. У нас… ситуация с экспериментом Волковой.

– Какая ситуация?

– Зонд вернулся сильно повреждённым. Волкова забрала что-то из резервного отсека и ушла. Мы не успели зарегистрировать.

– Камеру, – сказал Чен. Не вопрос.

– Что?

– Она забрала камеру. Которую сама же установила без разрешения.

Пауза на том конце линии.

– Вы… знали?

– Я знаю всё, что происходит в моём институте, Краснов. Это моя работа.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Сел обратно в кресло, сложил руки на столе.

Что теперь?

Вариантов было немного. Остановить Волкову – можно. У него достаточно власти, чтобы уволить её, закрыть ей доступ, даже организовать что-то более… радикальное. Как с её отцом.

Чен поморщился. Он не убивал Артёма Волкова. Не отдавал приказа, не одобрял, даже не знал заранее. Когда ему сообщили о «сердечном приступе», он понял, что кто-то принял решение без него – кто-то выше, кто-то с другими полномочиями. Тот же голос, который иногда звонил по защищённой линии и давал указания, которые нельзя было игнорировать.

Он не знал, кто этот голос. Не хотел знать. Это было частью сделки – не той, что предлагали предшественники, а другой, человеческой, которую он заключил, чтобы остаться на своём месте.

Молчи. Наблюдай. Контролируй. Не задавай вопросов.

Двадцать лет он следовал этим правилам. Двадцать лет – и вот результат: он умирает от рака, его институт построен на лжи, и дочь человека, которого он не смог защитить, идёт по тем же следам к той же пропасти.

Чен открыл ящик стола, достал фотографию. Старую, выцветшую, ещё с бумажного времени. На ней – он сам, тридцать лет назад, и рядом – женщина с тёмными волосами и улыбкой, которую он помнил лучше, чем собственное лицо.

Линь Мэй. Его жена – бывшая жена, если быть точным. Она ушла в сорок первом, когда поняла, что он выбрал работу вместо неё. Не простила, не поняла, не захотела понять. Может, была права.

Он не видел её пятнадцать лет. Не знал, где она, чем занимается, жива ли вообще. Иногда думал о том, чтобы найти её, объяснить, извиниться – но каждый раз останавливался. Что он скажет? Что работа, ради которой он пожертвовал браком, оказалась прикрытием для чего-то, что он до сих пор не понимает? Что все эти годы он молчал о вещах, которые перевернули бы мир?

Она не поверит. Или поверит – и это будет ещё хуже.

Чен убрал фотографию обратно в ящик. Закрыл глаза.

Волкова. Что делать с Волковой?

Он мог позвонить – туда, голосу на защищённой линии. Сообщить о ситуации, передать решение кому-то другому. Как с её отцом. Как всегда.

Но что-то изменилось.

Может, это была болезнь. Знание того, что ему осталось немного, меняло перспективу. Всё, что казалось важным раньше – карьера, безопасность, статус – теряло значение. Оставались только вопросы, на которые он так и не нашёл ответов.

Что хотят предшественники?

Почему они ждут так долго?

И главное – можно ли им доверять?

Волкова искала те же ответы. Рисковала ради них всем – карьерой, свободой, возможно, жизнью. Как её отец. Как Маркос.

Чен не мог её остановить. Не хотел.

Но и помочь не мог. Не знал как. Не знал, на чьей он стороне – если стороны вообще существовали.

Он открыл на терминале другой файл. Список – тот самый, который вёл двадцать лет, с первого дня после разговора с Посланником. Двести тысяч имён. Люди, которые выживут, если сделка состоится.

Его имени там не было. Не потому что его исключили – он сам себя вычеркнул, много лет назад. Не хотел в Янтарь. Не хотел ждать, существовать без времени, без надежды, без конца.

Он хотел закончить. Просто – закончить.

Но прежде… прежде, может быть, стоило сделать что-то правильное. Хоть раз за всю эту длинную, запутанную, полную компромиссов жизнь.

Чен взял телефон, набрал номер. Три гудка, потом голос – молодой, женский, незнакомый.

– Секретариат директора.

– Соедините меня с Волковой. Ринатой Волковой, старший научный сотрудник.

– Минуту.

Он ждал, слушая тишину в трубке. Думал о том, что скажет. Не знал. Двадцать лет молчания – и вот он собирается заговорить. С дочерью человека, которого не защитил. О вещах, которые сам не понимал.

– Волкова слушает.

Её голос. Похожий на отцовский – те же интонации, та же настороженность. Она знала, кто звонит. Знала и боялась.

Или нет. Может, не боялась. Может, ждала.

– Рината Артёмовна, – сказал Чен. – Нам нужно поговорить.

Пауза. Долгая, напряжённая.

– О чём, Виктор Семёнович?

– О вашем эксперименте. О камере, которую вы спрятали в зонде. О том, что вы увидели на записи.

Снова пауза. Он слышал её дыхание – чуть учащённое, но ровное. Контроль. Как у отца.

– Откуда вы знаете о камере?

– Я знаю многое, Рината Артёмовна. Больше, чем вы думаете. И, возможно, меньше, чем нужно.

– Это угроза?

– Нет. – Чен усмехнулся, хотя она не могла этого видеть. – Это… приглашение. Если хотите – придите ко мне в кабинет. Сегодня, в семь вечера. Мы поговорим.

– Поговорим о чём?

– О вашем отце. О проекте «Диалог». О том, что ждёт нас всех.

Молчание. Он почти видел, как она думает – взвешивает риски, просчитывает варианты. Умная. Осторожная. Но всё-таки придёт – потому что любопытство сильнее страха.

Как у всех Волковых.

– Я буду, – сказала она наконец.

– Хорошо. И Рината Артёмовна…

– Да?

– Не берите с собой запись. Оставьте в надёжном месте. То, что на ней – опасно не только для вас.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

До вечера оставалось много часов, и Чен потратил их на работу – ту, обычную, которая составляла его жизнь последние три десятилетия. Подписывал документы, отвечал на письма, проводил видеоконференцию с коллегами из европейского филиала. Рутина, которая когда-то казалась важной, а теперь – просто способом убить время.

Между делами он возвращался к мыслям о вечернем разговоре. Что сказать Волковой? Сколько правды она готова услышать? И главное – что изменится, когда она узнает?

Он не питал иллюзий. Правда не освободит – ни её, ни его, ни кого-либо ещё. Правда – это ещё одна клетка, просто с другими стенами. Но, может быть, в этой клетке будет больше воздуха.

В шесть вечера он отпустил секретаря. Остался один в кабинете, в тишине, которая давила на уши.

На столе по-прежнему лежала папка с результатами обследования. Чен смотрел на неё долго – минуту, может, две. Потом взял, открыл.

Слова расплывались перед глазами – медицинские термины, которые он выучил за последние месяцы. Аденокарцинома. Метастазы. Неоперабельный. Паллиативная помощь.

Год. Может, полтора.

Он закрыл папку, убрал в ящик стола. Не время. Не сейчас.

Ровно в семь постучали в дверь.

– Войдите.

Волкова вошла – высокая, тёмноволосая, с лицом, на котором застыла маска настороженности. Она была похожа на отца – не чертами, скорее выражением. Тот же взгляд, который видел больше, чем показывал. Та же собранность человека, готового к удару.

– Садитесь, – сказал Чен, указывая на кресло напротив стола.

Она села. Руки сложила на коленях – спокойно, но Чен заметил, как побелели костяшки пальцев.

– Вы хотели поговорить, – сказала она. – Говорите.

Прямо. Без реверансов. Как отец.

Чен откинулся на спинку кресла, изучая её лицо. Искал что-то – и, кажется, нашёл. Решимость. Страх, спрятанный глубоко. И под всем этим – надежда. Маленькая, хрупкая, но живая.

– Ваш отец был одним из лучших учёных, которых я знал, – начал он. – И одним из самых упрямых.

– Вы говорите «был», как будто он умер давно.

– Пятнадцать лет – это давно?

– Для некоторых вещей – нет.

Чен кивнул. Справедливо.

– Он видел паттерн в данных, – продолжил он. – Тот же, что увидели вы. Изотопные аномалии в обменной материи, структура, которая не должна существовать. Он пришёл ко мне с этим… в 2127-м, если не ошибаюсь. Показал графики, объяснил свои выводы.

– И что вы сделали?

– Сказал ему забыть. Сосредоточиться на основной работе. Не искать закономерности там, где их нет.

Волкова смотрела на него – и в её взгляде было что-то, от чего Чен почувствовал себя очень старым.

– Вы знали, – сказала она. – Уже тогда – знали.

– Да.

– И молчали.

– Да.

– Почему?

Как объяснить? Как передать двадцать лет страха, неопределённости, невозможных решений?

– Потому что правда – опасна, – сказал он. – Не абстрактно, не философски. Буквально опасна. Люди, которые узнают слишком много… с ними случаются вещи.

– Как с моим отцом.

Не вопрос.

– Как с вашим отцом.

Молчание. Волкова сидела неподвижно, только глаза – живые, горящие – выдавали то, что творилось внутри.

– Вы его убили?

– Нет.

– Но знаете, кто это сделал.

– Не знаю. – Чен покачал головой. – И это – правда, Рината Артёмовна. Есть уровни над моим. Люди или… структуры, которые принимают решения, которые я не контролирую. Когда вашего отца нашли в подвале – я не знал заранее. Узнал, как и все, утром.

– Но не удивились.

– Нет. Не удивился.

Она встала, отошла к окну. Смотрела на город за стеклом – тёмный, холодный, безразличный.

– Что вы знаете о привратниках? – спросила она, не оборачиваясь.

– Откуда вы знаете это слово?

– Из записей отца. И из видео, которое сняла моя камера.

Чен вздохнул.

– Привратники – это… сложно объяснить. Мы думаем, что они – часть системы, которую предшественники оставили для контакта. Нечто вроде нервных окончаний, распределённых по всем точкам обмена. Они наблюдают, изучают, иногда – вмешиваются.

– Они разобрали мой зонд.

– Конечно. Они всегда это делают. Изучают нашу технологию, адаптируют свой язык, становятся понятнее. Паттерн в камнях – он развивается, вы заметили?

– Заметила. Ранние образцы проще, поздние – сложнее.

– Они учатся нас понимать. Или учат нас понимать их. Я не уверен, какой вариант правильный.

Волкова обернулась.

– Проект «Диалог». Маркос. Что с ним случилось?

Чен молчал долго. Думал, сколько рассказать.

– В 2136-м мы провели эксперимент, – начал он наконец. – Человеческий обмен. Маркос вызвался добровольцем. Семьдесят восемь килограммов туда – семьдесят восемь обратно.

– И что вернулось?

– Тело Маркоса. Но не Маркос. Или… не только Маркос. Что-то пришло с ним – или вместо него. Посланник.

– «Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать».

Чен вздрогнул.

– Откуда вы…

– Записи из архива. Мы нашли протоколы.

Конечно, нашли. Он должен был догадаться.

– Посланник передал сообщение, – продолжил он. – Предложение. Сделку от предшественников.

– Какую сделку?

Чен встал, подошёл к окну, остановился рядом с ней. Смотрел на огни города, которые мерцали внизу, как звёзды перевёрнутого неба.

– Климатический коллапс, – сказал он. – Вы знаете прогнозы. К 2200 году – критические изменения. К 2250-му – точка невозврата. Предшественники предлагают… выход.

– Какой?

– Двести тысяч человек. Избранные, отобранные по критериям, которые они не раскрыли. Эти двести тысяч войдут в состояние, которое они называют Янтарь. Вне времени, вне смерти, вне всего. Будут ждать.

– Ждать чего?

– Смены. Следующей цивилизации, которая дойдёт до этой точки и заключит ту же сделку. И тогда предшественники – или те, кто был предшественниками – освободятся. Уйдут. Закончат существовать.

Волкова молчала. Чен видел, как она обрабатывает информацию – взвешивает, проверяет, пытается уложить в картину мира.

– А остальные? – спросила она наконец. – Те, кто не войдёт в Янтарь?

Чен не ответил. Не нужно было.

– Одиннадцать миллиардов человек, – сказала она медленно. – Вы говорите о гибели одиннадцати миллиардов человек.

– Я говорю о сделке, которую предложили. Мы отказались. Тогда, в 2136-м. Все, единогласно.

– Но?

– Но Посланник сказал, что мы передумаем. Что увидим, как выбора нет. И что они умеют ждать.

Тишина. За окном – город, миллионы огней, миллионы жизней. Люди, которые не знали, что их судьба решается в переговорах с существами, ждущими четверть миллиарда лет.

– Вы составляете списки, – сказала Волкова. Не вопрос.

– Как вы узнали?

– Логика. Если сделка реальна, кто-то должен готовиться. Отбирать тех, кто войдёт в Янтарь. Это вы?

Чен закрыл глаза.

– Да.

– Двадцать лет?

– Двадцать лет.

– И вы… решаете, кто выживет?

– Нет. – Он открыл глаза, посмотрел на неё. – Я составляю списки. Решать будут другие.

– Кто?

– Не знаю. Те, кто выше. Те, кто дёргает за нити.

Волкова отвернулась. Её плечи напряглись, как будто она готовилась к удару.

– Моё имя в списке?

– Нет.

– А имя отца?

– Было. До его смерти.

Она обернулась – резко, с выражением, которое Чен не мог прочитать.

– Он знал о сделке?

– Догадывался. Видел слишком много, чтобы не догадаться.

– И поэтому его убили?

– Возможно. Или потому, что он слишком близко подошёл к правде о привратниках. Или потому, что задавал слишком много вопросов. Я не знаю, Рината Артёмовна. Правда в том, что я многого не знаю.

Она смотрела на него – долго, оценивающе. Искала ложь, манипуляцию, скрытую угрозу.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила она наконец. – Зачем сейчас?

Хороший вопрос. Чен и сам не был уверен в ответе.

– Потому что устал, – сказал он честно. – Устал нести это один. Устал делать вид, что всё под контролем, когда ничего не под контролем. Устал врать – себе, вам, всем.

– И что теперь?

– Теперь – вы решаете. Что делать с тем, что знаете. Как далеко идти. Какую цену готовы заплатить.

– Вы не пытаетесь меня остановить?

Чен усмехнулся – горько, устало.

– Я пытался остановить вашего отца. Не помогло. Пытаться с вами – значит повторять ошибку и ожидать другого результата. Это, кажется, называется безумием.

Волкова молчала. Думала.

– Есть что-то ещё, – сказала она наконец. – Что-то, что вы не рассказываете.

Проницательная. Как отец.

Чен вернулся к столу, сел. Положил руки на столешницу – ладонями вниз, пальцы расслаблены. Жест открытости, который он разучился делать искренне.

– Я умираю, – сказал он. – Рак. Год, может, полтора.

Волкова не отреагировала – или отреагировала так, что он не заметил.

– И?

– И моего имени нет в списках. Я вычеркнул себя давно. Не хочу в Янтарь. Не хочу ждать вечность. Хочу закончить – нормально, по-человечески.

– Почему вы мне это говорите?

– Потому что хочу, чтобы вы понимали: у меня нет скрытых мотивов. Нет желания защитить себя или свою позицию. Мне осталось мало, и я хочу потратить это время на что-то… правильное.

– Помочь мне – это правильное?

– Не знаю. – Чен покачал головой. – Но точно менее неправильное, чем то, что я делал двадцать лет.

Волкова подошла к столу, села обратно в кресло. Её лицо было непроницаемым, но в глазах – Чен видел – что-то менялось. Не доверие, нет. Что-то другое. Понимание, может быть.

– Что вы хотите взамен? – спросила она.

– Ничего.

– Не верю.

– Хорошо. – Чен помолчал. – Тогда – правду. Когда найдёте ответы, которые ищете. Расскажите мне. Дайте понять, прежде чем я умру, ради чего всё это было.

Волкова смотрела на него долго. Потом медленно кивнула.

– Ладно. Если найду – расскажу.

– Спасибо.

Она встала.

– Мне пора.

– Рината Артёмовна, – окликнул он её у двери. Она обернулась. – Будьте осторожны. То, что вы ищете – опасно. Не потому что кто-то хочет вас остановить, а само по себе. Контакт с привратниками, с предшественниками – он меняет людей. Маркос… он был не последним. Были другие, кто подошёл слишком близко. Они…

– Что с ними случилось?

– Изменились. Потеряли что-то – память, здоровье, иногда разум. Как будто каждый контакт стоит цену.

– Я готова платить.

– Это сказал ваш отец. За день до смерти.

Волкова не ответила. Открыла дверь, вышла. Её шаги затихли в коридоре.

Чен остался один.

Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что только что сделал. Нарушил все правила, которые соблюдал двадцать лет. Рассказал о вещах, которые должны были умереть с ним.

И не чувствовал сожаления. Только – облегчение. И что-то похожее на надежду.

Может, она справится. Может, найдёт ответы, которых он искал всю жизнь.

А может – погибнет, как её отец. И тогда всё, что он сделал – ещё одно преступление в длинном списке.

Но это уже не его решение. Он сделал свой выбор. Теперь – её очередь.

Чен открыл ящик стола, достал папку с результатами обследования. Посмотрел на неё долго.

Потом порвал. Страницу за страницей, методично, тщательно.

Уже не важно. Ничего не важно – кроме того, что будет дальше.

И Чен, впервые за двадцать лет, не знал, что это будет. И странным образом – это было хорошо.