Читать книгу Питерские улочки - - Страница 2

Петербург, 2015 год, конец сентября. Воздух уже пропитался сыростью предзимья, но в маленькой комнатке на втором этаже старого дома на Моховой было душно. Окно, выходящее во двор-колодец, почти не пропускало света. Фостер Леонид Андреевич, двадцатичетырехлетний выпускник юридического факультета СПБГУ, вытер ладонью лоб и, прицелившись, повесил на стену диплом в простой рамке из «Ленты». Удар молотка прозвучал неприлично громко в тишине пустого помещения. Он отступил на шаг, разглядывая синюю корочку под стеклом.

Ну вот и всё, Леонид. Ты – адвокат, – пронеслось в голове. Картонная табличка на двери, которую он сделал ночью на принтере в копи-центре, теперь гласила солидно, хоть и скромно: «Адвокат Л.А. Фостер. Юридические услуги». Он провел пальцами по буквам, чувствуя легкую шершавость картона. Офис был крошечным – стол, два стула для него и для клиента, старый книжный шкаф, забитый кодексами, комментариями и потрепанными учебниками, и подержанный компьютер, купленный за ползарплаты у одногруппника. Все, что он мог себе позволить на свои сбережения и на скромное наследство бабушки, которую даже не застал.

Он сел в кресло, которое противно скрипнуло, и медленно обвел взглядом стены. Мысли текли сами собой, тихим, внутренним монологом, заглушая шум города за окном.

«Это не просто кабинет. Это не четыре стены и потолок. Это стартовая площадка. Шлюз. Сейчас я здесь, в этой тишине, а завтра… Завтра сюда придет первый человек. Не клиент – человек. С проблемой, с бедой, которую система ему создала или в которую его бросила. И я буду тем, кто встанет между ним и безликой машиной. Кто расшифрует для него этот ужасный, канцелярский язык законов. Кто найдет ту самую статью, ту самую процессуальную ошибку, которая перевернет всё».

Он вздохнул, и взгляд его упал на стопку чистых бланков ходатайств. Они лежали, такие же новые и нетронутые, как и всё в этой комнате.

«Все начинают так. С идеями. С желанием менять мир к лучшему. Потом приходит рутина, счета, давление, компромиссы… Но я не хочу становиться одним из тех циников, которые видят в деле только гонорар. Система давит. Она перемалывает тех, у кого нет голоса, нет денег, нет связей. Она игнорирует «маленьких» людей. А кто будет на их стороне, если не я? Если не мы – те, кто ещё помнит, зачем шёл в эту профессию? Не за деньгами с очередного корпоративного слияния, а за справедливостью. Пусть даже самой маленькой, самой частной. Справедливость одного человека – это уже всё. Это и есть смысл».

Он встал, подошел к окну, смахнул пыль с подоконника. Во дворе шумели голуби. Где-то в этом городе прямо сейчас кого-то задерживали, кому-то отказывали, кого-то обманывали. И скоро они, может быть, увидят его скромную табличку в темном подъезде. Или он сам их найдет.

«Начну с малого. С одного дела. С одной победы. Или даже не победы – с попытки. Главное – быть там, где нужна помощь. А не там, где платят больше».

Фостер выпрямил пиджак, поправил галстук, хотя никого не ждал. Это был ритуал. Начало пути. Комната перестала быть просто съемным помещением. Она стала обещанием. Себе и тем, кто в ней еще не был.

На следующий день Фостер предпринял то, что считал необходимой, но неприятной формальностью. Он понимал, что без «наводок» его офис так и останется тихим заброшенным местом. Дела сами на порог не упадут. Нужны были контакты. И первыми в этом списке стояли полицейские.

Найти нужного человека оказалось не так-то просто. Самым подходящим вариантом Фостер посчитал участкового Сергея Петровича, как выяснилось, человек он был не кабинетный. Фостер провел полдня в коридорах отдела на Литейном: он тщетно пытался застать его на месте, оставлял записки с номером телефона у растерянной вахтëрши Кати, даже заходил в соседнюю кафешку, где, по слухам, некоторые сотрудники коротали время между вызовами. Всюду он представлялся вежливо, но твердо: «Адвокат Фостер. По вопросу взаимодействия». В ответ получал равнодушные взгляды, кивки и фразы вроде «Сергей Петрович на выезде» или «Его график вам не подойдет, молодой человек».

Удача улыбнулась ему ближе к шести вечера. Возле черного служебного входа, откуда тянуло затхлостью и сигаретным дымом, он увидел мужчину лет пятидесяти. Тот прислонился к серой стене, будто она была единственной опорой в этом мире. Лицо его было изрезано морщинами усталости, а глаза, цвета мутного неба, смотрели куда-то сквозь проходящих людей. Его нос, с характерным сизым оттенком, выдавал давнюю и верную дружбу с дешевым крепким табаком. Это был он. Тот самый Сергей Петрович.

Фостер сделал шаг вперед, подавив комок волнения в горле.

– Сергей Петрович? Здравствуйте. Меня зовут Леонид Фостер, я адвокат. Хотел бы отвлеч вас буквально на пару минут.

Участковый медленно перевел на него взгляд, будто фокусируясь на далеком объекте. Взял затяжку, выпустил струйку едкого дыма в сырой воздух.

– Адвокат? – голос у него был хриплым, глухим. – Новенький? Не видел тебя раньше.

– Да, только начинаю практику. Открыл офис на Моховой.

Сергей Петрович фыркнул, или это был кашель – сложно было понять.

– На Моховой? Амбициозно. Там цены… хотя ладно. И что тебе от меня нужно, «адвокат Леонид»?

Фостер решил быть прямым.

– Информация. Я специализируюсь на защите. Часто людям, особенно по малозначительным делам, нужна квалифицированная помощь сразу. Если бы вы могли давать мне знать… ну, хотя-бы о мелких происшествиях на вашем участке. О задержаниях. Чтобы я мог предложить свою помощь. Чтобы я мог с чего-то начать.

Наступила долгая пауза. Сергей Петрович докурил, бросил окурок и тут же достал новую сигарету.

– Ты что, с луны свалился? – наконец произнес он беззлобно, скорее с чувством глубокого утомления от наивности мира. – У нас своя схема. Есть «свои» адвокаты. К проверенным людям стучат. Они отстегивают, дела идут, у всех все хорошо. А ты кто? Белый и пушистый на Моховой. Кому ты нужен?

– Я нужен тем, кому «свои» адвокаты не по карману, – настаивал Фостер, чувствуя, как его идеализм начинает буксовать о стену цинизма. – Или тем, кого просто хотят поскорее засудить. Я могу работать за символический гонорар. Или вообще бесплатно. Я хочу помогать.

– Бесплатно? – участковый смерил его насмешливым взглядом. – Красиво. Только жизнь, брат, не красивая. Она грязная. Твои «клиенты» могут тебя же и подставить. А их дела – это головная боль, бумажная волокита, ноль выгоды. Зачем мне лишние хлопоты?

– Потому-что это – работа, – сказал Фостер, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Ваша работа – поддерживать порядок. Моя – обеспечивать законность. Иногда они идут вразрез. Но если мы будем закрывать глаза, то какой в этом порядок? Просто тишина кладбища.

Сергей Петрович пристально посмотрел на него. Усталые глаза будто что-то оценивали.

– Идеалист. Скоро тебя выбьют из седла. Но… – он тяжело вздохнул. – Ладно. Уговарил. Но только по мелочи, слышишь? По пьяным дебошам, по мелкому хулиганству, по карманникам-одиночкам. Никаких наркотиков, никаких серьезных краж, ничего, где пахнет большими деньгами или большими проблемами. Там свои пауки в банке дерутся, нам с тобой лезть – себе дороже. Звонить буду, если что. Без гарантий.

Фостер почувствовал слабый, но первый луч надежды.

– Спасибо, Сергей Петрович. Я ценю это.

– Не цени, – отрезал участковый, отталкиваясь от стены. – Просто знай правила игры. А то втянешь меня во что-нибудь… – он не договорил, махнул рукой. Он кивнул и, не прощаясь, растворился в темном проеме служебной двери.

Фостер остался один в наступающих сумерках.

Тем временем в отделе полиции №78 следователь Беннет Николай Сергеевич, 27 лет, просматривал входящие сообщения, механически отмечая в уме несостыковки. Его кабинет был эстетичен: голые стены цвета выцвевшей охры, металлический стол, заваленный стопками дел, старый компьютер с потрескавшейся клавиатурой. На пробковой доске – фотографии с мест преступлений, связанные между собой нитками и стикерами с пометками мелким, разборчивым почерком. Воздух был густым от сигаретного дыма, въевшегося в шторы, и едкого запаха пережженного кофе из вечно работающей эспрессо-машинки в углу. Шесть лет службы не сделали его циником, но научили видеть город не парадным фасадом, а его грязными подворотнями, скрытыми дворами и темными лестничными клетками. Он читал между строк рапортов, слышал недосказанное в словах свидетелей, чувствовал ложь, как изменение давления перед грозой.

Он как раз дописывал рапорт по делу о краже со взломом, когда в дверь, не постучав, вошел оперативник Завьялов.

– Николай Сергеич, по тому делу с нападением на инкассаторов. Вас начальник просит.

Беннет поднял взгляд. «То дело» было гвоздем его доски последние три месяца. Удалось выйти на исполнителя – рецидивиста по кличке «Молот». Его взяли с поличным, с оружием. Дело казалось железным.

– Что там?

– Не знаю. Срочно.

В кабинете начальника следственного отдела, подполковника Григорьева, пахло дорогим кожаным креслом и лавандовым освежителем. Григорьев, мужчина с аккуратной сединой на висках и непроницаемым лицом, просматривал документы.

– Садись, Беннет. По делу номер 347/у. По обвиняемому Степанову, он же «Молот». Материалы подготовлены к передаче в прокуратуру?

– Практически, товарищ подполковник. Остались формальности: заключение баллистики придет завтра, и можно отправлять.

Григорьев медленно отложил папку, сложил руки на столе.

– Отправлять не будем. Дело приостанавливается. Обвиняемый освобождается из-под стражи.

Слова повисли в воздухе, как удар тупым предметом. Беннет почувствовал, как кровь приливает к вискам.

– Прошу прощения? На каком основании? У нас его ДНК на маске, показания двух свидетелей, хотя и под давлением, признательные…

– Основания есть, – голос Григорьева был ровным, как лед. – В процессе предварительного следствия вскрылись существенные процедурные не точности. Нарушения при проведении опознания. Сомнительная чистота доказательной базы. Прокуратура дала указание переработать материалы, чтобы не было формальных поводов для сноса дела в суде.

Беннет встал, даже не заметив этого.

– Какие нарушения? Опознание проводил я лично, все по кодексу, с участием адвоката, которого он сам выбрал! Какие сомнения? Он «Молот»! Он заведует теме людьми с пушками и продаёт оружие!

– Сядь, Николай Сергеевич, – в голосе начальника прозвучала сталь. – Ты эмоционируешь. Решение принято не тобой. Твое дело – оформить постановление о приостановлении и отпустить человека. Сегодня.

– Товарищ подполковник, да он через неделю нового инкассатора грохнет! Или кого еще. Мы его три месяца ловили! Что я свидетелям скажу? Они уже боятся, как бы он не вышел!

– Со свидетелями поработают. Им разъяснят обстоятельства. А тебе я разъясняю обстоятельства службы, – Григорьев тоже встал, и его взгляд стал холодным и отстраненным. – Иногда нужно видеть картину шире, чем одно конкретное дело. Есть вопросы стратегического характера, оперативные соображения, которые не входят в твою компетенцию. Наше дело – обеспечивать законность. А законность требует безупречного оформления. Раз есть сомнения – нужно устранять сомнения. Понятно?

Это была откровенная ширма. «Стратегические соображения». «Оперативные соображения». Беннет знал этот язык. Это был язык сделок, язык «договоренностей», язык, на котором говорили, когда сверху шло указание «слить» дело.

– Понятно, – сквозь зубы выдавил Беннет. – То есть, он просто… выходит.

– Он освобождается в порядке, предусмотренном законом, из-за недостаточности доказательств на данном этапе – отчеканил Григорьев, садясь и снова беря в руки документы, явно давая понять, что разговор окончен. – Оформи все как положено. И, Беннет… не накручивай себя. Такое бывает. Это часть работы. Часть большой работы.

Беннет вышел из кабинета, плотно прикрыв дверь. В коридоре он остановился, уперся ладонями в холодные стены, пытаясь подавить волну ярости и беспомощности. Он снова увидел перед собой испуганное лицо кассира, видевшего дуло обреза. Услышал голос раненого инкассатора из больницы: «Вы его, гада, обязательно посадите?»

«Молот» выйдет сегодня вечером. И все в отделе будут делать вид, что так и надо. А через пару недель, когда случится новое дерзкое ограбление, все снова будут хвататься за головы и требовать результатов. И снова кто-то сверху решит, что «Молот» нужен на свободе больше, чем в тюрьме.

Беннет медленно выпрямился. Опыт научил его видеть грязные подворотни. Но хуже всего было понимать, что грязь эта проникает и сюда, в кабинеты с табличками «Следственный отдел», разъедая все изнутри тихо, без шума. И бороться с ней в одиночку, в рамках этих самых «правил» и «законности», которую ему только что так цинично процитировали, было все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой.

В тот вечер в отделе царила усталая, звенящая тишина после суеты дня. Беннет допивал третий стакан холодного кофе, пытаясь сосредоточиться на рапорте по делу «Молота», но мысли возвращались к бессмысленному разговору с Григорьевым. Каждое слово постановления об освобождении, которое он был вынужден подписать, жгло бумагу, как кислота.

В 23:45 тишину разорвал резкий звонок дежурного. Монотонный голос сообщил о задержании с поличным при сбыте марихуаны в одном из грязных дворов у Витебского вокзала. Обычная рутина. Но что-то – может, внутреннее напряжение, а может, наметанный глаз – заставило Беннета насторожиться. В последнее время мелкий наркотрафик в районе вокзала стал заметно активнее, слишком организованным для беспорядочной торговли одиночек. Чувствовалась чья-то твердая рука.

Он уже накидывал потрепанную кожаную куртку, когда из своего кабинета вышел подполковник Григорьев. Он был в пиджаке, словно тоже засиделся допоздна.

– Беннет? Ты куда?

– На вызов. У вокзала задержали с травкой. Поеду, посмотрю лично.

На лице Григорьева мелькнуло что-то – легкая тень, моментально сглаженная привычной маской начальственной озабоченности.

– Зачем тебе? Дежурная группа справится. У тебя и своих дел выше крыши. Вот по Степанову нужно все аккуратно упаковать, без сучка, без задоринки. Лучше займись этим.

Фраза «без сучка, без задоринки» прозвучала как издевательство. Беннет остановился, медленно застегивая молнию на куртке.

– Товарищ подполковник, с бумагами всё в порядке. А я хочу взглянуть на место. Последнее время там слишком активно. Может, потянутся ниточки к чему-то большему. Разве не это наша работа?

– Работа – выполнять поставленные задачи и не распыляться, – голос Григорьева стал суше. – Этот «задержанный с травкой» – шестерка, которого завтра же отпустят за незначительностью. А твое время стоит дороже. Останься, доработай бумаги. Пусть этим занимается оперативник на месте.

Но именно этот нажим, эта попытка мягко отстранить его, зажгли в Беннете упрямую искру. Почему начальнику так важно, чтобы он не поехал на рядовой, казалось бы, вызов? Неужели снова какая-то «большая игра» или «стратегические соображения», где правда и законность были лишь разменной монетой? Мысль о том, что это дело тоже могут «замять», запустить в круговорот формальных отписок, пока истинные хозяева положения останутся в тени, была невыносима.

– Бумаги никуда не денутся, товарищ подполковник, – сказал Беннет, стараясь, чтобы его тон звучал нейтрально и почтительно. – А на месте я буду через двадцать минут. Если это мелочь – составлю протокол и вернусь. Если же там есть что-то серьезнее… лучше увидеть своими глазами. Чтобы не было потом вопросов о «качестве первичной фиксации».

Между ними на секунду повисло напряженное молчание. Григорьев смотрел на него оценивающим, холодноватым взглядом, словно заново пересчитывал возможности этого слишком принципиального следователя.

– Настаиваешь? – наконец произнес подполковник.

– Просто считаю правильным сделать свою работу до конца, – парировал Беннет.

Григорьев медленно кивнул, его лицо снова стало непроницаемым.

– Как знаешь. Но помни об отчетности. И о приоритетах. Действуй строго по инструкции. Не создавай лишних сложностей.

– Так точно, – отчеканил Беннет, понимая, что это не пожелание, а приказ. «Не копай глубже, чем нужно».

Он вышел в ночной коридор, чувствуя на спине тяжелый взгляд начальника. Предостережение было ясным. Но именно оно убедило Беннета в правильности решения. Если Григорьев чего-то боится, значит, там, у вокзала, есть что-то, что стоит увидеть самому. Он не мог допустить, чтобы еще одно дело, пусть и маленькое, было разменяно в чьих-то темных играх.

Как только Беннет скрылся за дверью, подполковник Григорьев вернулся в свой кабинет. Дверь закрылась с тихим, но отчетливым щелчком. Он сел в кресло, несколько секунд сидел неподвижно, глядя на темный экран монитора, отражавший его собственное напряженное лицо. Затем он взял со дна ящика стола невзрачный кнопочный телефон, так называемую «балалайку». Набрал единственный сохраненный номер.

Звонок был принят практически мгновенно.

– Говори, – голос в трубке был спокойным, низким, без интонаций. Это был голос, привыкший отдавать приказы.

– Дело с тем парнем у вокзала… будет не так просто, – начал Григорьев, стараясь, чтобы его собственный голос не дрогнул. – На место выехал Беннет. Я не смог его остановить. Он упертый. Понял, что я пытаюсь отстранить его от дела.

На том конце провода наступила короткая пауза, такая густая, что Григорьеву показалось, будто он слышит тихое шипение эфира.

– Беннет становится проблемой, – наконец произнес голос. Его слова были размеренными – Если будет дальше совать свой нос куда не следует… убери его.

Ледяная волна прокатилась по спине Григорьева. Он сглотнул.

– Это… это следователь. Слишком заметно. Могут быть вопросы.

– Я не предлагаю, я приказываю. Ты мне служишь, а не полиции. Или ты забыл, что я могу сделать? – голос оставался спокойным, но каждое слово било точно в цель. – И кстати, ты освободил моего друга «Молота»?

– Да, – поспешно ответил Григорьев, чувствуя, как ладони становятся влажными. – Все оформлено. Он выйдет сегодня ночью, как ты и приказал.

– Хорошо, – в голосе прозвучало легкое удовлетворение, от которого стало еще страшнее. – И помни еще кое-что, Сергей Владимирович. Если у тебя возникнет мысль дать отпор или попробовать выйти из игры… я убью твою жену. И твою дочь. Медленно. Ты ведь знаешь, я не бросаю слов на ветер. Теперь иди и сделай так, чтобы эта проблема с любопытным следователем решилась. Сам или чужими руками. Мне все равно.

Щелчок отбоя прозвучал, как выстрел. Григорьев опустил трубку, его рука дрожала. Он сжал пальцы в кулак, чтобы остановить дрожь, и уставился в стену, за которой уже мчался к вокзалу человек, чья жизнь только что была оценена и приговорена.

Спускаясь по лестнице к служебной машине, он думал не о марихуане, а о том холодном расчете в глазах Григорьева. Город за окном автомобиля плыл в темноте, усеянной грязноватыми бликами фонарей.

Во дворе у Витебского вокзала, освещенном одним тусклым, мигающим фонарем, царила гнетущая атмосфера. Воздух пахл сыростью, мусором и страхом. Уже дежурил наряд: два оперативника в штатском, небрежно прислонившихся к патрульной машине. К холодной железной решетке детской площадки был грубо прижат худощавый парень лет девятнадцати. Его потрепанная куртка зацепилась за ржавую арматуру. Лицо было бледным, глаза, неестественно широко раскрытые, метались от лица к лицу, ловя хоть каплю понимания.

«Я ничего не продавал! Честно, клянусь!» – голос парня, сдавленный и хриплый, дрожал, вырываясь из перехваченного горла.

Беннет, подойдя, кивком отстранил одного из оперативников и сам встал перед задержанным. Он молча осмотрел место. Слишком чисто. Слишком стерильно для спонтанной задержки. Из кармана куртки Саши, как по сценарию, извлекли три аккуратных свертка в целлофане и пачку пятитысячных купюр. Без отпечатков, без следов упаковки. Слишком очевидно. Слишком по-идиотски для реальной торговли.

– Как тебя зовут? – спросил Беннет, наклонившись так, чтобы быть на одном уровне с парнем.

– Воронов… Саша. Я не виновен! Они меня подставили!

– Кто «они»?

Саша бросил испуганный взгляд на стоящих позади Беннета оперативников. Один из них, коренастый мужчина с бычьей шеей, Погодин, сделал едва заметное движение – поправил ремень. Саша содрогнулся.

– Не знаю… в балаклаве был. Голос глухой. Поклялся, что убьет, если кому-то скажу… – он замолчал, но в его глазах горело отчаянное желание рассказать больше.

Беннет понял это. Он сделал шаг ближе, заслонив парня от остальных своим телом.

– Саша, слушай меня внимательно. Ты что-то видел? Ты что-то знаешь? Скажи мне сейчас. Это твой шанс.

Глаза Саши наполнились слезами от беспомощности и желания выговориться. Он кивнул, почти неразличимо, и прошептал так тихо, что Беннет едва расслышал:

– Я… я видел его. Того, кто стал новой крышей города. У складов за вокзалом. Он разговаривал с человеком в пиджаке… давал ему деньги. А я… я просто мимо шел, мне дорога короче… Они меня заметили. Вот этот… – он мотнул головой в сторону оперативника Погодина, – …он ко мне подошел. Сказал, забудь, что видел и сунул этот пакет…

– Кого именно видел? Как он выглядел? – настойчиво, но тихо спросил Беннет.

– Высокий. В дорогом пальто. Лица не разглядел, но у него… у него на руке перстень, большой, с красным камнем. И голос… – Саша закрыл глаза, пытаясь вспомнить, – …тихий. Но так, что мурашки по коже. Он сказал… «убери свидетеля». Я думал, про меня…

В этот момент оперативник Погодин грубо вмешался, шагнув вперед.

– Николай Сергеич, чего его размазывать? Пойман с поличным, признается. Все ясно. Давайте уже в автозак, оформлять. Ночь на дворе.

– Не торопиться, – холодно парировал Беннет, не отводя взгляда от Саши. – Он только что начал давать важные показания. О человеке в пальто с перстнем. Ты слышал об этом, Погодин?

Лицо оперативника стало каменным.

– Бредни испуганного наркомана. Фантазии, чтобы отмазаться. Вы же опытный следователь, сами видите – классическая схема мелкого сбыта.

– А слишком чистые свертки? А новые купюры без единого отпечатка? Это тоже классика? – Беннет повернулся к нему. – Ты первым прибыл на место?

– Мы прибыли вместе, по вызову, – буркнул второй оперативник. – Все по регламенту.

Беннет почувствовал стену. Стену из отговорок, формальностей и лжи. Саша, видя, что его попытка рассказать терпит крах, снова впал в отчаяние.

– Я правду говорю! Он… тот, с перстнем, его все боятся! Говорят, его зовут Виктор… Виктор какой-то…

Погодин резко двинулся к Саше.

– Все, болтун, хватит нести чушь! – Он схватил парня за руку, чтобы оттащить к машине.

– Отставить! – рявкнул Беннет так, что оперативник невольно замер. – Я веду допрос на месте. Ты будешь выполнять мои распоряжения, а не наоборот. Понятно?

Наступило тяжелое молчание. Погодин отпустил Сашу, но его взгляд, полный ненависти и предупреждения, был красноречивее любых слов. Беннет понял все. Саша был не просто случайной жертвой. Его специально выбрали и подставили, чтобы обезвредить как нежелательного свидетеля. А оперативники, судя по всему, были частью этого плана. Задача была не раскрыть дело, а быстро и тихо «закрыть» парня, отправив его в систему, где с ним бы уже разобрались.

«Виктор…» – прошептал про себя Беннет, глядя на испуганного Сашу. Теперь у страха, царившего на улицах, появилось не только имя, но и примета – перстень с кроваво-красным камнем. И понимание того, что щупальца этого Виктора дотянулись уже и до его собственного отдела.

Беннет встретился взглядом с Сашей. В глазах парня была бездонная, животная мольба о спасении. Следователь понимал, что каждое лишнее слово сейчас может стоить парню жизни. Помочь ему по всем правилам, взять под защиту – значило вынести конфликт с Погодиным и его покровителями на открытый уровень. А это, в условиях сегодняшнего разговора с Григорьевым, было равноценно подписанию Саше смертного приговора прямо здесь, в этом дворе. Нужен был иной путь. Хитрая, рискованная игра.

Он наклонился, будто поправляя наручники, и его губы оказались в сантиметре от уха Саши. Его шепот был едва слышным, но твердым, как сталь:

– Молчи. Ничего больше не говори. Никому. Я тебе помогу. Но ты должен сделать всё, как я скажу. Доверься.

Он увидел, как в глазах Саши мелькнуло слабое недоумение, смешанное с крошечной искрой надежды. Парень едва заметно кивнул.

Затем Беннет резко выпрямился. Его лицо стало официальным и бесстрастным. Он повернулся к Погодину и сделал усталый жест рукой.

– Ладно. Хватит здесь театр устраивать. Показания записали, вещдоки изъяты. – Его голос звучал так, будто он уступил доводам оперативника. – Повезешь в отдел, оформим. Классика, да. Мелкий сбыт. Ночь на дворе, правда, зря время потратил.

На лице Погодина появилось выражение глуповатого удовлетворения. Он решил, что давление начальства подействовало, и строптивый следователь сдался.

– Правильно, Николай Сергеич. Нечего тут с ними церемониться. Я сам оформлю, всё честь по чести. Можете не беспокоиться.

– Нет, – сухо прервал его Беннет. – Я поеду с вами. Оформление все равно на мне, как на следователе, ведущем оперативный выезд. Да и посмотрю, чтобы всё было «без сучка, без задоринки», как учит начальство. – Он произнес последнюю фразу с едва уловимой, но для Погодина понятной иронией.

Оперативник нахмурился, но спорить не стал. «Главное – пацан в клетке, – вероятно, думал он. – А следователь пусть пишет свои бумажки».

Сашу грубо затолкали в салон патрульной машины. Беннет сел рядом с водителем. Всю дорогу до отдела он молчал, глядя в темное окно, но его мозг работал на пределе. Он должен был сделать две вещи: во-первых, формально, по всем правилам, оформить задержание, чтобы у Погодина и Григорьева не было формального повода для претензий. Во-вторых – и это было главное – найти способ передать информацию о Саше тому, кто действительно захочет его защитить. Тому, кто еще не был частью этой гнилой системы. Адвокату. Но как его найти? Сергея Петровича, участкового, он не мог просить – неизвестно, кому тот служит.

В отделе все прошло по накатанной. Беннет составил протокол задержания, поверхностно допросил Сашу как обвиняемого, дав тому понять взглядом: «Молчи». Он внес в протокол все «улики» и стандартные формулировки. Со стороны казалось, что он просто механически выполняет работу. Погодин, наблюдавший за этим, постепенно расслабился. Все шло по плану. Парня поместили в камеру временного содержания до решения суда об аресте.

Беннет вернулся в свой кабинет, закрыл дверь. Теперь ему нужен был «чистый» канал. Он вспомнил о молодом адвокате, о котором утром болтал один из следователей – мол, открылся какой-то энтузиаст на Моховой, наивный, берется за копеечные дела. Фамилия… Фостер. Да, Фостер.

Это был риск. Но другого выбора не было. Беннет нашел в общедоступном справочнике номер и адрес. Он не мог позвонить сам – его телефон могли прослушивать. Нужен был посредник. Им стала вахтерша тетя Катя, добрая женщина, которая всегда сочувствовала «несчастненьким». Беннет, сделав вид, что разбирает вещи задержанного, «случайно» оставил на ее стойке конверт, на котором был написан только адрес: «Моховая, адвокат Фостер». Больше ничего. Ни подписи, ни объяснений.

– Теть Кать, – сказал он, уже уходя, – если кто спросит про этого Воронова, скажи, что у него никого нет. Но… если вдруг мать придет или адвокат – передай им, что дело № такое-то такое-то. Пусть не теряют времени.

Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было что-то такое, что заставило пожилую женщину серьезно кивнуть.

– Поняла, Николай Сергеич. Без лишних разговоров.

Так, тонкой, почти невидимой нитью, Беннет связал судьбу Саши с человеком, о котором ничего не знал, кроме того, что тот, возможно, еще не научился не верить людям. А сам он, вернувшись к груде бумаг, сделал вид, что эта ночь для него закончилась. Внутри же буря только начиналась. Он подставил себя, пошел против системы, и теперь ему предстояло наблюдать за движением фигур на этой шахматной доске, где пешкой был невинный парень, а королями – люди вроде Виктора и, как он теперь подозревал, его собственный начальник.

В течение следующих двух недель Беннет раздвоился. Днем он был следователем Беннетом – слегка уставшим, слегка циничным, четко выполняющим указания. Он ходил на планерки, где Григорьев раздавал задания, кивал, когда тот говорил о «приоритетах» и «стратегических задачах». В кабинете он формально вел дело Воронова, не выказывая особого интереса, перекладывая бумаги с места на место. С коллегами он обсуждал футбол, жаловался на начальство как все, пил кофе из общей машины. Он стал мастером иллюзии нормальности.

«Ну что, Николай Сергеич, по тому делу с травкой у вокзала как?» – мог спросить кто-то из сослуживцев.

«Да так, – отмахивался Беннет, не отрываясь от монитора. – Мелкая сошка. Суд назначил, пускай адвокат развлекается. Не самое интересное дело в моей практике».

Он даже как-то «забыл» продлить срок содержания Саши под стражей, сделав вид, что у него завал, и парня перевели в СИЗО под более «надежный» присмотр – что было частью плана тех, кто его подставил. Беннет лишь развел руками: «Бюрократия, сам понимаешь».

Но ночью просыпался другой человек. Человек, которого грызла ярость и чувство беспомощности. Первым делом он нашел «левый» гараж на окраине города, в районе Ржевки. Через цепочку полуподпольных автомехаников, связанных с угонщиками, за наличные, без договоров, он купил старый, ничем не примечательный «ВАЗ-2109» чёрного цвета. Машина была чиста от баз, с перебитыми номерами на агрегатах. Идеальный призрак. В том же гараже, от пожилого «арматурщика» с трясущимися от алкоголя руками, он приобрел «ствол» – самодельный пистолет «Оса» без номера, холодный и тяжелый. Не оружие профессионала, но инструмент устрашения. Беннет спрятал его в тайнике под задним сиденьем машины.

Надев темную куртку с капюшоном и простую черную полумаску, скрывавшую нижнюю часть лица, он выезжал в промзоны и спальные районы. Он знал места, где тусовались «шестерки» и мелкие дилеры. Его методы были грубыми, но эффективными. Он не был полицейским в эти часы. Он был тенью, страхом, который настигал их из темноты.

Однажды ночью он загнал в тупик за забором стройки молодого парнишку, торговавшего «спайсом». Прижал его к бетонной стене, ствол под ребра.

– Кому сдаешь выручку? Кто твой верх?

– Отстань, мент! Я никого не знаю! -

Щелчок взведенного курка был красноречивее слов.

– Я не мент. Менты тебя в участок отвезут. А я здесь и сейчас тебя брошу в той бетономешалке. Говори. Последний раз спрашиваю.

Парень, обмочившись от страха, выпалил имя районного «смотрящего». Беннет нашел того «смотрящего» в его же квартире, вломившись через балкон. Тот был крупнее и злее.

– Ты кто такой?! Я тебя узнаю, а ты мне всю семью вырежешь!

– Меня не узнает никто. А твоя семья в безопасности, пока ты говоришь. Кто над тобой? Кто новый хозяин?

«Смотрящий» смеялся сквозь сломанную губу.

– Хозяин? Он тебя, придурок, сожрет с потрохами. Он не хозяин. Он… тень. Его боятся те, кого мы боимся.

– Имя.

– Не знаю имени. Слышал только… «Босс Рей». Больше ничего! Клянусь!

Босс Рей. Рей. Рейнольдс. Так, крупица, которая нечего не даëт.

Но самая показательная сцена произошла в полуразрушенном ангаре, где Беннет нашел одного из «беспредельщиков», старого вора в законе, ныне опустившегося до роли сторожа при подпольном цехе. Тот уже не боялся ни тюрьмы, ни смерти. Но когда Беннет, пригрозив расправой, спросил о новом порядке в городе, о том, кто собрал весь трафик в одни руки, в глазах старика появился не страх, а тот самый животный, первобытный ужас.

– Мальчик… в маске… – просипел он, глядя куда-то мимо Беннета, в темноту. – Ты играешь с огнем, который сожрет тебя и следов не оставит. Он тебя везде найдет. Даже здесь, в этой дыре. Его люди везде. В полиции, в суде… даже в церкви, может. Лучше отстань. Пока можешь. Имя его… имя его даже думать страшно.

Беннет настаивал. И тогда старик, понизив голос до шепота, словно боялся, что стены услышат, выдавил:

– Рейнольдс. Виктор Рейнольдс. И это все, что я скажу. Больше – убей, не скажу.

На следующий день этот старик исчез. Ангар стоял пустой. Будто его и не было.

А в отделе тем временем зрела официальная версия ночного кошмара. На одной из утренних планерок подполковник Григорьев, его лицо было озабоченным и серьезным, обратился к собравшимся следователям и операм.

– Коллеги, есть информация, которую нельзя игнорировать. В городе объявился новый элемент. Не бандит, не обычный преступник. Самозванец. Мститель в маске.

В зале повисло удивленное молчание. Беннет, стоя в конце стола, смотрел в свои записи, сохраняя бесстрастное выражение лица.

– По нашим данным, – продолжал Григорьев, – этот субъект действует с крайней жестокостью. Он похищает, избивает, применяет незаконные методы допроса к лицам, причастным, как он считает, к преступной деятельности. Фактически, занимается самосудом. – Он сделал паузу для значимости. -Но что самое опасное – он ставит под удар наши оперативные разработки, запугивает потенциальных свидетелей, сеет хаос. Его действия дестабилизируют обстановку в городе. И, что совершенно недопустимо, порочат честь мундира, так как некоторые из пострадавших заявляют, что нападавший… имел выучку и манеры сотрудника правоохранительных органов.

Взгляды некоторых коллег невольно скользнули по лицам соседей. Беннет почувствовал легкий холодок под лопатками, но не поднял глаз.

– В связи с этим, – голос Григорьева стал твердым и властным, – я получаю санкцию от вышестоящего руководства на приоритетную работу по этому направлению. Мы должны выявить и обезвредить этого «ночного мстителя» в кратчайшие сроки. Все силы, вся информация – на этот фронт. Я лично курирую операцию. И для начала… – он посмотрел прямо на Беннета, – …Беннет, я поручаю это дело тебе. Ты опытный, упертый. И, как мне кажется, после истории с «Молотом» у тебя есть мотивация проявить себя. Подготовь материалы, запроси у оперативников все данные, доложи о первых версиях. И даю добро на санкцию прокурора на задержание и арест по статье 203 «Самоуправство» с отягчающими. Этот психопат в маске должен быть в клетке. Быстро и тихо. Всем понятно?

В зале раздалось нестройное «Так точно». Беннет медленно поднял голову и встретился взглядом с Григорьевым. В глазах начальника он прочитал не просто приказ. Он прочитал вызов. И холодное, расчетливое знание. Это была ловушка, поставленная мастерски. Заставить его самого охотиться на самого себя. Или сдаться.

– Понял, товарищ подполковник, – ровным голосом ответил Беннет. – Займусь «ночным мстителем». Разработаю план.

Он вышел из кабинета с чувством, будто игра только что перешла на новый, смертельно опасный уровень. Теперь он был не только охотником в маске, но и официальной мишенью для самого себя. А где-то в тени, наблюдая за этой игрой, стоял человек по имени Виктор Рейнольдс, один только шепот о котором заставлял трепетать от ужаса даже отпетых негодяев.

пару дней назад телефон в офисе Фостера разорвал тишину резким, неприятным звонком. На том конце провода был тот самый хриплый голос.

– Фостер? Это Сергей Петрович. Слушай сюда. Есть пацан, Воронов Саша. Задержали у Витебского с наркотиками. Дело пахнет керосином, но… мать его в слезах. Они нищие. Адвоката по назначению ему – все равно что пулю в лоб. Ты хотел помогать? Вот твой шанс.

Фостер нахмурился, прижимая трубку к уху.

– Сергей Петрович, вы же сами говорили – никаких наркотиков. Ничего серьезного. А это…

– Я знаю, что говорил! – голос участкового сорвался на сиплый шепот. – Но тут… тут другое. Его, походу, внаглую подставили. Видел я этих оперативников, которые его вели – рожи, как у палачей. Мне секретарша намекнула… чтобы я тебе передал. Так что я ничего не знаю, понял? Делай, что хочешь. Но если ввяжешься – будь готов, что и тебя могут в грязь втоптать.

Щелчок в трубке. Фостер долго сидел, глядя на телефон. Это была либо ловушка, либо проверка. Или секретарша действительно хотела, чтобы он взялся за это дело. Он позвонил матери Саши. Ее голос, полный отчаяния и безнадежности, развеял последние сомнения. Он взялся за дело, зная, что гонорара не будет. Это было принципиально.

Встреча в СИЗО прошла в тесной, пропахшей дезинфекцией комнате. Саша Воронов, одетый в казенную робу, был похож на загнанного зверя. Его глаза метались, руки дрожали, он вздрагивал от каждого звука за дверью.

– Саша, меня зовут Леонид Фостер, я твой адвокат. Мне нужно услышать от тебя всю правду. Только правду.

– Правду? – парень горько усмехнулся, звук вышел сдавленным. – Кому она нужна, эта правда? Они меня убьют. Они уже сказали… если хоть слово на суде – конец. Мне в камере наговорили…

Фостер наклонился ближе, понизив голос.

– Саша, я здесь, чтобы тебя защитить. Но я не могу защищать воздух. Начни с начала. Что было в тот вечер?

– Я уже все говорил тому следователю… Беннету, кажется… – Саша украдкой посмотрел на дверь в углу комнаты, и снова опустил глаза. – Я ничего не продавал. Шел домой, через двор. Ко мне подошел мужик… в темной куртке, капюшон натянут. Сказал: «Держи, передашь человеку, который подойдет». Сунул пакет в карман. Я… я растерялся. Сказал, что деньги даст. А через минуту на меня уже бегут, кричат «Стоять, полиция!».

– Кто этот мужчина? Ты его раньше видел? Может, запомнил что-то?

– Нет… Нет, лица не видел. Капюшон, воротник поднят. Рост… средний. Голос… обычный. Ничего особенного. – Он замолчал. Саша врал Фостеру, не рассказал о том, что поведал Беннету, так как не знал стоит ли доверять адвокату.

– А почему ты не выбросил пакет, не отказался?

– Я… я испугался. Он так посмотрел… и убежал. А я замер. И потом… все случилось так быстро.

Фостер понял, что здесь и сейчас он не добьется большего. Саша был парализован страхом.

– Хорошо, Саша. Запомни: с этого момента ты не говоришь о деле НИКОМУ. Ни сокамерникам, ни надзирателям, ни другим следователям. Только со мной. И если тебе будут угрожать – любым способом дай мне знать. Мы будем бороться.

В глазах Саши не было веры, лишь покорность обреченного.

Расследование Фостера началось с места задержания. Двор у Витебского вокзала был унылым и грязным. Фостер, в своем единственном приличном костюме, чувствовал себя инородным телом. Он методично осмотрел каждый угол. И увидел ее – маленькую, пыльную камеру наблюдения на стене соседнего продуктового магазина. Не городскую, а частную.

Управляющая магазином сначала и слышать не хотела о записях.

– Какие записи? У нас камера для галочки, ничего не пишет.

– Я адвокат. По делу о подставном задержании. Если записи нет, мне придется ходатайствовать о проведении экспертизы на предмет умышленного уничтожения доказательств. Это будет долго, и магазин окажется в центре внимания полиции на месяцы.

Угроза бумажной волокиты подействовала. Ему дали посмотреть архив. Качество записи было отвратительным, изображение зернистым, снятое с большой высоты. Но на ней было видно, как Саша, действительно, одиноко стоял во дворе. К нему быстрым шагом подошел человек в темной, бесформенной куртке с капюшоном, наглухо застегнутой. Быстрый жест – и он что-то сунул парню в карман. Через какое-то время в кадр вбежали двое других людей и скрыли Сашу от обзора. Лицо человека в капюшоне разглядеть было абсолютно невозможно – ни черт, ни возраста. Он мог быть кем угодно, но доказать это не было ни малейшей возможности. Для суда эта запись была лишь подтверждением, что кто-то что-то передал Саше, но не более того.

Тогда Фостер пошел по квартирам. Это была изнурительная работа. Большинство дверей не открывали. Кто-то грубо посылал его. В одной из квартир на третьем этаже, окна которой как раз выходили во двор, его впустила пожилая женщина, Анна Семеновна. Ее квартирка пропахла лекарствами и одиночеством.

– Я видела, – сказала она тихо, попивая чай из граненой кружки. – Сидела у окна, бессонница. Видела, как того мальчишку… окружили. И видела я, как к нему перед этим подошел один тип. Быстро так, сунул что-то и убежал.

– Вы можете описать этого человека, Анна Семеновна?

Старушка покачала головой.

– Темно. И он… как будто знал, куда смотреть. Спиной ко всем окнам. Лица не видать. Но по походке… не хулиган какой-то. Собранный. Как военный или… милиционер. – Она испуганно оглянулась, будто сказала что-то страшное. – Я больше ничего не знаю. Писать ничего не буду. Мне жить здесь. Старушка скрыла тот факт, что так же видела как этот незнакомец, после передачи, снял кофту, штаны и маску. Под этим всем был офицер полиции Погодин. Она боялась, что за ней могут прийти, если она огласит эту информацию.

Фостер уговаривал ее почти час. Он объяснил, что показания могут спасти невиновного. В конце концов, дрожащей рукой, она написала простыми словами: «Я, такая-то, видела как неизвестный мужчина что-то передал парню, после чего того задержали. Подпись». Большего он добиться не смог. Никаких описаний «типа».

Работа с материалами дела, которые ему в итоге предоставили, вызывала оторопь. Протокол осмотра места происшествия был составлен скупо, будто его заполняли в спешке: не указаны точные координаты, не описаны потенциальные места укрытия или наблюдения. В протоколе личного досмотра не было ни одного свидетеля со стороны, кроме самих оперативников – Погодина и его напарника. Акт экспертизы вещественных доказательств был готов неаккуратно быстро, а сами «свертки» с наркотиком, как отметил Фостер в своем ходатайстве, были упакованы в идеально чистые, новые пакетики, без единой отпечатка пальца, кроме… нечеткого отпечатка самого Саши, сделанного, по версии защиты, когда пакет ему сунули в карман.

Каждый раз, запрашивая дополнительные экспертизы или действия, Фостер натыкался на стену. Следователь, формально ведущий дело, не Беннет, тот уже был отстранен под предлогом «загруженности по другим направлениям», отвечал формальными отписками: «не усматривается необходимости», «не имеет значения для дела». Было ясно: систему не интересует установление истины. Ее интересует быстрый и удобный приговор.

Фостер, однако, не сдавался. Он скрупулезно фиксировал каждое нарушение, каждую нестыковку. Он строил защиту не на доказательстве невиновности Саши, а на доказательстве процессуальной несостоятельности обвинения. Его стол был завален распечатками статей УПК, решениями Верховного суда по аналогичным делам. Он создавал фундамент для сноса дела в суде. Но понимал, что сносить будут не логику, а стену равнодушия и коррупции. И самой слабой, самой уязвимой точкой в этой стене был его собственный, перепуганный до полусмерти, клиент.

Суд по делу Саши Воронова начался в конце ноября в одном из районных судов Петербурга. Зал заседаний, выцветший и пропахший пылью и остывшим табаком, был почти пуст. На скамье подсудимых, за решеткой, сидел Саша, ссутулившись, стараясь не смотреть ни на кого. На прокурорских местах – молодой, слишком ухоженный и уверенный в себе помощник прокурора Иванов, с беглым, презрительным взглядом, скользящим по залу. Со стороны защиты – бледный Фостер Леонид Андреевич, сжимающий так крепко папку с документами, что костяшки пальцев побелели. На задней скамье, в тени у выхода, сидел Беннет, его лицо было непроницаемой маской наблюдения. В душе он всеми силами надеялся на то, что Фостер выйграет дело.

Судья – женщина лет шестидесяти с усталым, абсолютно бесстрастным лицом, похожим на восковую маску, – открыла заседание монотонным голосом. После оглашения формальностей, слово взял прокурор Иванов.

– Уважаемый суд, – начал он, расхаживая перед своим столом, – государственное обвинение считает вину подсудимого Воронова Александра полностью доказанной. Мы имеем классический и, увы, частый случай: мелкий, но от этого не менее общественно опасный сбыт наркотических средств. Обвинение основывается на неопровержимой совокупности доказательств. Во-первых, – он сделал театральную паузу, – задержание с поличным в момент совершения преступления, предусмотренного частью 1 статьи 228 Уголовного кодекса РФ. Во-вторых, собственноручные признательные показания подсудимого, данные в присутствии защитника по назначению в ходе первоначальных следственных действий. В-третьих, заключение химико-криминалистической экспертизы № 347/у, однозначно идентифицирующее изъятое вещество как тетрагидроканнабинол (марихуану). Никаких сомнений в причастности подсудимого не остается.

Фостер почувствовал, как в горле пересохло. Он поднялся, стараясь, чтобы его голос не дрогнул с первого слова.

– Уважаемый суд, защита полностью отрицает предъявленное обвинение и считает, что дело построено на грубейших нарушениях уголовно-процессуального закона, которые делают все собранные доказательства недопустимыми. В связи с этим, прежде чем перейти к существу обвинения, защита заявляет ходатайство.

Судья медленно перевела на него взгляд.

– Излагайте.

– Защита ходатайствует о приобщении к материалам уголовного дела и исследовании в судебном заседании записи с камеры наружного наблюдения, расположенной по адресу происшествия. Данная запись была получена защитой в порядке статьи 86 УПК РФ и имеет непосредственное отношение к установлению обстоятельств задержания.

Прокурор Иванов тут же вскочил.

– Протестую, уважаемый суд! Защита пытается ввести в дело сомнительные материалы, добытые с нарушением процедуры. Качество предоставленной записи, как указано в приложенной справке, крайне низкое. Идентификация лиц невозможна. Данная запись не имеет доказательственного значения и не соответствует критериям относимости и допустимости, установленным статьей 88 УПК РФ.

Фостер не отступил:

– Уважаемый суд, запись подтверждает ключевой тезис защиты: к подзащитному подошел неизвестный и что-то передал. Это прямо опровергает версию обвинения о «сделке», которую якобы наблюдали оперативники. Вопрос качества касается не относимости, а оценки доказательств, что является прерогативой суда. Мы также готовы предоставить для консультации специалиста в области видео-технической экспертизы.

Судья, помолчав, постучала карандашом по столу.

– Ходатайство удовлетворяется. Запись приобщается к материалам дела, флеш-накопитель опечатывается в конверт №1 вещественных доказательств. Возражения прокурора отклоняются. Суд примет качество записи во внимание при оценке.

Это была первая, крошечная победа. Фостер продолжил, чувствуя, как адреналин начинает придавать сил.

– Защита также обращает внимание суда на письменные показания гражданки А.С. Мироновой, проживающей в доме напротив. Она также подтверждает факт передачи неизвестным лицом какого-то предмета подсудимому непосредственно перед задержанием. Данные показания были приобщены к делу на стадии предварительного следствия, но, как видно из протокола, детально не проверялись.

Прокурор махнул рукой:

– Показания лица, не являющегося очевидцем самой «сделки», а лишь наблюдающей часть эпизода из окна, в темноте, не могут опровергнуть совокупность прямых улик.

Ключевым моментом стал вызов и перекрестный допрос свидетеля обвинения – старшего оперуполномоченного отдела полиции Погодина. Тот вошел в зал разваленной, уверенной походкой, сел, откинувшись на спинку стула. Его взгляд, скользнувший по Фостеру, был откровенно наглым и насмешливым.

Прокурор задал наводящие вопросы, и Погодин, как по учебнику, изложил версию: информация о готовящемся сбыте, наружное наблюдение, лицезрение передачи пакета и денег, задержание.

Фостер встал для перекрестного допроса. Сердце колотилось, но голос звучал четко.

– Свидетель Погодин, вы утверждаете, что вели наружное наблюдение за подсудимым. Ваши действия в рамках ОРМ (оперативно-розыскных мероприятий) были санкционированы?

– Да. Было устное указание руководителя.

– То есть, вы не оформляли рапорт о проведении ОРМ, не составляли схему расположения, не фиксировали в оперативных документах ход наблюдения?

– Устное указание было достаточно. Ситуация была оперативной.

– По вашему мнению, достаточно. Однако, в соответствии с ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности» и ведомственными инструкциями, результаты ОРМ, служащие основанием для задержания, должны быть задокументированы. Где эти документы?

– Их нет. Мы действовали по ситуации, – голос Погодина стал жестче.

– «По ситуации». Перейдем к протоколу осмотра места происшествия, который вы составляли. Обращаю ваше внимание на план-схему. На ней не указаны окна жилых домов №3 и №5 по Загородному проспекту, из которых в ночь задержания открывался прямой визуальный контакт с местом. Почему?

Погодин слегка замешкался.

– Эти детали не имели значения для фиксации.

– Не имели значения? Или вы не хотели, чтобы кто-то из жителей этих окон, потенциальных свидетелей, был опрошен? Вы их опрашивали?

– Нет. Не видели в этом необходимости.

– А видели ли вы в необходимости привлечь понятых при личном обыске подсудимого, как того требует статья 184 УПК РФ? В протоколе в графе «Понятые» стоят прочерки.

– Была оперативная необходимость. Подсудимый мог уничтожить улики.

– То есть, вы в очередной раз пренебрегли процедурой, гарантирующей чистоту получения доказательств, – голос Фостера окреп. Он чувствовал, как судья перестала смотреть в бумаги и внимательно слушает. – Перейдем к вещественным доказательствам. Пакет №1 с предположительно наркотическим веществом. Согласно акту осмотра, он был изъят вами и передан в отдел. Кто его опечатал?

– Я. На месте.

– Сразу? В протоколе указано, что с момента изъятия до опечатывания и регистрации в качестве вещественного доказательства прошло три часа. Где находился пакет все это время? Кто имел к нему доступ? Где соблюдение непрерывной цепочки улик?

Прокурор Иванов вскочил, красный от гнева:

– Протестую, уважаемый суд! Защита использует перекрестный допрос не для выяснения обстоятельств, а для спекуляций и наведения тени на офицера! Он пытается очернить работу сотрудников полиции, которые рисковали, задерживая преступника!

Судья подняла руку.

– Протест отчасти обоснован. Господин Фостер, задавайте конкретные вопросы, а не делайте выводы.

– Спасибо, ваша честь. Конкретный вопрос: можете ли вы, свидетель Погодин, гарантировать, что в течение этих трех часов в пакет не могли быть подброшены наркотические вещества или, наоборот, изъяты оттуда?

– Объект был под постоянным контролем, – сквозь зубы процедил Погодин, но его уверенность дала трещину.

Фостер не отпускал. Он обрушился на протокол допроса Саши, составленный в ночь задержания, указав на стандартные, «шаблонные» фразы, которые не мог употреблять перепуганный парень. Он цитировал пункт 1 Постановления Пленума ВС РФ № 19, указывая на необходимость особой тщательности проверки доказательств по делам о наркотиках. Он указывал на отсутствие в деле результатов дактилоскопической экспертизы купюр и пакетов, которая могла бы подтвердить или опровергнуть контакт Саши с деньгами.

С каждым его аргументом, подкрепленным ссылкой на кодекс или решение Верховного суда, прокурор Иванов хмурился все больше. Погодин сидел, стиснув челюсти, его наглый взгляд сменился злым, пристальным. Беннет на задней скамье едва сдерживал улыбку.

Когда Фостер закончил, в зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера судьи. Она удалилась в совещательную комнату на несколько долгих часов. Фостер не мог сидеть, он ходил по пустому коридору, кусая губу. Он сделал все, что мог. Но суд – это лотерея, где закон часто проигрывает административному ресурсу.

Когда судья вернулась и начала монотонно зачитывать резолютивную часть, Фостер почти не дышал.

«…руководствуясь статьями 302, 307 УПК РФ, суд находит в действиях подсудимого Воронова состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 228 УК РФ, не усматривает на основании п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ уголовное дело прекращаетьс… подсудимого приговаривают к двум годам исправительных работ, и полностью оправдывают…»

Саша ахнул и разрыдался, уткнувшись лицом в решетку. Его мать, сидевшая в зале, утонула в беззвучных рыданиях. Фостер ощутил головокружительную волну облегчения и триумфа. Он выиграл. Закон сработал.

Он не видел, как Беннет, не дожидаясь конца формальностей, вышел из зала, его лицо было напряженным. И уж точно не мог знать, что в тот самый момент в кабинете Григорьева звонил телефон, и голос Виктора Рейнольдса произносил ледяным тоном: «Этот адвокат… и этот следователь. Они оба стали проблемой. Позаботься о парне в камере. А с ними… мы разберемся отдельно».

День суда. Поздний вечер. Кабинет подполковника Григорьева.

Он не смотрел на Погодина, стоящего навытяжку, а вертел в руках дорогую шариковую ручку.

– Решение суда известно. Оправдан. Формальности. Выходит завтра утром.

Погодин молчал, ожидая продолжения.

– Он выйдет, – Григорьев наконец поднял глаза. В них не было ни злобы, ни волнения. Только холодный расчет. – И начнет болтать. Адвокат этот, Фостер, его уже на крючок поймал. Дал надежду. Такие, получив надежду, начинают вспоминать детали. Могут вспомнить и то, чего вспоминать не следует. Например про Виктора

– Так он же молчал как партизан, – пробурчал Погодин.

– Молчал, когда был в клетке. А на свободе, с адвокатом-идеалистом за спиной? Это не риск, Погодин. Это прямая угроза оперативной обстановке и… нашему общему благополучию. Ты же понимаешь, о каком «благополучии» речь. О Викторе.

Погодин побледнел. Одно упоминание Рейнольдса действовало безотказно.

– Что прикажете, товарищ подполковник?

– Камера временного содержания. Он там до утра. Ты дежуришь. Стандартная процедура. Сделай так, чтобы процедура стала… окончательной. Без свидетелей. Без шума. Самоубийство. Оправданный, не вынес позора. Все поймут. Все захотят понять.

Григорьев откинулся в кресле.

– Это приказ?

– Это – необходимость. И твой шанс закрыть все хвосты. Аккуратно.

Этой же ночью. Камера временного содержания. Саша, несмотря на оправдательный приговор, был в камере один. Эйфория сменилась нервной дрожью. Он ждал утра, чтобы выйти на свободу и… боялся этой свободы. Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. В глазке на мгновение мелькнула тень. Дверь открылась без стука.

Вошел Погодин. Один. В руках у него была не папка с документами на освобождение, а сверток в полиэтилене.

Саша понял, что дело не чисто. Он прекрасно помнил как Погодин дал ему тот самый свёрток, прекрасно помнил, что Погодин заодно с Виктором. Но страх сковал его, Саша надеялся, что Погодин не знает.

– Встать. Осмотр камеры, – его голос был глухим, лишенным интонаций.

Саша беспомощно поднялся. Он хотел что-то сказать, спросить про документы, но взгляд Погодина остановил его. Это был взгляд на вещь.

– Руки за спину.

Саша повиновался. В следующее мгновение он почувствовал острую боль в шее – удар резиновой дубинкой по гортани. Он захрипел, не в силах крикнуть, и рухнул на колени. Погодин действовал с пугающей, выверенной жестокостью. Он надел латексные перчатки, достал из свертка полосу ткани, оторванную от казенной простыни. Одним движением, используя вес и силу, он накинул петлю на шею еще живого, задыхающегося Саши, и, упираясь коленом ему в спину, начал душить. Это не было повешение. Это было удушение с последующей инсценировкой. Саша бился в судорогах, его ноги стучали по бетонному полу, руки пытались схватить петлю – отчего на запястьях и предплечьях остались характерные синяки-ссадины. Погодин ждал, пока тело обмякнет.

Затем началась работа. Он протер пол, убрал следы борьбы. Поднял безжизненное тело, закинул петлю за перекладину решетки, на которую крепилась старая перегородка. Придал телу видимость повесившегося. Аккуратно положил под ноги табуретку, которую потом можно было «случайно» задеть. Осмотрелся. Все чисто. Только в воздухе висела тяжелая тишина и запах свежей смерти. Погодин вышел, заперев дверь. В журнале дежурного он сделал запись: «03:00 – проведен плановый обход. Задержанный Воронов А.С. обнаружен повесившимся на простыне в камере №3. Медикам и начальству сообщено».

В пять утра Беннет стоял на пороге, вдыхая тошнотворный микс хлорки, старого страха и нового, резкого запаха смерти. Свет от люминесцентной лампы выхватывал жуткие детали: неестественно вывернутое тело, снятое с перекладины и уложенное на носилки; синеватое лицо Саши; и главное – те самые синяки на его руках. Следы захвата, борьбы, а не отчаянного хватания за петлю.

Рядом, развалясь, стоял Погодин. Он «давал показания» прибывшему следователю из отдела собственной безопасности МВД, но его взгляд, встретившись с взглядом Беннета, был пустым и холодным. В нем читалось не потрясение, не даже профессиональная отстраненность, а спокойная, почти насмешливая уверенность. «Что ты сделаешь?» – словно говорили эти глаза.

Начальник оперативной службы, тоже вызванный на место, тяжело вздыхал:

– Ну что, яснее ясного. Парень не вынес позора. Оправдали, а совесть заела. Бывает. Трагедия, конечно, но… что поделаешь.

Следователь ОСБ кивал, листая журнал:

– Никаких нарушений режима со стороны дежурного не усматривается. Обход по графику, все зафиксировано. Чистое самоубийство.

– Конечно, самоубийство, – проговорил Григорьев, появившись в дверях камеры. Он был в идеально отглаженной форме, будто только что пришел на службу, а не был разбужен среди ночи. Его взгляд скользнул по Беннету. – Печальный инцидент. Но, к сожалению, в нашей работе такое случается. Оформите все как положено, Беннет. Акты, протокол осмотра. Закройте дело.

Все говорили об очевидном. Все были готовы принять эту чудовищную, удобную ложь за истину. Беннет смотрел на бесстрастное лицо Григорьева, на самодовольную маску Погодина, на покорные спины коллег. Он слышал в ушах хриплый шепот Саши во дворе: «Они меня подставили!» И видел его слезы в зале суда, когда тот услышал слово «оправдан».

В этот момент в нем что-то переломилось окончательно и бесповоротно. Огромный внутренний замок, удерживающий его в рамках системы, закона, устава, сломался с тихим, ледяным звоном. Гнев, отчаяние и чувство полной беспомощности сплавились в одно – в стальную, неумолимую решимость.

Он понял, что его ночные вылазки в маске, его нелегальное расследование – это не отклонение от пути. Это и был единственно верный путь. Закон, который он присягал защищать, стал здесь орудием убийц. Система, в которой он служил, была частью преступления. Бороться с этим, оставаясь в рамках правил, было невозможно. Это было все равно что пытаться тушить пожар бензином.

Он молча кивнул Григорьеву, взял блокнот для составления протокола. Его лицо стало таким же бесстрастным, как у судьи на процессе. Но внутри уже бушевала иная буря. Буря мщения. Если закон бессилен защитить невинных, значит, ему нужна иная сила. Если система покрывает убийц, значит, эту систему надо сломать. И он знал, с чего начнет. У него теперь было имя – Виктор Рейнольдс. И было понимание, что следующей ночью «ночной мститель» выйдет на охоту не для того, чтобы запугать мелких дилеров. Он выйдет, чтобы найти правду. Или снести тех, кто эту правду похоронил в камере вместе с телом Саши Воронова. Он переступил черту. И назад дороги не было.