Читать книгу Питерские улочки - - Страница 3

Петербургское утро ворвалось в комнату не светом, а скорее, грязновато-серым свечением, которое с трудом продиралось сквозь слой пыли и зимних подтеков на стекле. Луч, упрямый и назойливый, лег прямо на веки Фостера, заставив его застонать и повернуться к стене. Но сна уже не было. Последние дни он работал на пределе сил, спасая Сашу.

Он лежал, не открывая глаз, слушая, как за стеной соседи начинают свой день: скрипнула водопроводная колонка, захлопнулась дверь, завелась с перегаром старая «Лада». Каждое утро одно и то же. Он медленно поднялся с дивана, который служил ему кроватью. Спина ныла от неудобной ночи. Утренние процедуры начались с автомата, без участия сознания.

Маленькая кухня, заставленная посудой со вчерашнего ужина. Он включил старенький электрочайник. Пока вода закипала, он стоял, уставясь в бежевые обои с пятнами от влаги, пальцами растирая виски, пытаясь разогнать тяжелые мысли о Саше, о его матери, о пустом зале суда, который теперь казался ему трибуной правосудия.

В ванной комнате, где ржавел стык между ванной и стеной, он щедро плеснул ледяной воды в лицо. Вода стекала по щетине, которую он уже несколько дней не брил. В зеркале на него смотрел человек, который смог спасти жизнь человеку. Почистил зубы жесткими, почти агрессивными движениями, будто хотел счистить с себя привкус этой недели.

Одежда была выбрана бессознательно: чуть помятая, но чистая белая рубашка, темные брюки, простой пиджак. Все это висело на спинке стула, готовое к выходу, еще со вчерашнего дня. Он натянул все это, не глядя, не поправляя складки. Единственным осознанным жестом было потянуться к верхней полке шкафа и достать коробку. В ней лежали галстук и запонки – подарок на окончание университета. Он взял галстук и запонки, одевая их также бессознательно из-за тяжести недели.

Чай он допил уже на ходу, обжигая губы, не чувствуя вкуса. Ключ, кошелек, телефон. Механическая проверка карманов. Выход из квартиры сопровождался глухим щелчко замка.

В офисе на Моховой царил не просто беспорядок. Это был хаос, материальное воплощение его внутреннего состояния. Центром вселенной был стол. На нем горой лежали папки: одни – с делами, которые он откладывал, другие – пустые, в ожидании дел, которые так и не приходили. Между ними, как острова в океане бумаг, стояли пустые картонные стаканчики из соседней кофейни с засохшими на дне коричневыми разводами. Обертка от шоколадки, несколько ручек без колпачков, стопка свежих, неразобранных счетов и официальных уведомлений из МФЦ и налоговой.

Фостер сел, и тишина офиса, нарушаемая лишь гудением системного блока, навалилась на него всей своей тяжестью. Он должен был что-то делать. Хоть что-то. Начать с малого. Разобрать этот стол. Упорядочить хаос. Может, тогда и в голове прояснится.

Он вздохнул, глубоко, будто готовясь к погружению, и начал. Механически, почти с отвращением, он стал сортировать бумаги. Квитанции за аренду – в одну стопку. Рекламные листовки из юридических изданий «Повысьте свой статус!», «Семинар по налоговому праву!» – прямиком в мусорную корзину. Официальные уведомления – во вторую стопку, на «потом». Его пальцы, привыкшие листать кодексы, сейчас казались неуклюжими и медленными.

И вдруг, под стопкой счетов за конец сентября, его пальцы наткнулись на что-то иное. Конверт. Простой, белый, дешевый конверт формата А5. Без марки. Без штампа. Без обратного адреса. Только его имя, фамилия и адрес: “Моховая, адвокат Фостер” Ничего лишнего. Анонимность была абсолютной и от этого леденящей.

Сердце Фостера, до этого бившееся ровно и устало, сделало один тяжелый, гулкий удар где-то в области горла. Внутренний трепет, холодная волна предчувствия, пробежала по спине. Кто? Зачем? Почему здесь, среди его беспорядка? Он помнил, что как-то получил его по почте, но из-за суматохи бросил его на стол и забыл.

Он медленно, почти боясь, вскрыл конверт канцелярским ножом. Внутри лежали три листа бумаги, сложенные втрое. Бумага была обычной, офисной, чуть мятая по краям, как будто ее долго носили в кармане. И почерк… Это был не машинный текст. Это были живые, торопливые, неровные строчки, выведенные шариковой ручкой, которая иногда рвала бумагу от нажима. Почерк молодого, испуганного человека. Узнаваемый почерк. Сашин почерк.

Фостер замер, и время вокруг него словно замедлилось. Шум улицы за окном приглушился. Он начал читать, и с каждой строчкой воздух в комнате становился гуще и холоднее.

«Я, Воронов Александр, даю эти показания добровольно. Боюсь, что со мной что-то случится, поэтому пишу это…»

Текст был сырым, эмоциональным, полным страха, но от этого только более убедительным. Это не были отшлифованные юридические формулировки. Это была исповедь. Саша описывал не абстрактного «человека в капюшоне», а давал детали, которые Фостер тщетно пытался вытянуть из него в СИЗО: «…рост примерно как у следователя Беннета, но шире в плечах. Коренастый. Когда он поворачивался, я видел на шее, над воротником, темную родинку, размером с горошину. Голос у него хриплый, грубый, как будто горло простужено. Он сказал мне: "Стоять смирно, щенок, и ждать".»

И далее, самое страшное, то, что Саша так и не сказал вслух: «В автозаке, когда нас везли, он сел рядом со мной. Больше никого рядом не было. Он наклонился так близко, что я чувствовал запах табака и чего-то кислого… и прошипел прямо в ухо: "Заткнись навсегда. Если жизнь дорога. Забудь, что видел. Хозяин Рей не прощает болтунов. Он видит всех". Я даже дышать боялся.»

И в конце, словно выдох, записанная главная тайна, причина всей этой жестокой машины подставы: «А хозяина я видел раньше, у старых складов за вокзалом. Он выходил из черной машины. Очень высокий. В длинном, как в кино, светлом пальто. На руке, когда он поправлял перчатку, блеснул перстень. С большим красным камнем, как кровь. Он разговаривал с криминальным главой района. Они о чем-то договаривались. Я случайно увидел. Думал, они меня не заметили. Видимо, заметили…»

Фостер дочитал последнюю строчку. Листки выскользнули из его ослабевших пальцев и мягко упали на стол, поверх разобранных счетов. В ушах стоял звон. Комната поплыла.

– Боже правый… – вырвался у него хриплый, сдавленный шепот. Не молитва, а стон полного осознания.

Он держал в руках не просто оправдание. Он держал разоблачение. Именное, детальное, смертельно опасное разоблачение коррумпированного оперативника Погодина, старого крышу района и намек на того, кто стоит за ним – на «хозяина Рея». Это было оружие. Но в руках Фостера, в его уязвимом положении, это было также и смертным приговором для самого Саши, если бы эти сведения стали известны тем, о ком в них шла речь.

Его взгляд упал на пустой конверт. Анонимный отправитель. Тот, кто рискнул, чтобы правда вышла наружу. В его пересохшем горле мелькнула догадка, почти невероятная: Следователь Беннет. Тот самый усталый, циничный следователь, который в суде смотрел на него беззлобно. Тот, кто, возможно, тоже видел эту ложь, но был связан по рукам. Тот, кто мог иметь доступ к вещам Саши… или мог получить эти показания иным, нелегальным путем.

Но сейчас это не имело значения. Значение имело только одно: у него на руках была правда, за которую могли убили парня. И он, Леонид Фостер, должен был теперь решить, что с этой правдой делать. Страх и чувство чудовищной ответственности сдавили его грудь так, что стало трудно дышать.

Фостер вылетел из своего офиса, не замечая, как хлопнул дверью. На улице он почти бежал, сжимая в кармане пальто свернутые в трубку листы. Бумага казалась раскаленной, жегшей ему бедро через ткань. Мысли метались, как перепуганные птицы: «Нужно его увидеть. Сейчас же. Объяснить, что эти показания у меня. Что он в еще большей опасности. Увезти его отсюда, спрятать, хоть к матери, хоть черт знает куда…»

Он влетел в знакомое здание отдела полиции на Литейном, с размаху толкнув тяжелую дверь. В сердце стучало: «Поздно, уже поздно», но он гнал эту мысль прочь.

За стойкой вахты, как и всегда в это время, сидела тетя Катя. Она методично пережевывала бутерброд с колбасой, глядя на маленький транзисторный радиоприемник, из которого тихо лилась какая-то попса. Увидев вбежавшего Фостера, она замедлила жевание, ее круглое, доброе лицо омрачилось. Она тяжело, со свистом, выдохнула и опустила глаза, отодвигая тарелку.

– Леонид Андреевич… – начала она голосом, в котором не было обычной простодушной бодрости. – Вы за своим-то? За оправданным?

– Да, Катерина Ивановна, – Фостер попытался взять себя в руки, но его голос все равно сорвался на высокой, нервной ноте. – Мне срочно, критически нужно увидеть Воронова. Прямо сейчас. Это вопрос… это вопрос жизни.

Тетя Катя медленно покачала головой. В ее влажных, немного выцветших глазах внезапно блеснула непрошенная слеза. Она смахнула ее тыльной стороной ладони, грубо, по-мужски.

– Не увидите вы его больше, родной. В расход его списали. Окончательно. Ночью-то… накричались они тут, сирены, скорая. Пацан твой… в камере… повесился. На простыне. Говорят, самоубийство оформили. Что, мол, не вынес, что оправдали, совесть замучила. Чушь собачья, я-то знаю…

Мир для Фостера не просто поплыл – он рухнул, провалился куда-то в беззвучную, ледяную пустоту. Он инстинктивно схватился за холодный пластик стойки, чтобы не упасть. Голос его стал чужим, глухим:

– Самоубийство? Это… это невозможно, Катерина Ивановна! Он ждал утра! Ждал свободы! Он… он боялся, но хотел жить!

– Я что знаю, то пою, – прошептала старушка, наклоняясь к нему через стойку, ее дыхание пахло чаем и хлебом. – Дежурным по камерам был Погодин, тот самый, что его и паковал. Он всё и замел. Протокол осмотра, акт – всё как по писаному. Чистое самоубийство, рапорт написал. Начальство уже кивнуло, закрывать велели. Тишь да гладь.

Она оглянулась на пустой коридор, затем снова пристально посмотрела на Фостера.

– Тебя, кстати, вчера вечером какой-то мужчина спрашивал. Не по форме, понимаешь? Не по делу, а так… Приметил. В гражданке, но по стойке – не свой, мусор. Строгий такой, холодный. Глаза пустые. Оглядел тут все, будто прочесывал местность, спросил, не заходил ли адвокат Фостер. Я сказала, нет. Он постоял, засек выходы, и ушел. Будто на хвост тебя сесть хотел. Звали его толи Волков, то ли Вилков, то ли ещё как.

Каждое ее словечко из полицейского жаргона – «в расход», «паковал», «замел», «прочесывал», «засек», «на хвост» – било по Фостеру, как молотком, вгоняя ужасную реальность глубже в сознание. Это был не официальный язык, а язык кухонь и коридоров, язык правды, лишенной всяких прикрас.

– Погодин… и этот человек… – Фостер с трудом выговорил.

– Два сапога пара, – кивнула тетя Катя многозначительно. – Ты, Лёнька, смотри у меня. Ты им поперек дороги встал. Они этого не любят. Теперь ты у них на карандаше. Бегай тише, воды не мути, а то и тебя под чистую вынесут, как твоего пацана. И бумажки эти… – она мельком кивнула на его карман, откуда торчал край конверта, – прячь надежнее. Это не бумажки, это патроны. И в тебя из них стрелять могут.

Фостер больше не мог там находиться. Запах казенной столовой, медикаментов и страха стал невыносим. Он оттолкнулся от стойки, кивнул тете Кате, которая смотрела на него с беспомощной жалостью, и, почти не видя дороги, выскочил на улицу.

Холодный октябрьский ветер, несущий с Невы ледяную сырость, ударил ему в лицо, но не смог пронять до живого, не развеял то жуткое, ватное онемение, что сковало его изнутри. Он стоял, прислонившись к шершавой стене здания, и давился рыданиями, которые не могли вырваться наружу.

Мысли были ясны и невыносимы: «Я подписал ему смертный приговор. Своим рвением, своей верой в закон. Они увидели во мне угрозу, а в нем – слабое звено. И устранили. А я… я даже не успел ему показать, что у меня есть его слова. Что его правда не умерла.»

А теперь у него на руках были не просто показания. У него были доказательства убийства. Улики, указывающие прямо на Погодина и на того, кто стоит за ним. Но эти улики были отравлены. Они были пропитаны кровью Саши. И чувство вины, смешанное с яростью и леденящим страхом, сдавило его горло так, что он едва мог дышать. Он сжал в кармане кулак так, что бумага хрустнула. «Патроны» – как сказала тетя Катя. Теперь ему предстояло решить: спрятать эти патроны, чтобы спастись самому, или зарядить ими оружие, чтобы выстрелить в тех, кто все это устроил. И второй путь вел прямиком в темноту, откуда только что ушел «строгий мужчина» и где на него уже, возможно, готовили новый самовыпел.

Той же ночью Беннет, затянутый в темный трикотаж и в черной полумаске, давил на газ своего чëрного «ВАЗа». Гнев после смерти Саши жёг его изнутри. Он искал любую зацепку, любой след, ведущий к Погодину или его покровителям. На одной из темных, безлюдных улиц Петроградской стороны. Внезапно его взгляд, выхватывающий из темноты каждое движение, зацепился за сцену у подворотни на одной из безлюдных улочек. Двое, по виду местные гопники, прижали к стене девушку. Один вырывал сумку, другой держал ее за плечи. А третий, постарше, с каменным лицом, стоял в стороне, выполняя роль наблюдателя и, вероятно, подстраховки. Девушка молча, отчаянно сопротивлялась – не кричала, а билась, что было еще хуже.

Инстинкт следователя зашептал холодно и рационально: «Не твое дело. Обычный грабеж. Отвлечешься, потеряешь наводку. Позвони в 02 и проезжай мимо. Цель важнее». Но он уже видел в ее замерших от ужаса широких глазах отражение глаз Саши Воронова – того же бессильного ужаса перед несправедливой жестокостью. Рациональность сгорела в одно мгновение, сожженная накопившейся яростью.

Он резко свернул в тень арки, заглушил двигатель. Действовал на автопилоте, но этот автопилот был отточен годами службы. Проверил, не заедает ли кобура с самодельной «Осой» под мышкой. Натянул капюшон. Вышел бесшумно.

Подойдя сзади к группе, он не кричал. Его голос прозвучал низко, сдавленно, но с той неоспоримой интонацией приказа, которую узнает любой, кто когда-либо его боялся:

– Отойти от нее. Руки на стену. Быстро.

Парни вздрогнули, обернулись. Увидели неясную фигуру в темном и ствол в руке. Грабитель с сумкой замер в нерешительности. Но наблюдатель, тот самый третий, не замешкался. Пока внимание всех было приковано к Беннету и пистолету, он резко рванул сбоку, не в лоб, а по дуге. Его движение было не пьяным и не уличным – быстрым и точным. Удар ребром ладони по лучезапястному суставу Беннета был мастерским. Пистолет с противным металлическим лязгом отлетел в сторону и закатился под помойный бак.

– Бери его! – крикнул наблюдатель, и два гопника опомнились.

Когда первый парень кинулся на него с размаху, Беннет сделал короткий шаг в сторону, пропуская инерцию, и нанес удар основанием ладони снизу вверх по подбородку, тут же захватив запястье и проводя болевой прием на кисть с переводом противника на землю. Тот с хрипом рухнул на колени.

Второй, видя это, выхватил из-за пояса заточку. Беннет отскочил, оценивая дистанцию. Наблюдатель бросился поднимать пистолет. Нужно было действовать быстро. Когда парень с заточкой сделал выпад, Беннет блокировал руку с оружием предплечьем изнутри наружу, немедленно наступил на стопу нападающего, ограничив его подвижность, и нанес два коротких, жестких удара локтем в солнечное сплетение. Парень сложился пополам, заточка звякнула об асфальт.

Но наблюдатель уже поднял «Осу». Беннет рванулся к нему, но тот, не целясь, выстрелил в воздух для устрашения. В этот момент первый парень, оправившись, вцепился Беннету в ноги. Наблюдатель бросил пистолет и воспользовался секундной задержкой, чтобы скрыться в темноте. Парень с заточкой, хрипя, сделал последний, отчаянный взмах. Беннет резко развернулся, но острие все же прочертило длинную, глубокую рану по его левому боку, рассекая кожу, подкожную клетчатку и задев мышцу. Горячая, режущая боль пронзила все тело.

Собрав остатки сил, Беннет оглушил держащего его парня ударом колена в голову и добил локтем того, что с заточкой. Оба, пошатываясь, поползли прочь. Сам он отступил к стене, прислонился к холодному кирпичу. Рука, прижатая к ребрам, мгновенно стала мокрой и горячей. Кровь. Много крови.

Девушка не убежала. Она подбежала, ее лицо в полумраке было бледным, но сосредоточенным.

– Дай посмотреть, – сказала она, и в еë голосе не было истерики, только профессиональная срочность. Она сняла с себя длинный шерстяной шарф.

– Уходи… – прохрипел Беннет, отстраняясь. – Не лезь, испортишь себе жизнь.

– Я сказала, замолчи и не двигайся, – отрезала она, и в ее тоне была такая неоспоримая твердость, что он на секунду замер. Ее пальцы, быстрые и уверенные, разорвали ткань его футболки и куртки, обнажив рану. Она свистнула сквозь зубы. – Резаная, длиной сантиметров десять. Кровотечение венозное, струйкой, но сильное. Нужно давить.

Она сложила свой шарф в несколько раз, сделав импровизированный давящий тампон, и с силой прижала его к ране. Беннет ахнул от боли.

– Держи тут, – приказала она, вкладывая его руку поверх шарфа. – Дави что есть сил. Я Анна – медсестра в Скорой. Твоя счастливая ночь.

Вдалеке, нарастая, завыли сирены. Близко. Очень близко.

– Копы… – Беннет попытался оттолкнуть ее руку и встать. Головокружение накатило волной. – Мне нельзя здесь быть.

– С твоей кровопотерей ты через пятьдесят метров рухнешь, – констатировала она, но, взглянув на его глаза, полные животной паники быть пойманным, вздохнула. – Черт с тобой. Давай, вставай. Держись за меня.

Он обвил еë шею здоровой рукой, она почти впряглась под его вес. Они, спотыкаясь, двинулись вглубь двора, проход между домами, знакомый Беннету по старым оперативным картам, оказался тупиком. Упирался в глухую стену гаража. Единственный путь – ржавая, шаткая пожарная лестница на старом пятиэтажном доме.

– Вверх – скрипя зубами от боли, прошептал Беннет. Он начал карабкаться, каждый подъем ноги отдавался огненной вспышкой в боку. Анна полезла следом, страх придавал ей силы.

И в этот момент в переулок ворвался свет фар и бегающие лучи мощных фонариков.

– Стоять! Полиция! Руки на виду!

Анна, обернувшись на крик, поскользнулась на обледеневшей перекладине и с глухим стуком упала на землю, прямо в луч света. Фонарь выхватил ее перекошенное от боли и страха лицо.

– Женщина на земле! – крикнул один.

Другой луч метнулся вверх, поймав на мгновение темную фигуру, уже почти добравшуюся до крыши.

– На крыше! Народный мститель! Стрелять на поражение! Это приорететная цель!

Беннет услышал щелчки снятых с предохранителей. Он бросился плашмя на грязную, крышу. Послышались выстрелы – три или четыре. Глухие, непривычные хлопки. Пули, рассчитанные на поражение цели в свете фар, в темноте были слепы: одна звякнула о вентиляционную трубу, срикошетив с снопом искр, другая вмяла лист железа у самой его головы. Он не вставал, а пополз, как раненый зверь, оставляя на крыше аляповатый, темный след. Боль в боку пульсировала с каждым ударом сердца, выбивая из него силы.

Снизу доносились крики – Сообщницу задерживай! На земле, руки за голову! Не двигайся! – Второй, обходи дом! Он ранен, далеко не уйдет!

Беннет дополз до противоположного края крыши. Здесь была старая, почти декоративная пожарная лестница, ведущая в соседний, еще более темный двор. Он съехал по ней, почти не контролируя спуск, боль вышибала из него сознание. Ноги подкосились, он упал в мусор, моментально провоняв насквозь. Из последних сил, ориентируясь по памяти, он пополз к тому месту, где оставил машину в одном квартале. Каждый метр давался ценой нечеловеческих усилий. Он слышал за спиной собачий лай и крики: – Ищите по дворам! Крови много!

Через двадцать бесконечных минут он, бледный как смерть, весь в грязи и крови, добрался до «ВАЗа». Ключ трясся в его руках так, что он едва попал в замок. Завел. И только выехав на безлюдную набережную, позволил себе выйти из шока. Дома, в своей квартире, он, шатаясь, добрел до ванной. Посмотрел в зеркало на бледное, искаженное болью лицо в полумаске. Затем, скрипя зубами, снял куртку, футболку. Рана зияла, кровотечение немного замедлилось, но не остановилось. Оказание самопомощи было следующим жестоким этапом. Он достал походную аптечку, купленную когда-то для таких «случаев». Обработал рану хлоргексидином, шипя от жжения. Затем, взяв хирургическую иглу с нитью, зашил края раны несколькими грубыми, но эффективными узловыми швами. Руки дрожали, пот заливал глаза. После этого наложил стерильную салфетку и затянул все тугим жгутом из эластичного бинта вокруг торса. Только после этого, выпив две таблетки обезболивающего из той же аптечки, он рухнул на пол в прихожей, прислонившись к двери, и потерял сознание, пока за окном начинался новый, серый, почти ноябрьский петербургский день.

Фостер не спал. Он сидел за своим столом, уставившись в темный экран монитора. Напротив него, на стене, висел тот самый диплом в рамке из «Ленты». Теперь он казался не свидетельством начала, а насмешкой – дорогой к тупику, в конце которого лежало тело его первого клиента. Воздух в комнате был спертым, пахло пылью, старым кофе и отчаянием. Мысль вернуться в пустую квартиру, где в тишине будут звучать только его собственные шаги и шепот воспоминаний о Саше, была невыносима. Он остался тут, в своей крошечной крепости, которая не смогла никого защитить.

Он просидел так до рассвета, пока за окном не сменилась кромешная тьма на грязно-серый свет пред зимнего утра.

Первый луч бледного солнца скользнул по лицу Фостера, когда раздался стук. Не звонок, а именно настойчивый, уверенный стук в дверь. Фостер вздрогнул, с трудом фокусируя взгляд. Он медленно подошел и открыл.

На пороге стоял молодой человек. Лет двадцати пяти. Его костюм – темно-синий, без изысков, но отлично сидящий по фигуре, выдавал небогатое, но тщательное отношение к внешности. В руках он держал новенький, чуть пафосный кожаный портфель. Но главное были его глаза – яркие, живые, полные того неуемного энтузиазма, который еще не успела выжечь суровая реальность.

– Леонид Андреевич Фостер? – спросил молодой человек, и его голос звучал четко, с легким, хорошо поставленным тембром.

– Да, это я, – хрипло ответил Фостер, потирая переносицу.

– Позвольте представиться. Роман Кларк. Я вчера официально получил свидетельство о статусе адвоката. – Он сделал небольшую, но уверенную паузу. – Я внимательно следил за делом Воронова. Сначала в хронике, а потом… мне удалось попасть на одно из заседаний. На то, где вы разбирали протокол осмотра.

Фостер нахмурился, пытаясь вспомнить лицо в зале, но память была мутной.

– И что?

– Это была… блестящая работа, – сказал Кларк, и в его словах не было лести, а чисто профессиональное восхищение. – Вы били не по фактам, а по процедуре. Вы заставили систему дать сбой на ее же правилах. После этого я прочитал все, что смог найти о вас. Вы – единственный, у кого я хочу учиться. И у кого хочу работать.

Фостер горько усмехнулся и отступил, жестом приглашая войти. Кларк вошел, окинул взглядом скромный, захламленный кабинет, но его выражение не изменилось.

– Роман, посмотри вокруг, – начал Фостер, опускаясь в свое скрипучее кресло. – Это не бюро. Это каморка. У меня крошечная практика. Дела, которые приходят – это расписки у соседей и споры с ЖЭКом. После дела Воронова… – его голос дрогнул, – …после него у меня, возможно, не будет вообще никаких дел. И сейчас… Сейчас не лучшее время для учеников. У меня нет ни сил, ни денег тебя учить.

Кларк не смутился. Он поставил портфель на свободный стул и сложил руки перед собой.

– Леонид Андреевич, я все понимаю. Но я пришел именно поэтому. Потому что вы не берете дела ради денег. Вы взялись за Воронова, зная, что гонорара не будет. Вы сражались за него, как за своего. В нашем институте нам говорили: «Клиент – это источник дохода, а закон – инструмент». Вы же показали, что клиент – это человек. А закон… иногда единственный щит, который у этого человека есть. И этот щит нужно отбивать у тех, кто его же и должен держать.

Он сделал шаг вперед, его глаза горели.

– У меня есть энергия. Я отлично знаю теорию, я могу сидеть ночами над кодексами и судебной практикой. У меня нет вашего опыта, но есть ваша… вера. Вера в то, что справедливость – это не абстракция в учебнике, а результат работы. Не по бумажкам, а по совести. Дайте мне шанс. Я готов работать за идею. За возможность видеть, как это делается. Я буду вашими руками, вашими ногами, вашим младшим партнером, которому можно поручить самую черновую работу. Покажите мне путь. Настоящий путь.

Фостер смотрел на него. На это пылкое, умное, наивное лицо. Он видел в нем себя самого несколько месяцев назад – того, кто вешал диплом на стену и думал, что может изменить мир. Того, кого еще не сломал цинизм системы и не раздавила гирька чужой смерти. В этом было что-то болезненное и одновременно спасительное.

Он долго молчал, глядя в окно. Потом медленно кивнул.

– Ладно, Роман. На испытательный срок. Месяц. Без зарплаты, без гарантий, что будет хоть какая-то работа. Если через месяц ты не передумаешь… посмотрим.

– Спасибо! – лицо Кларка озарила искренняя, широкая улыбка. – Вы не пожалеете.

– Не благодари раньше времени, – сухо парировал Фостер. Он встал и подошел к заваленному книгами и папками второму столу в углу. – Вот твое рабочее место. Приведи его в порядок. Компьютер общий, но там есть профиль. Деньги… – он тяжело вздохнул, – денег почти нет. Аренда, свет, телефон. Если появится хоть какое-то дело с гонораром – обсудим процент. Пока что… добро пожаловать в реальный мир права, Роман. Он сильно отличается от институтских лекций.

Кларк уже сбрасывал со стола старые газеты, его движения были полны решимости.

– Я готов, Леонид Андреевич. С чего начнем?

В этот момент зазвонил стационарный телефон. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину. Кларк, желая проявить инициативу, рванулся к аппарату, опередив Фостера.

– Адвокатское бюро Фостера и Кларка, здравствуйте! – выпалил он, и Фостер едва не фыркнул от этой спонтанной приставки «и Кларка».

Но следующее мгновение стерло улыбку с его лица. Из трубки донеслось знакомое, хриплое, натужное бормотание, которое Фостер узнал бы из тысячи. Он резко выхватил трубку из рук растерянного Романа.

– Сергей Петрович? Это вы?

– Фостер… – голос участкового звучал еще более глухо, чем обычно, словно он говорил, прикрыв ладонью микрофон. – Ты… черт тебя дери, совсем крыша поехала? Не отступаешь…

– Что случилось?

– После того пацана твоего… думал, образумишься. А нет. Ладно, слушай сюда, раз такой упертый. Вчера ночью на Петроградке шухер был. Какого-то «народного мстителя» ловили. Не поймали. Зато девушку одну прихватили. Анна Райс. Обвиняют по 316-й, в соучастии… ну, тому самому, кто по улицам рассекает. Помощь преступнику.

Фостер почувствовал, как в животе все сжалось в ледяной комок.

– На каком основании? Она что, с ним была?

– Основания… – Сергей Петрович фыркнул. – Основания, как всегда. «Находилась на месте», «препятствовала задержанию». Дело, я тебе скажу, полное фуфло. Но завалить ее хотят. Чтобы мститель этот не нашел себе союзников. И… – он понизил голос до шепота, – …и чтобы другим неповадно было. Понимаешь? Камера. Следственный изолятор. Туда же, где твой Саша был. Там… там могут и «помочь», если что. Как тому твоему.

Фостер слушал, и картина выстраивалась страшная и ясная. Еще одна пешка. Еще одна невинная жертва, которую система готова была перемолоть ради «порядка» или чтобы скрыть свои грехи.

– Мы беремся, – сказал он твердо, без тени сомнения. – Спасибо, Сергей Петрович.

– Не благодари, – проскрипел тот и бросил трубку.

Фостер медленно положил трубку на рычаг. Он повернулся к Кларку, который замер, наблюдая за ним. В глазах новичка читались вопросы и готовность.

– Первое дело, Роман. Не расписка у соседей. Уголовное дело. Наша клиентка – Анна Райс. Ее обвиняют в помощи тому, кого газеты называют «народным мстителем». На самом деле ее обвиняют в том, что она оказалась не в том месте и не в то время. И, возможно, в том, что она может что-то знать.

– «Народный мститель»? Тот, который бандитов ловит?

– Тот, который, судя по всему, стал для кого-то большой проблемой. И теперь всех, кто рядом, стирают в порошок. – Фостер взял со стола блокнот, куда записал адрес. – Это наш шанс, Роман. Шанс не дать повториться тому, что случилось с Сашей. Шанс что-то исправить. Ты все еще готов?

Роман Кларк выпрямился, и в его взгляде теперь горел не только энтузиазм, но и суровая решимость.

– Больше чем когда-либо, Леонид Андреевич. С чего начнем?

Адвокаты прибыли в участок. Анна Райс, бледная, но собранная, сидела в кабинете допросов. Кабинет был стандартным: стол, три стула, выцветшие обои, запах старого линолеума и стресса. Анна Райс сидела, положив ладони на стол. Она была бледна, под глазами легли тени бессонной ночи, но ее осанка была прямой, а взгляд – ясным и твердым. Когда в кабинет вошли Фостер и Кларк, она внимательно их осмотрела, оценивая.

– Анна? Я Леонид Фостер, ваш защитник. Это мой коллега, Роман Кларк. Вы согласны на то, чтобы мы вас представляли?

– Да, – ее голос был тихим, но не дрожащим. – Спасибо, что пришли. Мне… мне сказали, что адвокат по назначению будет только завтра.

– Мы пришли по своей инициативе, – сказал Фостер, садясь напротив. Кларк достал блокнот и диктофон. – Роман, включи запись. Анна, для протокола. Вы можете нам полностью доверять. Все, что вы скажете, останется между нами. Наша задача – вас защитить. Для этого нам нужна абсолютная правда. Даже неприглядная.

Анна кивнула и начала рассказ. Она говорила методично, как человек, привыкший докладывать о состоянии пациента: четко, по фактам, без лишних эмоций.

– Я возвращалась со смены из больницы №15. Было около полуночи. Во дворе дома на Петроградской, где я снимаю комнату, на меня напали трое. Двое вырывали сумку, третий стоял в стороне. Потом… появился он.

– Он?

– Незнакомец. В темной одежде, в капюшоне, в маске. У него был пистолет. Он приказал им отойти. Они напали на него, один выбил оружие. Началась драка. Он… он дрался очень профессионально. Но один из нападавших ранил его в бок чем-то острым. Ножом или заточкой. Когда они убежали, он был в тяжелом состоянии. Я подошла. Я медсестра. Я увидела рану – резаная, кровотечение. Я оказала первую помощь: давящая повязка из моего шарфа. Он пытался заставить меня уйти, но было ясно, что без помощи он истечет кровью. Потом мы услышали сирены. Он настаивал на том, чтобы уйти. Я помогла ему дойти до соседнего двора. Там был тупик и пожарная лестница. Он полез наверх. Я… я полезла следом, потому что боялась оставаться одна в темноте с полицией, которая, как я уже поняла, стреляла бы в любого. На лестнице я поскользнулась и упала. Меня задержали. Его… я не видела, куда он делся. Они стреляли по крыше.

Фостер внимательно слушал, делая пометки. Кларк фиксировал детали.

– Вы можете описать его? Рост, телосложение, голос, какие-то особые приметы?

– Рост выше среднего. Стройный, но крепкий. В драке двигался… эффективно. Не как уличный боец, а как тренированный. Голос был низким, намеренно глухим, чтобы не узнать. Он говорил мало: «Отойдите», «Уходи», «Держись». Никаких особых примет я не разглядела – темно, маска, капюшон.

– Он что-то говорил о себе? О том, кто он?

– Нет. Только чтобы я не связывалась с ним.

– А что вы сказали полиции при задержании?

– То же, что и вам. Что меня ограбили, а незнакомец помог. Что я просто оказывала медицинскую помощь раненому человеку. Они сказали, что я «сопротивлялась задержанию опасного преступника» и «помогала ему скрыться». Меня обвиняют в чем-то ужасном… в соучастии.

– По статье 316 УК РФ. Укрывательство, – уточнил Кларк, сверяясь с кодексом на своем планшете.

– Но я же никого не укрывала! Я перевязала рану!

– Именно на этом мы и построим защиту, – сказал Фостер. – Анна, сейчас самое важное. Вы ни при каких обстоятельствах не давайте никаких новых показаний без нашего присутствия. Никаких «бесед по душам» со следователем. Отвечайте только на те вопросы, на которые мы заранее договоримся. Вы в своем праве хранить молчание. Понимаете?

– Да, – Анна кивнула, и в ее глазах появилась тень облегчения – наконец-то кто-то говорил с ней не как с преступницей, а как с клиентом.

Знакомство с материалами дела заняло несколько часов в соседнем, специально предоставленном кабинете. Фостер и Кларк склонились над тонкой, нарочито скудной папкой.

– Смотрите, – указал Кларк пальцем. – Протокол задержания. Основание: «находилась на месте преступления, предпринимала действия по сокрытию лица, уклонялась от сотрудников». Ни слова о том, что она кричала «он мне помог» или пыталась объясниться.

– Стандартная отписка, – проворчал Фостер. – Акт осмотра места происшествия… Ха. Фотографии сделаны уже после того, как все разбежались. Никаких следов крови на земле рядом с Анной не зафиксировано, хотя она говорила, что перевязывала его там.

– Зато есть фото пистолета, – сказал Кларк. – Самодельный «Оса». Лежал в трех метрах от места задержания Анны. Но отпечатков на нем… странным образом нет. Его, по словам оперативников, «обезвредили» уже после того, как он упал. Никто не видел, как он выпал у неизвестного.

– То есть, вещдок притянут за уши, – заключил Фостер. – Главный козырь обвинения – показания самих оперативников. Тех самых, которые «стреляли как в дикого зверя». Роман, запроси немедленно служебные записи: рапорты о применении оружия, схемы расположения, данные о стрельбе. Если они стреляли в жилом квартале без ясной цели – это уже нарушение.

Они работали в унисон. Кларк, с его свежими знаниями, мгновенно находил нужные статьи и прецеденты. Фостер, с опытом одного, но выстраданного дела, видел системные сбои.

– Стратегия, – сказал Фостер, откидываясь на стул. – Мы не будем доказывать, кто такой «мститель» и что он сделал. Это не наша задача. Мы действуем в двух плоскостях. Первая: процессуальные нарушения. Давление на нашу клиентку, отсутствие понятых при ее задержании, смотри, их нет в протоколе, сомнительный порядок изъятия вещдока, нарушение правил применения оружия. Мы будем давить на это, чтобы исключить доказательства обвинения как недопустимые.

– А вторая плоскость? – спросил Кларк.

– Вторая: отсутствие состава преступления. Анна не имела умысла помогать преступнику скрыться. Ее умысел был гуманитарным – оказать медицинскую помощь раненому, что является ее профессиональным долгом и, более того, моральной обязанностью любого человека. Мы сосредоточимся на этом. Она не знала, кто он, не знала, в чем его обвиняют. Она видела перед собой жертву нападения и человека, нуждающегося в срочной медицинской помощи. Статья 39 УК РФ – «Крайняя необходимость». И статья 41 – «Обоснованный риск». Риск получить проблемы с полицией ради спасения жизни человека.

Кларк быстро делал заметки.

– Нужны подтверждения. Нужно заказать судебно-медицинскую экспертизу по описанию ранения. Чтобы эксперт подтвердил: такое ранение без немедленной помощи могло привести к смертельной кровопотере. Это усилит тезис о крайней необходимости.

– Верно, – кивнул Фостер. – И нам нужны свидетели. Тетя Катя на вахте сказала, что Анну привезли в отдел в одном состоянии – перепуганная, но здоровая. А после нескольких часов «беседы» со следователем она была на грани срыва. Это можно использовать, чтобы показать давление.

– А что насчет самих нападавших на Анну? – спросил Кларк. – Если мы их найдем, их показания, что на нее напали, а потом появился «мститель», полностью перевернут картину.

– Это риск, – покачал головой Фостер. – Во-первых, их вряд ли найдешь. Во-вторых, даже если найдем, они могут быть запуганы или, наоборот, быть частью какой-то схемы. Не будем распыляться. Наша сила – в слабости их дела. Оно сшито белыми нитками. Мы будем эти нитки распускать.

Они вернулись к Анне.

– Анна, слушайте внимательно, – начал Фостер. – Наша линия защиты будет такой. Вы – медик. Вы действовали как медик. Вы увидели человека с угрожающим жизни ранением. Ваш долг, профессиональный и человеческий, – помочь. Вы не знали и не могли знать, кем он является. Вы действовали в состоянии крайней необходимости, чтобы предотвратить вред – смерть человека. Полиция, вместо того чтобы разобраться в ситуации, увидела в вас удобную цель. Вы согласны?

– Да, – Анна кивнула. – Это правда.

– Хорошо. Теперь запомните: на всех допросах вы говорите только это. Не распространяйтесь о том, как он дрался, как выглядел. Говорите: «Я видела глубокую резаную рану с артериальным кровотечением. Человек мог умереть. Я наложила давящую повязку». Ваша роль – жертва и спасатель, а не свидетель. И еще: если следователь будет давить на вас, угрожать, обещать «смягчение» в обмен на показания против «мстителя» – вы немедленно требуйте нашего присутствия и заявляете о давлении. Вы не одна. Мы с вами.

Анна взглянула на них обоих – на уставшего, но несгибаемого Фостера и на пылкого, умного Кларка. Впервые за многие часы в ее глазах блеснула не просто надежда, а решимость бороться.

– Я поняла. Я буду делать так, как вы говорите.

– Отлично, – Фостер встал. – Роман, готовь ходатайства: об избрании меры пресечения, не связанной с заключением, подписка о невыезде, о приобщении к делу нашей аудиозаписи первого допроса, о назначении судмедэкспертизы, о запросе всех служебных документов по применению оружия. Будем заваливать их бумагами. Пусть знают, что на этот раз фуфло не прокатит.

Они вышли из участка в холодные сумерки. Первая битва была выиграна – они закрепились в деле. Впереди была война в суде. Но теперь у Фостера был не только груз вины за Сашу, но и конкретная цель – спасти Анну. И впервые за долгое время он чувствовал не безысходность, а холодную, ясную злость и готовность сражаться. Рядом с ним, засунув руки в карманы и что-то бурча себе под нос о формулировках ходатайства, шагал его новый союзник. Они были слабы, малочисленны и почти без ресурсов. Но у них было право. И теперь они знали, как им пользоваться не как щитом, а как мечом.

Заброшенная промзона у Обводного канала, ночь, моросит дождь, превращая пыль в грязь. Молодой дилер, Петя по кличке «Шнырь», лихорадочно шаря по карманам, бежит через двор, постоянно оглядываясь. Он только что видел, как его напарника убила незнакомая девушка. Из темноты переулка внезапно вырывается темно-серый Volkswagen Golf GTI без номеров. Двигатель ревет. Машина не сбавляет скорости, а наоборот, прибавляет. Фары слепят. Шнырь в ужасе замирает, пытаясь отпрыгнуть, но поздно. Глухой, мокрый удар. Его тело отбрасывает на ржавую дверь гаража.

Из машины выходит девушка. Движения экономичные, точные. Черные спортивные штаны, темная ветровка, капюшон, стягивающий темные волосы. Лицо в тени, виден только острый подбородок. Она подходит к хрипящему, пытающемуся ползти парню, ставит ногу ему на грудь.

– Ты везешь «гвозди» для команды Степанова на север, – ее голос низкий, без эмоций, как чтение инструкции. – Кто встречает? Где точка передачи?

– Я… я не… – пускает пузыри крови.

Девушка достает пистолет с глушителем, не целясь, стреляет ему в колено. Крика почти нет – только хрип.

– Время – кровь. Твоя кровь. Говори.

(Флешбек девушки, вставленный в её сознание на долю секунды: детская комната, она лет десяти, сидит на подоконнике. За дверью слышен взволнованный голос отца: «Это уже не отмывка, Виктор! Это торговля людьми! Я не могу! Я все солью!» Голос матери, умоляющий: «Саша, молчи, ради Бога…» Потом стук в дверь. Грубые голоса. Её забирают в спальню, приказывают не выходить. Сквозь щель она видит, как двух мужчин в черном уводят отца, у него на голове мешок. Мать рыдает на полу.)

Вернувшись в настоящее, её взгляд становится еще пустотнее. Дилер, увидев в её глазах окончательный приговор, выпаливает адрес – заброшенный цех на окраине.

– Спасибо за сотрудничество, – говорит она и, не меняя выражения лица, делает контрольный выстрел в голову. Садится в машину и уезжает, даже не оглянувшись на тело.

Сознание вернулось к Беннету с резкой, пульсирующей болью в левом боку. Он лежал на полу в прихожей, в луже собственного пота и крови. Свет из окна резал глаза. Он попытался встать, и тело ответило пронзительной судорогой. Рана. Он осторожно приподнял куртку и футболку. Импровизированные швы, наложенные в полубреду, выглядели чудовищно: грубые узлы, стянутая кожа, запекшаяся по краям кровь. Но кровотечение, похоже, остановилось. Это была не глубокая колотая рана, а длинный, глубокий резаный разрез, задевший мышцу, но, по счастью, не повредивший внутренние органы.

Он дополз до ванной, с трудом поднялся. В зеркале на него смотрело бледное, покрытое щетиной лицо с лихорадочным блеском в глазах. Оказание помощи было жестокой необходимостью. Он достал свою походную аптечку, купленную когда-то в военном магазине. Внутри, среди бинтов и антисептиков, лежала стерильная игла с хирургической нитью и маленький флакон лидокаина в ампулах. С дрожащих от слабости рук он набрал анестетик в шприц и, скрипя зубами, обколол края раны. Онемение наступило неполное, но достаточное, чтобы терпеть. Затем, при свете лампы, с помощью пинцета и иглодержателя, он промыл рану хлоргексидином и наложил еще несколько аккуратных, профессиональных швов, поверх старых. Руки дрожали, пот заливал лицо. Закончив, он обработал швы йодом, наложил стерильную марлевую салфетку и затянул все эластичным бинтом вокруг торса, создавая компрессию. Выпил две таблетки кеторолака от боли и антибиотик на всякий случай, чтобы избежать заражения.

Затем был долгий, почти обморочный душ. Он стоял под почти кипятком, смывая с себя грязь, кровь, запах страха и переулка. Вода окрашивалась в розовый цвет. После душа он снова перевязал рану, уже чистыми бинтами, надел свежее белье и темную, свободную рубашку, которая не давила на повязку. Хромота была заметной, но он старался двигаться ровно, превозмогая боль с каждым шагом.

В отделе полиции №78 царило утреннее оживление. Беннет, миновав вахту с многозначительным взглядом тети Кати, направился к своему кабинету. Но долго там посидеть не удалось. Молодой оперативник, пробегая мимо, бросил:

– Николай Сергеич, слышали? Вчерашнего «Народного Мстителя» чуть не взяли на Петроградке! Девчонку одну, правда, зацепили. Сообщницу. Говорят, адвоката себе уже наняла – тот самый, Фостер, что Воронова отмазал.

Беннет замер. Фостер. Значит, девушка – та самая Анна – не осталась без защиты. Странное, теплое чувство облегчения, смешанное с тревогой, промелькнуло в груди. «Хорошо. Очень хорошо. Упрямый идеалист. Он не даст ее просто так сломать. Но черт… теперь он еще больше на виду у Рейнольдса.»

Мысль прервал резкий звонок внутреннего телефона. Голос секретарши был ледяным:

– Николай Сергеевич, вас немедленно к подполковнику Григорьеву.

Кабинет подполковника Григорьева был, как всегда, безупречен и холоден. Сам Григорьев не предложил сесть. Он сидел за столом, разглядывая Беннета.

– Ну что, герой нашего времени, проспался? – начал он без предисловий. – Вчера, когда по всем отделам гоняли тревогу по твоему личному «хобби», этого «народного мстителя», тебя, как я понимаю, на месте не было. Где пропадал, Беннет?

Беннет стоял по стойке «смирно», стараясь переносить вес на здоровую ногу.

– Неважно себя чувствовал, товарищ подполковник. Пищевое отравление. С вечера.

– Пищевое отравление, – Григорьев повторил с плохо скрываемым сарказмом. – Удобно. Очень. Прямо клиническая картина: весь город в уширенном плане поиска, а у тебя – несварение. А пока ты… «отравлялся», твоя новая напарница, Юлия Кэмпбелл, проявляла похвальную инициативу. Прибыла на место одним из первых, участвовала в преследовании. Для начала карьеры – неплохо.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– С сегодняшнего дня она твоя тень. Ты будешь ее курировать, обучать, вводить в курс наших дел. И, что самое главное, – следить, чтобы ее инициатива не переросла в глупость, которая поставит под удар оперативную работу или, того хуже, репутацию отдела. Она подает надежды. Не дай ей эти надежды похоронить в погоне за сенсациями. Ты понял меня, Беннет?

В голосе Григорьева звучал не просто приказ. Это была ловушка. Приставить к нему надзирателя в лице амбициозного новичка. Ограничить его свободу, его ночные вылазки. Заставить его играть по правилам.

– Так точно, товарищ подполковник, – ровным, безэмоциональным голосом ответил Беннет. – Понял.

– Отлично. Она уже ждет. Можешь идти.

В коридоре, прямо у кабинета Григорьева, его уже поджидала она. Молодая женщина, лет двадцати пяти. Ростом чуть ниже его, стройная, с собранными в тугой профессиональный узел светлыми волосами. Ее лицо было интрегующим, с острым, цепким взглядом серо-голубых глаз, которые сразу все замечали. Она была в новенькой, идеально отглаженной форме, и вся ее осанка кричала о решимости, дисциплине и неутоленной жажде действий.

Увидев Беннета, она выпрямилась еще больше и сделала четкий, почти армейский шаг навстречу.

– Следователь Юлия Кэмпбелл, к вашим услугам, Николай Сергеевич! – ее голос был звонким, уверенным, без тени заискивания. – Мне выпала честь проходить стажировку под вашим руководством. К сожалению мой прошлый наставник вышел на пенсию. Я ознакомилась с вашими делами, особенно с материалом по обвиняемому Степанову. Блестяще проведенная операция, жаль, что… в суде не сложилось. Я готова перенимать ваш опыт и работать на результат.

Она говорила быстро, четко, как заученный текст, но в ее глазах горел настоящий, не поддельный огонь. Огонь того, кто еще верит в систему, в смысл мундира, в то, что можно все исправить правильным протоколом и усердием. Беннет смотрел на нее и видел в ней… себя. Себя шестилетней давности. И это зрелище вызывало не раздражение, а глухую, усталую боль.

Он едва заметно кивнул, стараясь, чтобы его лицо оставалось непроницаемым.

– Кэмпбелл. Понял, что вы ознакомились. Теперь забудьте половину из того, что там написано. Бумажная работа и реальная работа – это две разные вселенные. Вы будете делать то, что я скажу, когда я скажу, и так, как я скажу. Без самодеятельности. Без геройства. Ваша инициатива вчера едва не привела к тому, что под перекрестный огонь попала гражданская. Это непростительно. Понятно?

Юлия не смутилась. Ее взгляд стал еще более сосредоточенным.

– Понятно, Николай Сергеевич. Я учту. Но позволю себе заметить, что на месте происшествия я действовала в рамках устава, пытаясь предотвратить бегство подозреваемого. Гражданская была задержана по всем правилам, ей оказана медицинская помощь. Но я принимаю вашу критику.

Она была умна. Очень умна. И это делало ее еще более опасной.

– Хорошо, – буркнул Беннет. – Следуйте за мной. Начнем с того, как неправильно оформляются вещественные доказательства в делах, где слишком много начальственного внимания. У вас будет шанс проявить себя на бумаге. Пока что.

Он развернулся и пошел к своему кабинету, скрывая хромоту, но чувствуя, как каждый шаг отзывается огненной болью в боку. За его спиной раздался четкий звук каблуков – Юлия Кэмпбелл следовала за ним, неотступно, как и было приказано. Его тень. Его новая, самая большая проблема. И, возможно, единственный шанс остаться в рамках системы, пока он готовил свой удар из тени. Но теперь для любого удара ему нужно было сначала обмануть бдительные, полные энтузиазма глаза, которые смотрели ему прямо в спину.

Черный матовый Maybach скользил по набережной Невы бесшумно, как тень. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением двигателя и тихим звуком джаза из хрустальных динамиков. Воздух был прохладен, пахло дорогой кожей и свежесрезанными лимонами в мини-баре. В мягком кресле, откинувшись назад, сидел Виктор Рейнольдс. Он был одет в кашемировое пальто цвета антрацита, на его длинных, ухоженных пальцах лишь один акцент – массивный золотой перстень с кабошоном рубина темно- кровавого оттенка. Он медленно вращал его, и камень ловил редкие проблески уличного света, отбрасывая на потолок кровавые блики.

Напротив него, на откидном сиденье, сидел Степанов. Он выглядел неуклюже в этой роскоши, его коренастое, сильное тело было зажато в дешевый спортивный костюм. Он нервно потирал ладони, покрытые шрамами и татуировками.

– Поставка будет регулярной, – пробасил Степанов, стараясь говорить уверенно. – Десять «единиц» в месяц. Из Белоруссии. Качество отменное, без примесей. Пистолеты, автоматы, патронов – сколько угодно.

Виктор не повернул головы, продолжая смотреть в темное стекло, за которым проплывали огни Дворцовой набережной.

– Степанов, «единицы»… это железо. Холодное, бездушное. Оно имеет цену на вес. – Его голос был тихим, бархатистым, без повышения тона, но каждое слово падало с весом свинцовой плиты. – Меня больше интересуют «двойки». Люди. Ресурс, который нельзя просто купить. Люди, которые умеют держать рот на замке. Которые понимают слово «дисциплина». Которые выполняют приказы, а не играют в бандитов из девяностых.

Степанов нахмурился.

– У меня есть люди. Проверенные.

– Твои «проверенные» позволили тебе сесть, – мягко заметил Виктор, наконец поворачивая к нему свой ледяной, серый взгляд. – Мне нужны не те, кто прячет ствол за пазухой. Мне нужны те, кто умеет его применять тихо и вовремя. И забывать об этом на следующее утро. Ты можешь обеспечить таких? «Двойки» с чистой биографией, без хвостов, готовые к… переезду на новые места работы?

Степанов понял. Речь шла не просто о бандитах, а о потенциальных киллерах, «чистильщиках», внедряемых в структуры. Он кивнул, почувствовав возможность.

– Могу. Пятерых. Из бывших, с опытом. Молчаливых, как рыбы.

– Хорошо, – Виктор снова отвел взгляд к окну. – За это… район за Выборгской стороной, от Свердловской набережной до Парнаса, будет твоим. На пробу. Ты будешь там «смотрящим». Но помни: весь трафик, все сборы – через общий счет. Никаких левых схем. Никакого беспредела. Ты – лицо, я – мозг и кошелек. Нарушишь дисциплину – вернешься в ту камеру, откуда тебя достали. И на этот раз ключ потеряют. Договорились?

Степанов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не вопрос.

– Договорились, Виктор.

Машина плавно остановилась у сквера. Степанов, не прощаясь, выскочил и растворился в сумерках.

На его место, как по мановению волшебной палочки, сел другой человек – Габриэль Волков. Он был полной противоположностью Степану: худощавый, в идеально сидящих очках в тонкой металлической оправе, в дорогом, но неброском сером костюме. Его лицо было лицом бухгалтера или мелкого чиновника – совершенно заурядным, ничем не примечательным. Но его глаза, цвета мокрого асфальта, были абсолютно пустыми. В них не было ни мысли, ни эмоции, только готовность.

– Новости, Габриэль? – спросил Виктор, снова вертя перстень.

Волков открыл тонкий кожаный планшет.

– По бизнесу. Автосалон на проспекте Энгельса вышел на плановую прибыль. Казино «Золотой дракон» увеличило отмыв на пятнадцать процентов после подключения новой сети обменников. С поставками из Голландии небольшая заминка – задержали одного из курьеров на финской границе. Он знает только своего непосредственного контакта, цепочка оборвана на нем. Я уже дал указание «решить» вопрос, чтобы он не заговорил. Местные власти из комитета по имуществу подписали, наконец, соглашение о передаче нам тех самых складских помещений у Балтийского вокзала. Благодарность уже переведена на их зарубежные счета.

Виктор кивнул, удовлетворенно. Волков был не просто подручным. Он был операционным директором его империи, превращавшим насилие и страх в сухие цифры и юридические документы.

– А что по нашим… назовем их «нештатными ситуациями»?

– По адвокату Фостеру. Он получил анонимным путем полные показания того пацана, Воронова. Те, где упоминается Погодин и… косвенно, вы. Пока он не предпринял публичных шагов. Вероятно, боится или выжидает. Он взял новое дело – защищает ту девушку, которую взяли вчера при попытке задержать «мстителя».

– Идеалист, – беззлобно констатировал Виктор. – А следователь Беннет?

Волков нахмурился, это была единственная эмоция за весь разговор.

– Он копает. Неофициально. Вытаскивает с улиц шестерок, давит на них. Он вышел на след Погодина и, возможно, уже слышал имя. Он… стал проблемой. Я внес его в список приоритетных задач. С ним уже работают.

Виктор задумчиво постучал ногтем по тонированному стеклу. Звук был сухим, как щелчок затвора.

– Адвокаты… Интересный феномен. Система имеет иммунитет к идеалистам. Их либо ломают, либо покупают, либо находят на них компромат. Пока просто наблюдайте за Фостером и его новым помощником. Не привлекайте внимания. Пусть система сама попробует его перемолоть. Если у нее не получится… тогда мы включимся. Аккуратно. Создадим ему такую ситуацию, из которой не вывернется даже со всей своей верой в закон. – Он сделал паузу. – А с Беннетом… Да, ускорить процесс. Но, Габриэль, аккуратно. Он все-таки следователь. Его исчезновение или очевидное убийство вызовет волну. Нужно, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или… как результат его собственной, нелегальной деятельности. Встреча с тем Мстителем, например. Ты понимаешь?

Волков кивнул. Он всегда понимал.

– Будет сделано.

Наступило молчание. Виктор смотрел на Волкова, и в его холодных глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее… интерес.

– Ты никогда не спрашиваешь, зачем, Габриэль. Не сомневаешься.

Волков слегка склонил голову.

– Вы дали мне все. Более чем достаточно.

– Я дал тебе инструмент, – поправил Виктор. – Но мотив был твой. Помнишь нашу первую встречу? Тот подвал на окраине, где ты, пацан, с пустыми глазами сидел над телами своих родителей? Кредиторы из конкурирующей группировки. За пару тысяч рублей долга.

Волков не дрогнул, но его пустой взгляд на секунду стал еще глубже, еще чернее.

– Помню.

– Я тогда сказал тебе, что этот город – зверинец. В нем либо едят, либо едят тебя. Твои родители выбрали неправильную роль. Я предложил тебе не просто месть. Я предложил тебе изменить правила всего зверинца. Не стать сильнейшим зверем в клетке, а стать тем, кто держит ключи от всех клеток. Кто решает, кого кормить, а кого… отправлять на утилизацию. Ты согласился. И стал идеальным инструментом. Без сомнений, без жалости, без ненужных эмоций. Потому что все эмоции ты оставил в том подвале.

Виктор откинулся на спинку кресла.

– Именно поэтому я доверяю тебе «ускорение» процесса с Беннетом. Потому что ты не увидишь в нем человека. Ты увидишь угрозу системе. И устранишь ее с той же холодной эффективностью, с какой мы выводим деньги через офшоры. Это не личное. Это – бизнес. Бизнес по контролю над городом.

Волков снова кивнул, его лицо оставалось каменным.

– Я понимаю. Ничего личного.

– Совершенно верно, – тихо сказал Виктор, и Maybach снова тронулся с места, бесшумно растворяясь в ночном потоке машин, словно его и не было. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом кожи кресла, когда Волков делал очередную пометку в своем планшете, планируя «несчастный случай» для следователя Беннета.

Старое здание бывшего НИИ, окраина, пару дней спустя. Здание вставало из темноты, выбитые окна, облупившаяся штукатурка, проржавевшие пожарные лестницы. Вызов поступил ровно в 22:47. Диспетчер зачитал детали, слишком чёткие для обычного хулиганства: «Слышны крики, угрозы, возможно, огнестрельное оружие. Сообщила женщина, представилась уборщицей, потом связь прервалась». Адрес. Всё сошлось.

На место выдвинулась усиленная группа – шесть человек. Старший группы, лейтенант Гордеев, седой ветеран с шрамом через бровь, на подъезде принял решение разделиться.

– Волков, Белов, Петров – главный вход, лестница, проческа этажей. Я с Зайцевым – с чёрного хода, поднимемся по грузовой. На связи каждые три минуты. Аккуратнее, тут пахнет дерьмом.

Сержант Зайцев, молодой, ещё не обстрелянный парень, лишь нервно кивнул, проверяя затвор своего «Вепря». Чёрный ход представлял собой заваленную мусором дверь в полуподвале. Воздух внутри был спёртым, пах плесенью и крысиным помётом. Фонари выхватывали из мрака облупившиеся стены и груды хлама.

– Ни черта не видно, товарищ лейтенант, – прошептал Зайцев, стараясь не споткнуться.

– Тише. Прислушивайся.

Они продвигались по узкому коридору, ведущему, судя по плану в голове Гордеева, к центральной лестнице. И вдруг из-за угла, прямо на них, выплыла фигура. Девушка. Молодая, в порванной светлой куртке, лицо и руки в грязи, из-под спутанных тёмных волос на лбу стекала алая полоска. Она шла шатающейся походкой и, увидев их, ахнула и рухнула бы на пол, если бы Гордеев не подхватил её.

– Спасите… Боже… они там… наверху… – её голос был сдавленным, полным слёз и ужаса. Она вцепилась в бронежилет Гордеева, пряча лицо. – С оружием… они убили сторожа…

Гордеев инстинктивно прижал её к себе, одной рукой пытаясь удержать, другой – нажать кнопку на рации.

– Второй вход, я у грузовой. Есть гражданская, жива, в шоке. Говорит о вооружённых… – он начал было докладывать, его внимание полностью приковала к дрожащей девушке и её словам.

И в этот момент всё изменилось. Девушка перестала дрожать. Её хватка из беспомощной стала железной. Она оттолкнулась от него ровно настолько, чтобы освободить пространство для движения. Из-за спины, из-под куртки, плавным, отработанным до автоматизма движением появился компактный пистолет Glock 26 с удлинённым, цилиндрическим глушителем.

Зайцев, стоявший в полушаге сзади, лишь успел расширить глаза.

– Лейтен…

Два глухих, сливающихся в один звук хлопка. Не громче хлопка в ладоши. Первая пуля вошла Гордееву под каску, в основание черепа. Вторая – почти в то же мгновение – Зайцеву в центр бронежилета, но выше защитной пластины, под ключицу. Гордеев рухнул, издав булькающий звук, руки инстинктивно потянувшись к горлу. Зайцев отлетел к стене и осел на пол, кашляя кровавой пеной, но всё ещё в сознании, оглушённый шоком и болью.

Девушка, теперь уже не жертва, а хищник, сделала два спокойных шага вперёд. Она откинула капюшон и стряхнула с лица грязные волосы. В свете упавшего на пол фонаря Зайцева открылось лицо неземной, холодной красоты и абсолютно пустых, тёмных глаз.

– Виктор Рейнольдс, – произнесла она. Голос был тихим, ровным, без тени недавней истерики. В нём звучала не просьба, а требование. – Где его найти? Сейчас.

Зайцев, захлёбываясь кровью, пытался дышать. Боль была огненной.

– Я… клянусь… не знаю… – он выдавил сквозь хрип. – Я просто сержант… дежурный…

– Врёшь, – констатировала она без эмоций. Пистолет опустился. Ещё один приглушённый хлопок. Пуля раздробила коленную чашечку Зайцева. Его крик, дикий и полный агонии, разорвал тишину подвала.

– АААРГХ! Чёрт! Мать твою!

– Громко, – заметила девушка. – У каждого в вашем отделе, в вашем управлении, есть «особая папка». Дела, которые не расследуются. Заявки, которые теряются. Кто её курирует? Кто передаёт указания от Рейнольдса? Одно имя. Или следующая пуля – в другое колено.

Зайцев плакал от боли и бессилия. Сквозь туман в сознании пробивались образы: папка, которую раз в месяц приносил сам подполковник Григорьев… намёки старших… разговоры в курилке…

– Бутик… – прохрипел он, спазмы сдавили горло. – «Элит-стиль»… на Миллионной… управляющий… Михаил… он… он передаёт распоряжения… шефу… Больше не знаю, блин, убей меня, давай!

Девушка внимательно смотрела на него несколько секунд. Она анализировала его голос, глаза, непроизвольные спазмы. Он сказал правду. Всю, что знал. Он был мелким винтиком, который видел лишь соседние шестерёнки. Её глаза оставались пустыми. Ни злорадства, ни сожаления. Только холодная констатация факта: функция источника информации исчерпана.

– Слишком мало, – тихо сказала она. – И слишком поздно.

Пистолет поднялся. Зайцев, плача, зажмурился. Последний хлопок прозвучал для него как щелчок выключателя. Кира тут же развернулась, скользнула обратно в темноту коридора и растворилась в ней, не оставив ничего, кроме двух тел, луж крови и леденящего душу ощущения, что в городе завёлся новый, невероятно опасный и беспощадный хищник, который только что сделал свои шаги в войне против империи Виктора Рейнольдса, не брезгуя при этом перешагивать через трупы тех, кто носил ту же форму, что и её главная цель.

Один из вечеров тянулся мучительно долго для Беннета. Каждый шаг отдавался тупой болью в боку, которую он тщательно скрывал, стараясь двигаться ровно. Юлия Кэмпбелл, его новая «тень», оказалась не просто навязчивой – она была чудовищно эффективной и дотошной. Она не болтала попусту, а задавала точные, неудобные вопросы, моментально схватывала суть и постоянно находилась в полушаге от него, словно чувствуя его желание улизнуть.

– Николай Сергеевич, вот здесь, в деле о краже со взломом на Литейном, – она положила перед ним папку, – показания свидетеля противоречат данным с камеры на соседнем доме. Камера зафиксировала подозреваемого в это время в другом месте. Почему это не отражено в заключении?