Читать книгу Тихие голоса: как взрослые ломают эмоциональные мосты - - Страница 12

В квартире Кати всегда было чисто, тихо и… безопасно. На окнах стояли ручки с замками, которые нельзя было открыть без ключа. На розетках – специальные заглушки, хотя Кате уже было тринадцать. Вся мебель имела скругленные углы, а на полу лежал мягкий ковер, поглощавший любой звук. Это был идеальный, стерильный мир, который ее мама, Ирина Витальевна, выстроила как крепость от внешних угроз.

Ирина Витальевна работала бухгалтером и видела мир через призму рисков и балансов. Ее внутренний баланс был нарушен много лет назад, когда в одной аварии погибла ее младшая сестра. С тех пор жизнь превратилась в непрерывное вычисление вероятности несчастья. Катя, появившаяся на свет через два года после той трагедии, стала одновременно смыслом ее жизни и источником постоянной, изматывающей паники. Любовь матери была плотной, как вата, и такой же удушающей.

Катя росла, окруженная предостережениями. «Не беги – упадешь», «Не трогай – заразишься», «Не ходи – потеряешься». Мир за стеклами их квартиры рисовался ей враждебным и кишащим невидимыми опасностями: маньяками на каждой улице, смертельными бактериями на поручнях, внезапными обвалами и катастрофами. Ее детство прошло под аккомпанемент материнских вздохов: «Лишь бы здоровой… Лишь бы ничего не случилось».

Но Катя больше не была маленькой. У нее был телефон, доступ в интернет и одноклассницы, жившие, как казалось, в параллельной вселенной. Они ходили гулять в парк без родителей, ездили на метро, покупали смузи в торговых центрах. Их жизнь была в цвете, а ее – в оттенках серого предосторожности.

Переломным стал четверг. Подруга Лиза, самая смелая и свободная, пригласила Катю и еще двух девчонок в новый крытый роллердром в огромном ТРЦ «Мегаполис» в субботу. «Там суперская трасса и диджей! Родители Лизы просто отвезут нас к входу и в семь вечера заберут! Можно будет покататься, а потом посидеть в фудкорте!» – взахлеб рассказывала Лиза по телефону. Сердце Кати забилось чаще – от восторга и тут же нахлынувшего ужаса. Она знала, что скажет мама.

Она подошла к матери, осторожно, как сапер к мине. Ирина Витальевна гладила белье, и на ее лице была привычная маска сосредоточенной озабоченности.

– Мам, можно я в субботу с девочками… в «Мегаполис»? На роллердром. Нас отвезут и заберут.

Рука матери замерла с утюгом в воздухе. Лицо побледнело.

– Куда? В «Мегаполис»? – голос звучал так, будто Катя предложила прогуляться по минному полю. – Ты с ума сошла? Ты знаешь, сколько там людей по выходным? Ты знаешь, что там можно потеряться за секунду? А роллердром! Это же калечное место! Ты когда-нибудь видела, как люди падают с роликов? Переломы, черепно-мозговые травмы! Нет, конечно, нет.

– Но мам, мы все вместе! И взрослые будут нас сопровождать!

– Какие взрослые? Я Лизиных родителей в глаза не видела! Они могут быть кем угодно! Могут забыть, могут опоздать, могут… – мама поставила утюг и села, как подкошенная. Катя видела, как у нее дрожат руки. – Катюша, ты не понимаешь. Там везде камеры, но это ничего не значит. Похищают же. Или теракт. Ты же по новостям смотришь? Нет. Я не переживу. Я с ума сойду. Сидя здесь, я сойду с ума. Лучше мы с тобой сходим в кино тут, рядом. Или я тебе мороженого куплю.

Это был не диалог. Это был приговор. Приговор, вынесенный страхом. Катя не спорила. Она видела, как мамины глаза наполняются слезами панического ужаса при одной мысли о ее поездке. Ее собственное желание, ее азарт, ее мечта о нормальном подростковом дне оказались ничтожны перед лицом этой всепоглощающей материнской тревоги. Сказать «я очень хочу» было бы жестоко, как ударить человека, который и так уже истекает кровью.

Она молча вышла из комнаты и написала Лизе: «Не смогу. Мама не разрешила». Ответ пришел мгновенно: «ОК, будем скучать». Никаких уговоров. Лиза и не думала спорить с таким непреложным законом природы, как «Катина мама».

В субботу, пока подруги смеялись и катались под громкую музыку, Катя сидела с мамой в полупустом зале кинотеатра в двух остановках от дома и смотрела старую комедию. Она не смеялась. Она чувствовала себя невидимой. Не для мира – мир ее и не видел, – а для самой себя. Ее желания, ее выбор, ее право на маленький риск и собственный опыт будто растворились в мамином страхе. Она была физически рядом с матерью, но душа ее была в полной, абсолютной изоляции.

Она смотрела на экран и думала о том, что ее жизнь похожа на этот кинозал: безопасное, предсказуемое, ограниченное пространство. А за его стенами бурлил огромный, яркий, шумный мир, в котором можно было упасть, заблудиться, пораниться. Но можно было и смеяться до колик, и чувствовать ветер в лицо на скорости, и самостоятельно купить себе лимонад, выбирая из двадцати видов. Мир, в котором ты живешь, а не просто бережешь себя для какой-то туманной, отложенной на потом жизни, которая, как ей начинало казаться, никогда не наступит. Она была сохранена в идеальном состоянии, как экспонат под стеклянным колпаком. И стекло это было слезами, страхами и невысказанной болью ее матери. Разбить его казалось равносильно убийству.