Читать книгу Тихие голоса: как взрослые ломают эмоциональные мосты - - Страница 9

Егор сидел на кухне, склонившись над листом с математикой. Между задачками на движение он рисовал на полях кораблики. Из окна лился тусклый свет хмурого ноябрьского дня, и в квартире было тихо и пусто. Мама в командировке, папа работал в соседней комнате, из-за двери доносился мерный стук клавиатуры.

Чтобы скрасить одиночество, Егор решил сделать себе какао. Он подошел к шкафу, встал на цыпочки и осторожно взял свою кружку. Не ту, с мультяшными роботами, а особенную. Глиняную, тяжелую, цвета тёплой земли. Ее слепила и обожгла для него бабушка, когда они летом гостили у нее в деревне. На боку была вмятина от его большого пальца – так и застыло в глине его прикосновение. Пить из нее было уютно. Она пахла деревней, печкой и бабушкиными руками.

Он поставил кружку на стол, повернулся к плите, чтобы снять закипающее молоко. Рукав его свитера зацепился за ручку шкафа. Егор рванулся инстинктивно, его локоть резко дернулся назад и задел тяжелую кружку.

Звук был негромким, но для Егора – оглушительным. Глухой, влажный удар о линолеум, а потом – звонкая, рассыпающаяся какофония осколков.

Он застыл, глядя на то, что секунду назад было целым миром. Кружка разбилась на несколько крупных частей и россыпь мелких черепков. Из самого большого куска, где осталась та самая вмятина от пальца, на пол медленно расползалось молочное пятно.

Внутри у Егора что-то оборвалось. Это была не просто кружка. Это был кусочек того солнечного лета, запаха сена и бабушкиного голоса: «Держи крепче, внучек, пусть служит тебе». А теперь он лежал в осколках. Его собственной неловкостью. В горле встал горячий, тугой ком. Глаза сами собой наполнились слезами. Он не кричал, он просто стоял, смотря на крушение, и по щекам уже текли предательские влажные дорожки.

Дверь в комнату отца открылась.

– Что там такое? – недовольно спросил папа, появляясь на пороге. Его взгляд скользнул по Егору, по луже молока и осколкам. Лицо его, сначала нахмуренное, выразило лишь досаду.

– О, вот как… Разбил, – констатировал он. Подошел, заглянул. – Ничего, старая уже была.

Егор попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный всхлип.

Папа вздохнул. Этот вздох был хуже крика. В нем было раздражение, усталость и полное отсутствие понимания.

– Егор, ну что ты ревешь? Ерунда же. Просто кружка. Выбросим и все.

«Просто кружка». Эти слова ударили сильнее, чем падение. Они обесценили не только глину, но и всю боль внутри него. Его горе, его чувство вины, его любовь к бабушке – все это было для отца «ерундой».

– Но это… бабушка… – выдавил наконец Егор, рыдая уже в полную силу.

– Бабушка новую слепит, не переживай, – папа махнул рукой, уже беря в руки совок и веник. – Прекрати истерику. Ты же не маленький. Сам разбил – сам и убирай. Я работаю.

Он быстро, ловко подмел осколки, стряхнул их в мусорное ведро. Молоко вытер тряпкой. Действия были четкими, практичными, безэмоциональными. Он устранил последствия бытовой неприятности. Проблемы он не видел. Не видел мальчика, который стоял, сгорбившись, и смотрел, как в черном пластиковом пакете исчезают кусочки его лета. Не видел, как его слова «прекрати истерику» вонзились в самое сердце, приказывая не только перестать плакать, но и перестать чувствовать то, что он чувствует.

– Вот и все, – сказал папа, ставя совок на место. Он помыл руки и на ходу бросил, уже возвращаясь к компьютеру: – Успокойся уже. Иди уроки делай.

Дверь в комнату закрылась. Стук клавиатуры возобновился.

На кухне остался один Егор. Слезы еще текли, но теперь они были тихими и безнадежными. Он подошел к мусорному ведру, заглянул внутрь. Сверху на пищевых отходах лежали осколки с коричневыми потеками какао. Он больше не плакал. Внутри образовалась та же пустота, что и в ведре. Пустота, где только что было большое, важное горе, а теперь был лишь приказ «успокойся» и стыд за свою «ерундовую» истерику.

Он вытер лицо рукавом, сел за стол к недоделанной математике. Кораблики на полях теперь казались глупыми. Он больше не чувствовал связи ни с летом, ни с бабушкой, ни с папой, который был в двух метрах, за дверью, и был бесконечно далек. Он чувствовал только одно: то, что происходит внутри него – не имеет никакого значения. Его эмоции были невидимы. А раз так, то и он сам, казалось, стал немного невидимкой.