Читать книгу Порог Вавилона - - Страница 4

Брифинг начался с плохих новостей.

– Граница сместилась, – сказал Яцек, и голографическая карта над столом окрасилась красным. – Три километра за последний месяц. Темпы ускоряются.

Марек смотрел на расползающееся пятно Варшавской Зоны. Ещё год назад она занимала несколько кварталов старого города – руины, которые никто не пытался восстанавливать после Хаоса. Теперь красная область подбиралась к жилым районам, к станциям метро, к школам.

К его дому оставалось одиннадцать километров.

– Причина? – спросила Агата.

– Якорь-17 работает на шестьдесят семь процентов мощности. – Яцек переключил слайд, и на экране появилась техническая схема. – Вышел из строя один из трёх излучателей. Запчастей нет.

– Как это – нет?

– Нет в наличии. Нет на складах. Нет в производстве. – Координатор говорил ровно, но Марек слышал напряжение в его голосе. – Тербиевые сенсоры. Последняя партия ушла на Якоря в Азиатском секторе три месяца назад. Следующая поставка – не раньше чем через полгода. Если будет.

В комнате повисла тишина.

Марек знал о ресурсном кризисе – слухи ходили давно. Но одно дело слухи, другое – слышать это на официальном брифинге. Из уст координатора, который никогда не говорил лишнего.

– Совет обсуждает варианты, – продолжил Яцек. – Один из них – контролируемое отступление.

– Отступление? – Томаш подался вперёд. – Мы что, сдадим территорию?

– Мы перенесём периметр безопасности на новую линию. Эвакуируем население из зоны риска. Сконцентрируем ресурсы на защите того, что можно защитить.

– А те, кто останется внутри?

Яцек не ответил. Ответ был очевиден.

– Пока решение не принято, нам нужны данные. – Координатор вывел на экран маршрут. – Разведка внутренней части Зоны. Оценка темпов расширения, картирование аномалий, поиск выживших.

– Выживших? – Марек впервые подал голос. – Там есть выжившие?

– Есть. – Яцек посмотрел на него. – Немного. Те, кто адаптировался. Или думает, что адаптировался. – Он помолчал. – Северин, это ваше задание. Вы единственный в команде, кто работал внутри Зоны раньше.

Марек кивнул. Он работал – дважды, в первые годы службы. Короткие вылазки, несколько часов максимум. Каждый раз он выходил с ощущением, что оставил внутри часть себя.

– Томаш на подстраховке, – добавил Яцек. – Останется на периметре. Связь каждые пятнадцать минут. Если пропустите два сеанса – высылаем группу эвакуации.

– Понял.

– Вопросы?

Марек посмотрел на карту. На красное пятно, которое медленно пульсировало, словно живое.

– Сколько времени у меня внутри?

– Четыре часа максимум. После этого начинается необратимая дезориентация. – Яцек выключил проектор. – Выезд через час. Удачи, Северин.

Периметр представлял собой полосу отчуждения шириной в двести метров – нейтральную зону между стабильной реальностью и хаосом. Бетонные блоки, колючая проволока, вышки с прожекторами. Не для того, чтобы не пустить людей внутрь – для того, чтобы не выпустить то, что внутри.

Марек прошёл через контрольно-пропускной пункт. Охранник – молодой парень с нервным тиком – проверил его документы трижды.

– Первый раз туда? – спросил он.

– Нет.

– А. – Парень вернул удостоверение. – Тогда вы знаете. Не смотрите на небо слишком долго. И если услышите музыку – не идите на звук.

Марек кивнул и двинулся к воротам.

За его спиной остался Томаш – напарник стоял у командного фургона, скрестив руки на груди. Они не разговаривали по дороге. После того случая с Кравчиком – после того, как Томаш заметил что-то в его поведении – между ними повисло напряжение. Неозвученное, но ощутимое.

Ворота открылись с протяжным скрипом.

Марек шагнул внутрь.

Первое, что он почувствовал – изменение давления. Не физического, а какого-то другого. Словно воздух стал гуще, тяжелее. Словно каждый вдох требовал усилия.

Нейрошлем на его голове загудел, усиливая базовую волну ближайшего Якоря. Шестьдесят семь процентов – этого хватало, чтобы создать вокруг него пузырь относительной стабильности. Небольшой, ненадёжный, но пузырь.

Марек пошёл вперёд.

Улицы старой Варшавы помнили другие времена.

Когда-то здесь были магазины, кафе, жилые дома. Люди ходили на работу, возвращались домой, жили обычной жизнью. Теперь от всего этого остались только призраки – облупившиеся вывески, разбитые витрины, машины, застывшие там, где их бросили владельцы семьдесят лет назад.

И аномалии.

Марек свернул на боковую улицу и остановился. Улица не заканчивалась – она закручивалась. Буквально. Асфальт изгибался вверх, дома наклонялись друг к другу, и где-то в ста метрах впереди дорога превращалась в вертикальную стену, а потом – в потолок.

Спираль.

Он видел такое на записях, но вживую это было… иначе. Мозг отказывался принимать информацию, которую передавали глаза. Вестибулярный аппарат сходил с ума, пытаясь определить, где верх, а где низ.

Марек отвёл взгляд. Сделал глубокий вдох.

– Контрольная точка один, – сказал он в микрофон на воротнике. – Вхожу в зону деформации. Связь стабильная.

– Принято, – раздался голос Томаша. – Помни: пятнадцать минут.

Марек двинулся дальше, обходя спиральную улицу по краю. Здесь, у стен домов, искажения были слабее. Можно было идти, не теряя ориентации.

Небо над головой было серым – обычным пасмурным небом, каким оно бывает осенью. Но когда Марек повернул за угол, серое сменилось фиолетовым. Глубоким, насыщенным фиолетовым, какого не бывает в природе. С прожилками чего-то светящегося – не звёзд, не облаков, а чего-то, для чего не существовало названия.

Он остановился на перекрёстке. Посмотрел направо – там небо было жёлтым, горячим, почти осязаемым. Посмотрел налево – густая чернота, без единого проблеска света. Посмотрел вперёд – нормальные облака, нормальное солнце.

Четыре направления. Четыре неба. Четыре разных реальности, сшитых вместе кривыми стежками.

Марек выбрал путь вперёд – туда, где мир ещё притворялся нормальным.

Он нашёл их в парке.

Когда-то это был сквер – несколько деревьев, скамейки, детская площадка. Теперь деревья росли под невозможными углами, некоторые – корнями вверх, некоторые – параллельно земле. Качели двигались сами по себе, без ветра, без ржавого скрипа. Просто качались – мерно, гипнотически.

Люди сидели на скамейках.

Пять человек. Трое мужчин, две женщины. Разного возраста – от двадцати до шестидесяти, насколько Марек мог судить. Они не разговаривали, не двигались. Просто сидели, глядя перед собой.

Марек подошёл ближе. Его ботинки хрустели по гравию дорожки – звук казался оглушительным в этой тишине.

– Здравствуйте.

Никакой реакции.

– Я из Совета Консенсуса. Пришёл проверить ваше состояние.

Одна из женщин – седая, с морщинистым лицом – медленно повернула голову. Её глаза смотрели на Марека, но как-то… мимо. Сквозь него.

– Совет, – повторила она. Голос был плоским, без интонаций. – Мы помним Совет. Когда-то.

– Вы можете выйти отсюда. Мы организуем эвакуацию, медицинскую помощь…

– Зачем?

Вопрос прозвучал искренне. Не враждебно, не саркастически – просто с непониманием. Зачем выходить? Зачем куда-то идти?

– Здесь опасно, – сказал Марек. – Зона расширяется. Нестабильность увеличивается.

– Опасно. – Женщина будто пробовала слово на вкус. – Это когда что-то угрожает. Когда можно потерять. – Она моргнула – медленно, как рептилия. – Мы уже всё потеряли. Что нам угрожает теперь?

Один из мужчин – молодой, с длинными спутанными волосами – повернулся к Мареку. На его лице не было выражения, но глаза… глаза были странными. Зрачки расширены до предела, радужка почти не видна.

– Ты ещё помнишь, как бояться, – сказал он. – Я вижу это. Страх в тебе. Много страха.

Марек не ответил.

– Это пройдёт, – продолжил мужчина. – Когда будешь здесь достаточно долго. Страх уйдёт. Боль уйдёт. Всё уйдёт. Останется только… – Он замолчал, подбирая слово. – Тишина. Хорошая тишина.

– Я не собираюсь оставаться.

– Никто не собирается. – Мужчина улыбнулся – странной, пустой улыбкой. – Сначала. Потом понимаешь: снаружи хуже. Снаружи – шум. Голоса в голове. Они говорят, что правильно, что нет. Здесь голосов нет. Здесь – свобода.

Марек сделал шаг назад. Эти люди не были агрессивными. Они не были даже пугающими – в обычном смысле. Но что-то в их спокойствии, в их пустых глазах и ровных голосах вызывало более глубокий страх, чем любая угроза.

Это была картина будущего. Того, что ждало всех, если система рухнет.

Того, что ждало Даниила, если Марек не найдёт способа его спасти.

– Контрольная точка два, – сказал он в микрофон, отступая. – Обнаружены выжившие. Пять человек. Отказываются от эвакуации. Продолжаю движение.

Голос Томаша донёсся сквозь помехи:

– Принято. Осталось три часа. Не задерживайся.

Марек оставил парк позади и пошёл глубже в Зону.

Он нашёл её на лестнице разрушенного дома.

Девочка сидела на ступенях – маленькая фигурка в грязном платье, босая, с растрёпанными светлыми волосами. Ей было лет десять, может меньше. Она смотрела на что-то в своих руках – Марек не видел, на что именно.

– Эй.

Девочка подняла голову. Её глаза были нормальными – не расширенные зрачки, не пустой взгляд. Обычные детские глаза, серо-зелёные, с длинными ресницами.

– Здравствуйте, – сказала она вежливо.

Марек присел рядом с лестницей, чтобы быть на одном уровне.

– Как тебя зовут?

Девочка задумалась. Надолго – на несколько секунд, которые растянулись в вечность.

– Не помню, – сказала она наконец. – Было имя. Но оно ушло.

– Давно ты здесь?

Снова пауза.

– Давно – это сколько? – Она наклонила голову. – Здесь нет «давно». Здесь только «сейчас». Много-много «сейчас», одно за другим.

Марек посмотрел на её руки. Она держала что-то маленькое, блестящее. Брошь – старомодную, с потемневшим от времени серебром и синим камнем.

– Это твоё?

– Нашла. – Девочка повертела брошь в пальцах. – Красивая. Мне нравится, когда вещи красивые. Здесь мало красивого.

– А где твои родители?

– Родители. – Она произнесла слово медленно, как иностранное. – Это когда кто-то заботится о тебе? Кормит, укладывает спать?

– Да.

– Были. Наверное. Не помню их лиц. Только… – Она поднесла руку к груди. – Тепло. Помню тепло. Когда кто-то обнимал.

Марек почувствовал, как что-то сжимается в горле. Эта девочка – ребёнок, потерявший всё. Не только дом, семью. Она потеряла саму себя, свои воспоминания, свою историю.

– Я могу вывести тебя отсюда, – сказал он. – Там, снаружи, есть люди. Они позаботятся о тебе.

Девочка посмотрела на него с любопытством.

– Снаружи – это где всё болит?

– Что?

– Здесь ничего не болит. – Она указала вокруг – на разрушенные дома, на небо невозможного цвета, на мир, потерявший смысл. – Потому что никто не помнит, что такое боль. Боль – это когда помнишь, как было раньше. Когда сравниваешь. Здесь нечего сравнивать. Просто есть – и всё.

– Но это не жизнь.

– А что жизнь? – Девочка повернула к нему лицо, и в её глазах промелькнуло что-то – тень прежнего интеллекта, прежней личности. – Ты знаешь? По-настоящему знаешь?

Марек не смог ответить.

– У тебя кто-то есть, – сказала девочка. – Я вижу. Кто-то маленький. Как я была когда-то.

– Сын.

– Сын. – Она кивнула. – Береги его. Снаружи много того, что делает больно. Много правил. Много слов, которые говорят: «Это правильно, это нет». Слова – опасные. Они строят стены.

Марек встал. Протянул руку.

– Пойдём со мной. Пожалуйста.

Девочка посмотрела на его руку. Потом – на брошь в своих пальцах. Потом – снова на него.

– Хорошо, – сказала она. – Пойдём.

Её ладонь была холодной и сухой. Маленькие пальцы обхватили его руку – доверчиво, как может довериться только ребёнок.

Они пошли к периметру.

Обратный путь занял больше времени.

Марек вёл девочку через искажённые улицы, обходя самые опасные участки. Она шла молча, не жалуясь, не спрашивая. Просто держала его за руку и смотрела по сторонам.

– Небо красивое, – сказала она, когда они проходили под фиолетовым небом. – Мне нравится этот цвет. Снаружи такого нет?

– Нет.

– Жаль.

Они миновали парк с сидящими людьми. Девочка посмотрела на них без интереса, без страха. Как на часть пейзажа.

– Они устали, – сказала она. – Долго ждали чего-то. Потом перестали ждать. Теперь просто сидят.

– Ждали чего?

– Не знаю. Может, конца. Может, начала. Здесь сложно понять, что есть что.

Марек связался с Томашем – доложил, что возвращается, что ведёт ребёнка. Томаш ответил коротко: «Принято. Жду».

До периметра оставалось меньше километра, когда девочка остановилась.

– Подожди.

Марек обернулся. Она стояла посреди улицы, глядя на него с выражением, которого он не мог прочитать.

– Что случилось?

– Кто ты?

Вопрос прозвучал странно. Они шли вместе уже полчаса.

– Марек. Я говорил тебе.

– Марек. – Она попробовала имя. – Почему ты держишь меня за руку?

– Потому что веду тебя к выходу. Помнишь? Мы договорились.

Девочка нахмурилась. Посмотрела на свою руку в его ладони. На брошь, которую всё ещё сжимала в другой руке.

– Я тебя не знаю, – сказала она.

Марек похолодел.

– Мы познакомились меньше часа назад. На лестнице. Ты сидела и держала эту брошь.

– Брошь. – Девочка подняла её к глазам. – Красивая. Где я её нашла?

– Не знаю. Ты не сказала.

– А. – Она снова посмотрела на него. – Ты добрый. У тебя добрые глаза. Но я не помню, почему мы вместе.

– Потому что я хочу тебе помочь. Вывести отсюда.

– Отсюда? – Девочка огляделась – на улицу, на дома, на небо над головой (здесь оно было нормальным, серым, пасмурным). – Здесь мой дом. Зачем уходить из дома?

– Это не дом. Это Зона. Здесь опасно.

– Опасно. – Она снова пробовала слово. – Это когда что-то плохое может случиться?

– Да.

– А что плохое?

Марек не нашёл что ответить. Для этой девочки понятия «плохо» и «хорошо» потеряли смысл. Она существовала в вечном настоящем, где не было сравнений, не было памяти, не было страха.

Не было ничего.

– Пойдём, – сказал он, мягко потянув её за руку. – Я объясню потом.

Девочка не сопротивлялась. Пошла за ним – послушно, без вопросов. Как идут за случайным прохожим, который попросил показать дорогу.

Они прошли ещё двести метров. Потом она снова остановилась.

– Подожди.

– Что?

– Кто ты?

Марек закрыл глаза. Сосчитал до трёх.

Бесполезно. Каждые несколько минут – перезагрузка. Память стиралась, и девочка снова оказывалась в начале. Не помнила его, не помнила их разговора, не помнила решения идти с ним.

Зона забирала людей не сразу. Она делала это постепенно – откусывая кусок за куском от личности, от памяти, от самого понятия «я». Пока не оставалось ничего, кроме пустой оболочки, которая сидела на скамейке в парке и смотрела в никуда.

– Послушай. – Марек присел перед ней. – Тебе нужно пойти со мной. Я знаю, что ты не помнишь, но я не враг. Я хочу помочь.

Девочка смотрела на него. В её глазах – серо-зелёных, с длинными ресницами – было что-то похожее на сочувствие.

– Ты хороший, – сказала она. – Я вижу. Но ты не можешь помочь.

– Почему?

– Потому что нечему помогать. – Она высвободила руку из его ладони. – Я уже ушла. Давно. Осталось только тело. Тело ходит, говорит, дышит. Но меня в нём нет.

– Это неправда.

– Правда. – Девочка отступила на шаг. – Ты тоже это знаешь. Поэтому твои глаза грустные.

Марек не двигался. Смотрел, как она отступает – медленно, без страха. Как поворачивается и идёт прочь – по улице, в глубь Зоны. Маленькая фигурка в грязном платье, с брошью в руке.

Он мог догнать её. Схватить, унести силой. Доставить на периметр, передать медикам.

Но что бы это изменило?

Она забудет его через десять минут. Забудет, где находится. Забудет, что её куда-то несли. Будет сопротивляться, плакать, не понимая, почему чужие люди удерживают её вдали от единственного места, которое она знает.

А потом – снова забудет.

И снова.

И снова.

Марек смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Потом поднялся и пошёл к периметру.

Один.

Томаш ждал его у ворот.

– Где ребёнок?

– Не получилось.

– Что значит – не получилось?

Марек прошёл мимо, не отвечая. Снял нейрошлем, бросил в фургон. Его руки не дрожали – он научился это контролировать. Но внутри было пусто, холодно.

– Северин! – Томаш догнал его. – Я спрашиваю – что случилось?

– Она не хотела идти.

– И ты её оставил?

Марек повернулся к нему. Впервые за весь день посмотрел напарнику в глаза.

– Она не помнила меня, Томаш. Каждые десять минут – с чистого листа. Для неё я был незнакомцем. Каждый раз – заново.

Томаш замолчал. На его лице промелькнуло что-то – понимание? сочувствие? – но быстро исчезло, сменившись привычной маской.

– Ты сделал, что мог.

– Нет. – Марек покачал головой. – Я сделал, что было проще. Это не одно и то же.

Он сел в машину. Завёл двигатель. Томаш остался стоять у ворот – силуэт на фоне Периметра, за которым начинался мир, где реальность ещё имела смысл.

Марек уехал, не оглядываясь.

Домой он вернулся поздно.

Пани Ковальская уже ушла, оставив записку на столе: «Даниил поужинал. Делал уроки. Странный сегодня – всё время смотрел в окно». Марек смял записку и выбросил в мусор.

Даниил не спал.

Марек нашёл его в детской – мальчик сидел на кровати, обхватив колени руками. Ночник-ракета горел оранжевым, отбрасывая мягкие тени.

– Папа.

– Привет, сынок. – Марек сел рядом. – Почему не спишь?

– Ждал тебя.

– Поздно уже. Завтра в школу.

– Знаю. – Даниил помолчал. – Папа, ты сегодня был далеко?

– Почему ты спрашиваешь?

– Чувствую. – Мальчик посмотрел на него – серьёзно, по-взрослому. – Когда ты далеко, я чувствую. Как будто что-то тянет.

Марек не знал, что на это сказать. Он ещё не отошёл от Зоны – от фиолетового неба, от пустых глаз выживших, от девочки, которая забывала его каждые десять минут.

– Да, – сказал он. – Я был далеко. По работе.

Даниил кивнул. Помолчал ещё немного. Потом:

– Папа, ты был там, где мама?

Марек застыл.

– Что?

– Там, где мама. – Даниил смотрел на него без страха, без тревоги. Просто спрашивал. – Она мне показывала. Место, где она теперь. Там всё по-другому. Небо разноцветное. И время странное.

Марек открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– Даниил… – Он не узнавал свой голос. – Что ты имеешь в виду – мама показывала?

– Во сне. Или не во сне. – Мальчик пожал плечами. – Сложно объяснить. Она приходит иногда. Показывает вещи. Учит смотреть.

– Что… что она показывает?

– Разное. Цвета, которых тут нет. Формы, которые не помещаются. – Даниил наклонил голову. – Ты был там, да? Я чувствую. От тебя пахнет тем местом.

Марек сидел неподвижно. В его голове проносились образы – Зона, её невозможная геометрия, её разноцветное небо. Девочка на лестнице. Люди на скамейках.

И Лена.

Лена, которая растворилась в аномалии четыре года назад.

Лена, которая – если верить Даниилу – приходила к сыну и показывала ему место, где теперь обитала.

– Ложись спать, – сказал Марек. Голос звучал механически, словно не его собственный. – Завтра поговорим.

– Хорошо. – Даниил послушно забрался под одеяло. – Папа?

– Да?

– Не грусти. Мама говорит, что ты слишком много грустишь. Говорит, что всё будет хорошо.

Марек наклонился и поцеловал сына в лоб. Поднялся. Вышел из комнаты.

В коридоре он прислонился к стене. Закрыл глаза.

Лена мертва. Официально, документально, бесповоротно. Её тело распалось на квантовом уровне. Её сознание – если оно где-то существовало – было недоступно никакому контакту.

Но Даниил говорил о ней так, будто она была рядом. Будто приходила к нему, учила, показывала.

«Мама показывает мне, как смотреть».

Марек открыл глаза. Посмотрел на дверь детской – полоска света из ночника пробивалась в щель.

Его сын разговаривал с мёртвой матерью.

И описывал место, которое Марек только что видел своими глазами.

Зону.

Он не знал, что это значит. Не знал, как это возможно. Не знал, что делать.

Но он знал одно: времени становилось всё меньше.

И он был совершенно, абсолютно, смертельно один.