Читать книгу Жизнь и приключения человека из Советского Союза - - Страница 4

В нашем лагере было спокойно. Правда, вся бригада была вдупль пьяная. Ребята лежали на своих матрацах и горланили песни, подпевая транзистору. Геныч был трезвый, развёл руками и всё объяснил нам:

– Тима, Эдик, я не уследил за ними. Они самовольно достали водку из реки и нажрались. Большую часть они выпили, остальное я спрятал.

– Ладно, главное, все живы. Комаровских не было?

– Нет, всё было тихо.

Мы с Сериком нырнули в прохладную реку. Ужасная жара и дикий кросс по раскалённому песку босиком сильно утомили нас. Чистая вода Или слегка успокоила наши обожжённые ноги и тела. Мы так просидели с полчаса. Эдик тоже обмылся, но сразу лёг под тенью палатки.

Геныч заново расстелил для нас дастархан и пригласил к ужину:

– Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, – радостно процитировал он из любимого знаменитого фильма.

Бригада угомонилась, уснула. Мы вчетвером сели ужинать, продолжая свой пикник, который так хорошо начался с утра, пока не приехала эта проклятая бригада Комара.

Солнце клонилось к закату. А тем временем в посёлке произошли странные события. В аул на бешеной скорости, поднимая клубы пыли и песка, заехал новый ГАЗ‑53. Свернув на центральную улицу, он пролетел мимо клуба. Затем, проехав метров двести, резко остановился напротив дома участкового, капитана милиции Ерлана.

Из машины выскочил огромный, пьяный, окровавленный Отто. Подойдя к невысокому забору из веток тала, ивы, не осмеливаясь самовольно войти в калитку, стал кричать, сотрясая весь забор своими медвежьими руками:

– Товарищ участковый, помогите, помогите!

Крик обезумевшего Отто нарушил тишину и покой аула.

Участковый Ерлан, его мама и жена сидели на своём уютном топчане под массаханом и ужинали.

– Ты кто? – спросил участковый, подходя и оглядывая с опаской этого страшного, огромного, как медведь, человека.

– Я работаю у Комарова Сергея, я командированный. На нас напал Тимур со своей бандой. Мне порвал ухо, а я убил Эдика, – выпалил Отто и заплакал.

В трико, в майке и шлёпанцах участковый посадил рыдающего Отто в машину, сам сел за руль и отвёз его в местную больничку, скорее похожую на медпункт. Затем капитан заехал домой, переоделся в милицейскую форму, поехал в клуб и вызвал десять взрослых джигитов. Объяснил им ситуацию и рванул к нам, на реку, задержать опасного преступника, то есть меня.

Солнце склонилось к самому горизонту, вечерело. Ничего не подозревая, мы спокойно ужинали, выпивали. Бригада до сих пор спала, похрапывая в тишине уходящего, но тревожного дня.

Послышался знакомый нам уже с утра рокот мотора ГАЗ‑53. Машина остановилась напротив нас. За рулём сидел капитан милиции Ерлан. Его мы хорошо знали. Он часто приходил по работе. Это был нормальный советский участковый – местная шантрапа боялась его, но уважала. Ведь он местный, из их краёв.

Из кузова выпрыгнули десять взрослых джигитов. Троих, самых хулиганистых, я хорошо знал. У нас с ними были прекрасные отношения, можно сказать, дружеские. Они также, как Комаровские, выстроились на краю утёса. У нас всё было спокойно и тихо, и лишь транзистор передавал новости.

– Тимур, где Эдик, что с ним? – строго спросил участковый.

Я вкратце объяснил, что случилось. Эдик тоже вышел и подтвердил мои слова.

– Хорошо, давайте, собирайтесь, уезжаем.

Мы разбудили ребят, собрали все вещи и погрузили в Комаровский газончик. Сами расположились впереди кузова, оставив заднюю часть для джигитов.

Откуда ни возьмись появился Комар:

– Ерлан, у меня не хватает Ахмета, наверно они убили его.

Над степью повисла тишина. Все молчали. Солнце скрылось за горизонтом, утонув где-то в Балхаше. Красное зарево озарило всё небо и редкие перистые облака в ярко‑розовый цвет. На степь опустились сумерки. Целый хор ночных сверчков затянул свою песню.

Капитан поднялся на подножку машины и заглянул в кузов:

– Так, Тимур, Эдик, где Ахмет? Что с ним, отвечайте?

– Мы не знаем, – ответил я. – Их было десять человек, наверное, где-то пьют.

– Я здесь, – раздался голос из степи, сразу за спинами участкового и его ребят.

От неожиданности стоящие джигиты и Ерлан вздрогнули. Из темноты, под бликом луны, вышел страшный человек. Осветив его фонариком‑жучком, ребята расступились.

Перед ними стоял совершенно голый человек, не считая трусов, которые больше напоминали набедренную повязку туземца. Он был чёрный от грязи и песка. Волосы стояли дыбом, он плакал, наверное, радуясь, что всё закончилось.

Наша пьяная бригада, участковый капитан Ерлан и его десять джигитов с удивлением и опаской смотрели на меня, понимая, что это я довёл его до такого страшного состояния. Бедный Ахмет никак не хотел влезать на борт машины. Всё‑таки его подняли и усадили рядом с Комаром у заднего борта кузова.

Наконец все погрузились, и нас завезли на стройку. Так закончился наш выходной.

Я проснулся на рассвете от щебета и пения птиц и крика многочисленных петухов аула, которые так надрывно и протяжно кричали, что назвать это тоже пением не поворачивался язык. Окно было открыто и оббито марлей. Звуки просыпающейся деревни отчётливо неслись по песчаным улицам и дворам.

Как и во всех деревнях Советского Союза, жители, подоив коров, выгоняли их на улицу. Протяжно мыча, бурёнки собирались перед рекой. Пастух сгонял их в реку, щёлкая своим кнутом. Огромное стадо переходило реку вброд, а маленькие телята переплывали её. На той стороне берег пологий, и весенние разливы орошают это плоскогорье и впадины. Постепенно вода испаряется, и коровы поедают молодой, сочный, зелёный камыш.

Так и гоняет пастух частное стадо от одного высохшего озерца к другому на своей резвой молодой кобылке.

Колхозникам тоже много работы. Несмотря на страшную жару, они на комбайнах скашивают ещё зелёный камыш в тех местах, где высохла земля. Если промедлишь – камыш засохнет и станет почти непригодным. Так что все стараются заготовить молодой зелёный сочный камыш.

В этих местах пустыни травы почти не бывает, за исключением ранней весны, но она быстро выгорает.

Лёжа на своей кровати, я услышал, как стонет Эдик. Вспомнился вчерашний день. Стало плохо и обидно, что всё закончилось так плачевно. Слава Богу, все живы. А ведь вчера пьяная Комаровская банда могла наломать столько дров, не останови я их на утёсе. Неизвестно, чем всё бы закончилось, одержи они верх.

Видать, у этого Отто действительно что-то с головой. У него не дрогнула рука – чугунной дверкой ударить со всего размаху по голове пожилого человека. Это просто чудо, что Эдик остался жив.

– Эдик, тебе плохо? У тебя сотрясение, потерпи. После планёрки возьму машину, отвезу тебя в Куйган, там хорошая больница.

– Хорошо, я потерплю, только похмелиться бы.

В дверь постучали – это был Салакпай, услыхал, что мы проснулись. Я открыл дверь.

– Серёга, давай заходи. Ты уже умылся? Организуй что‑нибудь.

Он быстро, по‑хозяйски распорядился, налил Эдику сто граммов водки, приподнял его. Похмелье, а самое главное – травма, нанесённая придурком, по‑другому его никак не назовёшь, – совсем ослабили бедного Эдика.

Выпив водку, он улёгся на подушку, не запивая и не закусывая.

– Серик, дай закурить, – попросил он.

Как всегда, водка творит чудеса. Ему стало легче, мы обсудили план действий. Самое главное – договориться с капитаном. Как говорится, развести всё без протокола.

Нашей вины особо здесь нет, за исключением Ахмета. Здесь я виноват, переборщил, всё равно надо улаживать. А про Комаровских и говорить нечего. Они попали по полной, так что надо разводить, пока не поздно.

Дав распоряжение Серику и Генычу похмелить бригаду, я сам остальное спрятал в железный шкаф под ключ. Похмелье меня не мучило. Я был молод, занимался спортом, всегда держал себя в форме. Бутылку допили Эдик, Геныч и Салакпай. Я же с непьющим поваром попил крепкого чаю, хорошенько позавтракал.

В шесть тридцать я отправился к участковому Ерлану. Солнце уже с утра начинало палить. В посёлке относительно тихо. Мычащее стадо уже далеко за рекой. Я иду по песку, обходя коровьи лепёшки. В обед солнце хорошо припечёт – они подсохнут.

Пожилая женщина каждый день выходит с двумя дочерями и собирает эти кизяки на тележку. Испокон веков степняки топили ими печи и самовары.

Эту картину мы с Эдиком наблюдали каждый день из окна своей комнаты. А однажды один пожилой аксакал пригласил нас на асар, который будет проходить в воскресенье.

Мы не могли отказать деду и всей бригадой, с раннего утра, не позавтракав, пришли на помощь. Три подростка на лошадях месили навозную огромную кучу. Другие подливали воду из фляг, привезённых на бричке с реки. Всё уже готово, можно приступать к работе. Кроме нас было ещё человек двадцать детворы, подростков.

Вся задача заключалась в том, чтобы мы вилами загружали сбитые деревянные рамки навозом. Ширина досок была десять сантиметров, толщина два сантиметра. Длина рамок – сорок и ширина двадцать сантиметров. На каждой рамке была кожаная ручка, как у чемодана.

Ребята брали по две рамки и переворачивали их чуть поодаль, ровными рядами, как домино, оставляя между ними расстояние сантиметров пятнадцать. Через пару дней их собирали в пирамидки, опять же с расстоянием, для хорошего проветривания. Этого семье хватало на долгую зиму, чтобы отапливать дом.

К двум часам всю кучу переработали в кирпичики, которые ровными рядами сохли под солнцем. Обед был шикарный. Нас всех накормили прекрасным, вкусным бешбармаком. Для этого семья зарезала хорошего барашка.

Вспоминая этот случай, я не заметил, как подошёл к дому участкового.

Я сразу заметил Ерлана. Он стоял перед умывальником, который был прибит к столбику недалеко от летней кухни, и в полголоса напевал какую‑то мелодию. Не замечая меня, опасной бритвой аккуратно скоблил напененное лицо, глядя в небольшое зеркальце. Из одежды на нём были галифе, шлёпанцы на босу ногу и майка. Молодая женщина, наверное, его супруга, суетилась на кухне перед газовой плитой. Рядом стояла пожилая женщина, вероятно мама.

Они меня не видели. Я стоял перед хилой калиткой из тала, веток ивы. Не раздумывая, сразу открыл её со словами:

– Ассаламу алейкум, Ереке, – и решительно пошёл к участковому.

От неожиданности и удивления его очень намыленное лицо ничего не выказывало. Хотя видно было, что он хмурит брови, стараясь придать строгость своим видом. Но мыльная маска сводила на нет все его усилия.

На ходу я вытаскивал новую стёршуюся от складывания стёрточку – сто рублей – из кармана рубашки. Его нахмуренные брови сразу разгладились. Ерлан отложил бритву, принял мои рукопожатия.

Не отпуская его руку, я сказал:

– Ереке, ты меня прости уж за вчерашнее. Я немного выпил, нагрубил, – и вложил ему долгожданную купюру в ладонь, которую он всё это время пытался схватить.

Он, как фокусник, быстро сунул её в карман брюк. Не давая ему опомниться, сразу выложил ему свой план:

– Ереке, Комар попал по полной, совсем зажрался здесь. Как ты понимаешь, от нас заявления не будет, но проучить их надо. Вчера у них был аванс, по семьдесят рублей, вот они и напились. Я пошёл к ним, обработаю их, куда они денутся, возьму по пятьдесят рублей с каждого. Их десять человек, тебе ещё пятьсот, как с куста, как говорит Салакпай.

– Кто говорит? – радостно переспросил Ерлан.

Забыв от радости и счастья, внезапно свалившегося на него, смыть или вытереть пену с лица.

– Ерлан, я пошёл к Комаровцам, пока они не очухались и не смылись. А ты давай завтракай и подходи к ним.

Лицо капитана опять стало серьёзным – вернее, он так думал. Под густой пеной из тюбика для бритья лица видно не было, конечно, кроме бровей и глаз. Они и нахмурились.

– Хорошо. Давай, к восьми подходи к клубу и их всех приведи, – наконец серьёзно сказал он. – Давай, иди.

Он многозначительно закрыл глаза и медленно кивнул головой:

– Иди.

Я вышел из калитки, забыв закрыть её. Пройдя метров десять, понял, что он прожигает мне спину, не отводя взгляда. Я оглянулся. Капитан, а сзади чуть подальше его жена и мама, смотрели мне вслед. Глаза и брови капитана светились радостью. Я махнул ему рукой, он также ответил мне.

– Ну что, дело сделано, а теперь Комар, – облегчённо вздохнул я и отправился к дому вчерашних врагов.

Подойдя к открытой двери, на которой висела тяжёлая плотная штора, прислушался. В доме было совершенно тихо, только изредка кто‑то тяжело вздыхал. Кто‑то наливал в стакан спиртное, слышалось характерное бульканье. Эти кто‑то курили и пили молча.

Поняв, что я здесь ничего не услышу, осторожно раздвинув шторы, тихо зашёл в дом. Я оказался в небольшой прихожей. В доме был полумрак, все окна были завешаны плотной тканью. Передо мной проём был также завешен. Раздвинув ткань, я оказался в большой комнате, где сидели комаровцы.

Никто не заметил, как я вошёл. Все курили. Комар стоял у стола, а рядом стоял Ахмет. В полумраке я заметил, что он оделся во всё чистое. Остальные сидели на стульях и диване. Справа был выключатель, я включил свет.

Все вдруг очнулись от своего забытья и, увидев меня, вскочили. Бедный Ахмет рванул в соседнюю комнату, пряча испуганный взгляд. Да, досталось вчера бедолаге. Отто виновато опустил забинтованную голову, стоял как пацан.

Я молча обвёл каждого взглядом. Все, опустив головы, молчали, понимая, в какое дерьмо они вляпались. В комнате стало тихо, только потускневшие от времени, наверное, ещё бабушкины ходики, висевшие на стене, чётко отбивали эту затянувшуюся в молчании минуту.

Бригада со страхом смотрела на меня, не понимая, что же будет дальше. Передо мной стояли вчерашние храбрецы. Мой взгляд задержался на главном зачинщике всей этой беды, которую он учинил вместе с Комаром.

Вчера у меня не было ни сил, ни времени это понять и осознать. Сейчас эта страшная картина ясно промелькнула перед глазами. В голове никак не укладывалось, по какому праву они испортили нам такой хороший праздник. Ведь у нас с этой бригадой были очень дружеские, тёплые отношения. Пока не приехал этот огромный, самоуверенный блондин.

Израненный, весь такой жалкий Отто, наверное, понимал – весь спрос сейчас начнётся с него. Поглядывая на меня, он быстро отводил глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу, как загнанный медведь.

Обычно бинты на голове украшали всех мальчишек и мужчин как героев, воинов. Но эта повязка на гиганте скорее унижала его. Она была повязана вокруг головы, ушей и подбородка, как будто бы у него болели оба уха или коренные зубы. Скорее она напоминала платочек старенькой бабушки, завязанный узелком под подбородком.

Я невольно запел, нарушив тишину:

– Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве…

В комнате снова повисла тишина, все молчали. И лишь опять древний раритет – старинные ходики – отсчитывали ритм времени так же, как когда‑то давно, в гражданскую войну.

– Комар, Петро, или ты, карноухий, – кто‑нибудь объяснит мне, что вчера это было? Я до сих пор не могу понять это. Вы что, с цепи сорвались, или вас муха укусила? – процитировал я фразы из знаменитого фильма. – Комар, ты что, крутой? И всё здесь застолбил, всё твоё? У вас у всех романтика блатной жизни прёт, как у юнцов. Поблатовать решили? Видать, дома, на районе, вас чмарили по‑чёрному. Стрёмно смотреть на вас.

Я повысил голос:

– Герой, выходи, где ты там? Ахмет!

Из спальни, еле дыша, вышел Ахмет. Хоть он и переоделся во всё чистое, вид его был ужасный. Под глазами два огромных синяка. Нос и губы опухшие, как у афроамериканца.

– Ахмет, тебе сколько лет?

– Сорок два, – тихо, неуверенно прошептал он.

– Ты всегда такой борзый, как был вчера, или это проявляется только по пьянке, как у всех, у бакланов?

Он опустил голову и не смотрел в глаза.

– Герой, у тебя жена, дети есть?

– Да, есть и жена, и четверо детей.

– И как ты в таком виде поедешь домой?

После этих слов Ахмет взмолился:

– Тимур, брат, прости меня. Я только вышел год назад. Если капитан узнает, он меня посадит, или сильно начнёт крутить на бабки. Помоги, брат.

И тут они все наперебой стали просить меня о помощи.

– Стоп, тихо, хорош базарить. Вы вчера меня чуть под срок не загнали. А если бы я был пьяный и бил бы вас этой кастрюлей по правде, со всей силы? А вдруг попал бы по спине, или по голове?

Вся бригада, опустив головы, молчала.

– После нас капитан к вам заезжал? Документы забрал у вас?

Наконец бригадир Комаров Сергей заговорил:

– Да, как выгрузили вас, поехали к нам. Ребята уже были дома. Он собрал у всех документы и велел всем прийти к восьми в клуб.

– У меня забрал права, – горестно сообщил Петро.

Бригада и Комар с надеждой смотрели на меня. Водитель, поняв, что я уже спустил гневный пар, спросил:

– Давай вина налью, будешь?

Я уселся на единственное кресло бригадира:

– Наливай.

После этих слов бригада засуетилась. Кто‑то схватил стакан и побежал в прихожую к умывальнику, сполоснуть его. Петро вытащил целый ящик вина из‑под кровати. Кто‑то умело открыл консервы. Комар налил полный стакан вина, подал мне. Вино – не водка. Я выпил полный стакан, закусил консервами. Вся бригада тоже выпила по стакану. И всех вдруг опять пробило.

Они наперебой просили меня помочь закрыть это дело. Конечно, они знали – просто так дело не закончится. Сразу спросили про Эдика, как он, в каком состоянии. Я пояснил им, что всё зависит в данный момент от его здоровья. Все понимали, каким сильным был удар, тем более от такого здоровяка, да ещё чугунной плитой.

– Сегодня перед вами у меня был разговор с участковым Ерланом. Пришлось дать ему стольник и пообещать взять с каждого из вас по пятьдесят рублей. Комар и карноухий – по сто.

Бригада собрала деньги и передала мне. Отложив свои сто в отдельный карман, а пятьсот в другой, я объявил бригаде:

– Через двадцать минут выходим. Всем привести себя в полный порядок.

Пока бригада и сам хозяин, бригадир Комаров, приводили себя в порядок для встречи с участковым Ерланом, я сидел на кресле, курил сигарету. По поводу предстоящей встречи с местным участковым на душе у меня было спокойно.

Все мысли мои перенеслись на Эдика. Как он там? Надо скорее везти его в больницу, в Куйган. Я понимал, что рана у него очень серьёзная. Я сам в детстве перенёс такую травму. Мне было девять лет, я упал с дерева на асфальт головой. Тогда я чудом остался жив. Дай Бог, Эдик выздоровеет.

Горестные мысли прервали старинные ходики, висевшие на стене. Тяжёлая продолговатая гирька на цепочке опустилась почти до самого пола. Ещё немного – и часы встанут. Весь механизм часов выполняет эта цепочка с грузом.

Сразу вспомнилось детство, маленький старенький саманный домик, в нём жила моя престарелая бабушка. Она постоянно подтягивала цепочку вниз, поднимая гирьку до самых часов. Металлический звук цепочки, издаваемый при трении металла о шестерёнки, приятно ласкал мой слух. Тогда, в детстве, он казался волшебным.

«Пока мои часы ходят, жизнь продолжается», – иногда говорила бабушка, ласково глядя на меня.

Я всё детство всегда следил за гирькой, не давая ей опуститься и наполовину. Подтягивал цепочку, наслаждаясь этим металлическим звуком.

В 1976 году, на свадьбе у моей двоюродной сестрёнки, в возрасте девяносто трёх лет, бабушка танцевала узбекский танец с полным блюдом плова. Несмотря на свой преклонный возраст, ей удавалось быть самостоятельной и энергичной. Держа над головой левой рукой блюдо с пловом, она весёлая кружилась в плавном красивом танце.

Но вдруг пошатнулась, остановилась, опустила блюдо и передала его молодой женщине, которая с ней танцевала.

– Что‑то у меня закружилась голова, – сказала она.

Женщины под руки увели бабушку в спальню.

С самого утра бабушка находилась здесь. Она жила неподалёку, ей дали однокомнатную квартиру. Дома никого не было, и часы‑ходики встали. Через несколько дней бабушка умерла.

Я встал, подошёл к часам и подтянул цепочку вниз, подняв гирьку к самым часам:

«Если бы я в эти три дня догадался, сходил бы к ней домой и запустил часы, то, может быть, она ещё пожила».

– Тима, Тимур, пора, все готовы, – я очнулся от грустных воспоминаний.

Передо мной стоял бригадир Комаров.

– Да, выходим.

На улице начиналось пекло. Жаркое пустынное солнце очень сильно слепило глаза. Я надел солнцезащитные очки. Идти недалеко, метров двести пятьдесят – триста, но рыхлый сухой песок затруднял наш путь.

На улице никого не было: колхозники с утра уладили свои дела и были на работе, а домочадцы сидели в прохладных домах и пили чай. Не встретив никого по дороге, вернее, по пляжной дороге – из‑за песка она походила больше на пляж, – мы подошли к зданию клуба.

В тени здания было прохладно, там стояли лавочки. Усевшись на них, мы все закурили. Капитана ещё не было, дверь была закрыта. Своего кабинета у участкового нет, он использовал кассу клуба для допросов. Фильмы показывали вечером, днём она была свободна.

Вдали показался всадник. Нам, городским, всегда было интересно и любопытно смотреть на такие зрелища. Через пару минут всадник был уже у клуба. Резвый конь шёл «трапата, журга» – это на казахском, конь идёт рысью, не переходя в галоп. Так идут лошади на ипподроме, запряжённые двуколкой, тележкой с двумя колёсами.

Это был отличный конь, настоящая порода. И восседал на нём участковый, капитан Ерлан. Он резко осадил коня, сурово осмотрел бригаду. Всё это время конь горячился, не стоял на месте, быстро перебирал ногами, повернув шею в сторону бригады, закусив удила, кружился на месте.

Ерлан уверенно сидел в седле, чуть пригнувшись к голове коня, настоящий казах‑джигит. Он одной левой рукой, не без труда, сдерживал красавца, а в правой руке держал красивую камчу, плётку. Форма, хромовые сапоги, галифе – всё сидело на нём, как на кавалеристе.

Наконец капитан соскочил с лошади и привязал поводья к привязи, специальному бревну. Сунув камчу в голенище правого сапога, подошёл к дверям клуба, открыл огромный висячий замок:

– Тимур, зайди, – и скрылся в здании.

Быстро проследовав за Ерланом, я вошёл в огромный вестибюль, или даже можно сказать зал. Наверное, здесь наши колхозники отмечают торжества, Новый год, ставят столы. Ведь другого такого огромного помещения здесь нет, так что этот клуб подходит для таких мероприятий.

Ерлан сидел в помещении кассы, дверь была открыта. Он из сейфа вытащил огромный портфель, из него выложил на стол стопку бумаг, ручки. Аккуратно сложил всё в сторонку, сел поудобнее, приняв вид следователя.

Наконец вежливо, на казахском, обратился ко мне:

– Тимур, как наши дела, как Комаров и его бригада?

Он внимательно смотрел на меня, стараясь понять, всё ли так, как мы договорились утром. Конечно, я поспешил его успокоить и заверил, что всё как решили.

– Тогда давай бригадира Комарова, с него и начнём. Вызывай.

Вся бригада уже находилась здесь. Они тихо сидели в уголочке на мягких стульях.

– Давай, заходи, ты первый, – позвал я бригадира, предупредив: – Не спорь с капитаном, всё уже решено, а это формальности. Да, это всех вас тоже касается, соглашайтесь, мол, больше не повторится.

Нам было хорошо слышно, как капитан строго, громко обвинял Комарова в групповом хулиганстве, что ему грозит уголовное наказание – не менее трёх лет колонии.

Бригадир, опустив голову, просил прощения. Наконец капитан сунул ему лист бумаги, велел писать объяснительную. Через десять минут Комаров вышел, взволнованно глядя на меня.

– Серёга, всё нормально, – успокоил я его, быстро вытащил новенький полтинник и вошёл к Ерлану.

Получив первый взнос, радостный участковый велел Комарову выйти.

– Серёга, – окликнул я бригадира.

Оставив их наедине, я вышел. Через пару минут радостный бригадир вышел с паспортом в руках, подошёл ко мне и крепко пожал руку. От души поблагодарил, извинился.

– Карнаухий, заходи, и не ври, говори всё, как было, не вздумай выкручиваться, бригада подтвердит правду. Верно я говорю?

Все, как один, закивали головами. Я сразу понял, что этот гигант хорошо попил им кровушки. Пробыв с бригадой неделю, он всех зашугал и подмял, даже бригадира. Ну, как говорится, против лома есть другой лом.

– Да нет, что ты, я всё понимаю, это всё водка, – опустив голову и плечи, Отто постучал в дверь.

Капитан так же провёл с ним строгую беседу, обвинив его в страшном преступлении. Первое – нанесение тяжких телесных повреждений Эдику, статья такая‑то, срок – семь лет. Второе – угон служебного автомобиля. Ну и групповое хулиганство – восемь лет колонии.

Отто вышел весь разбитый, запуганный, со страхом смотрел на меня. Я также поспешил успокоить этого Геракла, вытащил новый полтинник и вошёл к Ерлану. Через минуту я вышел:

– Давай, заходи.

Через пару минут счастливый блондин вышел с паспортом в руках. Отто благодарил, извинялся так же, как Комаров Сергей.

– А теперь Пётр, водитель, заходи.

На удивление всех взволнованный Пётр перед дверью перекрестился, вежливо постучался и вошёл к капитану. Было слышно, что он также получил свою порцию упрёков и угроз. Капитан предъявил ему обвинение в передаче служебного автомобиля пьяному человеку и групповом хулиганстве, наказание – два года колонии.

Бедный Пётр вышел не на шутку взволнованный и сразу подошёл ко мне:

– Тимур, он сказал, права не отдам, что делать?

– Всё решим, успокойся.

Вытащил новый полтинник и вошёл к капитану. На этот раз я пробыл более пяти минут, уговаривая участкового вернуть права. Всё‑таки мне удалось его убедить.

– Заходи, Пётр.

Теперь и Пётр пробыл больше пяти минут, но вышел счастливый, с паспортом и правами:

– Он велел мне, Отто и Ахмету, сегодня до обеда сваливать из аула и никогда не возвращаться. Все объяснительные бумаги он сохранит. Спасибо тебе, Тимур. Не поминай лихом. Хороший ты парень. Прощай.

Они быстро удалились с блондином.

– Герой, давай заходи. Серёга, задержи их, пусть захватят Ахмета, – сказал я тоже уходившему бригадиру.

Испуганный Ахмет залетел к участковому, быстро получил свою порцию упрёков и угроз, забрал свой паспорт, попрощался со мной, извинился за всё и умчался прочь.

Остальные шесть человек прошли как свидетели и с потрохами сдали всю четвёрку, обвинив их во всех грехах. Также все написали объяснительные. Участковый при них собрал целую папку документов, дав им понять, что в любое время он может пустить их в дело.

Затем выпроводил всех из клуба, закрыл двери на огромный висячий замок. Получившие статус свидетелей, также попрощавшись, ушли вслед за остальными.

Оставшись вдвоём с Ерланом, мы дружески попрощались. Он вскочил на своего коня и умчался домой.

Я сидел в тени здания на лавочке, понимая, что одну беду я отвёл, слава Богу. Теперь надо срочно отвезти Эдика в больницу, в Куйган.