Читать книгу Одиннадцатый медиатор - - Страница 3

Нексус, дипломатический корпус 2097 год, 8 марта 08:12 утра

Ночь Томас провёл без сна.

Он лежал в темноте, глядя в потолок – четыре потолка, наложенных друг на друга, – и думал о словах Марии Чен. Они строят что-то. Что-то, что изменит всё. Это касается твоей семьи.

К утру он не стал мудрее. Только устал сильнее.

Завтрак он пропустил – не было сил накрывать стол на троих, вести два параллельных разговора, притворяться, что всё в порядке. Вместо этого – быстрый душ, серое пальто, дорога в дипломатический корпус.

Сегодня – насыщенный день. Три перевода. Двое переговоров. И где-то между – попытка понять, что происходит.

Первый перевод был рутинным.

Зерно из Истока – главного анклава Хранителей – в Новый Порядок, столицу Архитекторов. Сорок тонн пшеницы, выращенной на полях, где не знали удобрений и генной модификации. Пшеница была настоящей – такой настоящей, какой её помнили до Фрагментации.

Архитекторы называли это «органическим сырьём для синтеза углеводных комплексов». Хранители называли это «хлебом насущным». Томас называл это – работой.

Он стоял на складе – сером, нейтральном, как всё в Нексусе – между двумя грузовиками. Справа – телега, запряжённая лошадьми, с мешками, от которых пахло землёй и летом. Слева – левитирующий контейнер, стерильный, с мерцающей маркировкой на боку.

Между ними – он.

Процедура была отработана до автоматизма. Томас подходил к телеге, брал мешок – двадцать килограммов, его спина давно привыкла – и нёс к контейнеру. В его руках мешок существовал в обеих реальностях; без него – зерно просто исчезло бы на границе консенсусов. Медиатор был точкой соприкосновения. Мостом. Переводчиком не только слов, но и вещей.

Возчик – крепкий мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе – смотрел на него с недоверием. Для Хранителей медиаторы были чем-то сродни духам: голоса из ниоткуда, руки, появляющиеся из пустоты. Они терпели их, потому что торговля была необходима, но не любили.

– Последний, – сказал Томас, опуская мешок в контейнер.

Возчик кивнул, не глядя на него. Перекрестился – жест, который Хранители переняли из какой-то до-Фрагментационной религии – и щёлкнул вожжами. Лошади тронулись; телега исчезла за углом склада, за границей, где Нексус переходил в Исток.

Томас повернулся к контейнеру. Там стоял оператор Архитекторов – молодой человек в серебристом комбинезоне, с планшетом в руках.

– Сорок единиц органического сырья, – сказал оператор, не поднимая глаз от экрана. – Качество – в пределах допустимых параметров. Оплата переведена на нейтральный счёт.

– Хорошо.

Оператор нажал что-то на планшете; контейнер бесшумно поднялся и двинулся прочь, в сторону границы с Новым Порядком.

Томас остался один.

Он достал из кармана тетрадь и сделал пометку: 8 марта, утро. Перевод зерна – завершён. Оплата – стандартная. Никаких аномалий.

Рутина. Обычная рутина.

Но где-то на краю сознания – слова Чен. Они строят что-то.

Второй перевод был сложнее.

Не товар – информация. Дипломатическое послание от Совета Плюралистов к администрации Нексуса.

Плюралисты не имели посольства в нейтральной зоне – их было слишком мало, их консенсус слишком слаб. Они общались через медиаторов: записывали сообщения на носители, которые существовали во всех реальностях, и передавали тем, кто мог их прочесть везде.

Томас сидел в своём кабинете, глядя на конверт перед собой. Обычная бумага – не пластик Архитекторов, не пергамент Хранителей, просто бумага. На ней – рукописный текст, почерк неровный, торопливый.

Уважаемая администрация Нексуса,

Мы вынуждены сообщить, что ситуация в Конвергенции достигла критической точки. За последний месяц население города сократилось на двенадцать процентов – часть ушла в другие консенсусы, часть… исчезла. Наши расчёты показывают, что при сохранении текущей динамики город перестанет существовать через четыре-шесть недель.

Мы просим о помощи. Любая поддержка – людьми, ресурсами, просто признанием нашего существования – может изменить ситуацию. Мы не просим вас принять нашу реальность. Мы просим только – позволить ей существовать.

С надеждой, Рико Армитаж, представитель Совета Плюралистов

Томас перечитал письмо трижды.

Конвергенция умирала. Он знал это – все знали, – но видеть слова на бумаге было больно. Плюралисты были единственными, кто верил в сосуществование. Единственными, кто не требовал выбора. Единственными, кто понимал, каково это – видеть несколько миров одновременно.

Если они исчезнут – что останется?

Он взял чистый лист и начал писать ответ – от имени администрации, которая ещё не видела письма. Формальный, осторожный, ничего не обещающий. Ваше обращение получено и будет рассмотрено в установленном порядке. Администрация Нексуса выражает озабоченность сложившейся ситуацией и готова обсудить возможные меры поддержки в рамках существующих протоколов.

Бюрократический язык. Слова, которые ничего не значили.

Он запечатал ответ в конверт и положил в ящик исходящей корреспонденции. Кто-то доставит его в Конвергенцию. Кто-то – возможно, сам Рико – прочтёт и поймёт: помощи не будет.

Томас закрыл глаза.

Они строят что-то. Что-то, что изменит всё.

Может быть, это связано с Плюралистами? Может быть, Архитекторы нашли способ ускорить их исчезновение?

Или – наоборот – остановить Фрагментацию навсегда?

Он не знал. Он ничего не знал.

Третий перевод – самый сложный.

Контракт. Три стороны: Архитекторы, Хранители, Нексус. Предмет – вода. Хранители контролировали горные источники на севере; Архитекторы нуждались в чистой воде для своих технологических процессов; Нексус выступал посредником и получал процент с каждой сделки.

Проблема: Архитекторы и Хранители не признавали существование друг друга. Они не могли сидеть за одним столом, не могли подписать один документ, не могли даже говорить о партнёре, которого – в их реальности – не существовало.

Для этого нужен был медиатор.

Зал переговоров – большой, с овальным столом посередине. Томас сидел во главе; справа – делегация Хранителей, трое мужчин в льняных рубахах, с бородами и серьёзными лицами; слева – делегация Архитекторов, двое в серебристых комбинезонах, с планшетами и непроницаемыми взглядами.

Каждая сторона видела только Томаса и пустые стулья напротив.

– Мы готовы поставлять сто тысяч кубов чистой воды ежемесячно, – говорил глава делегации Хранителей, седобородый старик с голосом, привыкшим к проповедям. – При условии, что Нексус гарантирует использование воды исключительно в мирных целях.

Томас переводил – не слова, а смыслы.

– Поставщик предлагает объём в сто килолитров в месяц, – говорил он Архитекторам. – С оговоркой о целевом использовании. Ваши условия?

Представитель Архитекторов – женщина средних лет с идеальной осанкой и взглядом, как у хирурга перед операцией – сверилась с планшетом.

– Приемлемо. Мы запрашиваем право на аудит источника раз в квартал.

Томас повернулся к Хранителям.

– Получатель согласен на условия. Однако требует права инспекции – для проверки, что вода используется… – он подбирал слова, – во благо, а не во зло.

Седобородый нахмурился.

– Пускать чужаков к святым источникам? Немыслимо.

– Не чужаков, – сказал Томас мягко. – Представителей Нексуса. Нейтральных наблюдателей.

Пауза. Хранители переглянулись.

– Допустимо, – сказал седобородый наконец. – Если наблюдатели будут соблюдать наши обычаи.

Томас кивнул и повернулся к Архитекторам.

– Аудит будет проводиться представителями Нексуса, а не вашими инспекторами. Это приемлемо?

Женщина поджала губы – едва заметно, на долю секунды.

– Приемлемо. При условии, что отчёты будут предоставляться нам в полном объёме.

– Разумеется.

И так – час за часом. Пункт за пунктом. Каждое слово – переведённое, адаптированное, очищенное от того, что могло бы оскорбить другую сторону.

В конце – три экземпляра контракта. Один – для Хранителей, написанный от руки на пергаменте, с формулировками, которые они могли принять. Один – для Архитекторов, распечатанный на синтетическом носителе, с юридическим языком, который они понимали. Один – для Нексуса, в нейтральной форме, хранящийся в архиве.

Три контракта об одном и том же. Три версии одной сделки. Три реальности, соприкоснувшиеся на мгновение – и разошедшиеся снова.

Когда делегации ушли – каждая через свою дверь, в свой мир, – Томас остался один в пустом зале.

Он смотрел на стол перед собой. Деревянный – с правой стороны. Металлический – с левой. Каменный – посередине, где сидел он.

Три стола. Один стол.

Это была его жизнь. Это была его работа. Это было то, что он умел лучше всего.

И это – его медленно убивало.

Обед он провёл в столовой дипломатического корпуса.

Еда здесь была такой же нейтральной, как всё остальное: не вкусной и не безвкусной, не горячей и не холодной. Что-то среднее, компромиссное, существующее во всех версиях.

Томас сидел у окна, глядя на серые улицы Нексуса. Люди проходили мимо – редкие, неприметные, похожие друг на друга. Жители нейтральной зоны научились не выделяться; это было вопросом выживания.

Рядом с ним сел мужчина.

Томас не сразу его заметил – тот двигался тихо, почти бесшумно. Среднего роста, средних лет, с лицом, которое забываешь через секунду после того, как отвернулся. Серая одежда, серые глаза, серые волосы.

Другой медиатор.

– Карлос, – сказал Томас, кивая.

– Томас.

Карлос Веласкес был третьим медиатором – одним из одиннадцати. Они не дружили – медиаторы вообще редко дружили, слишком сложно поддерживать отношения, когда ты везде и нигде одновременно, – но уважали друг друга. Профессиональная солидарность.

– Слышал о Конвергенции? – спросил Карлос, не глядя на него.

– Читал письмо сегодня.

– Месяц. Может, полтора.

Томас кивнул. Он знал.

– Рико приедет сюда, – сказал Карлос. – Сегодня вечером. Хочет поговорить.

– Со мной?

– С кем-нибудь из нас. Ты ближе всех к Плюралистам. Логично, что с тобой.

Это было правдой. Томас всегда симпатизировал Плюралистам – их философия была близка к тому, как он сам воспринимал мир. Множественность как норма. Противоречия как часть реальности. Принятие вместо выбора.

– Где? – спросил он.

– Зал четырнадцать. В восемь.

Карлос встал, не дожидаясь ответа, и пошёл прочь. Его силуэт мерцал на краях – едва заметно, но Томас видел. Карлос размывался быстрее большинства; ему оставалось, может быть, лет десять.

Всем им оставалось не так много.

После обеда – переговоры.

Спор о границе между территорией Хранителей и Нексусом. Зона Разлома – полоса пространства, где реальности соприкасались и болели, – росла на три процента в год. Пять лет назад она занимала двадцать пять процентов границы. Сейчас – уже тридцать два.

Хранители обвиняли Нексус.

– Вы пускаете к себе нечистых, – говорил их представитель, тот же седобородый старик из утренних переговоров. – Тех, кто отверг истину. Тех, кто живёт в разладе с миром. Их помыслы – яд. Их присутствие – скверна. Разлом растёт, потому что вы позволяете ему расти.

Администратор Нексуса – молодой человек без особенностей, назначенный на эту должность, вероятно, потому что был достаточно невыразительным, – отвечал бюрократическим тоном:

– Нексус является нейтральной территорией и не может ограничивать доступ по признаку консенсусной принадлежности. Это противоречило бы основополагающим принципам нашего существования.

Томас переводил. Смягчал. Сглаживал углы.

– Представитель выражает озабоченность влиянием определённых групп населения на стабильность границы. Администрация подтверждает приверженность принципам нейтралитета. Возможно, компромиссом могло бы стать создание буферной зоны с особым режимом…

Он говорил – и одновременно думал о другом.

Зона Разлома росла. Это был факт. Но не из-за «нечистых помыслов» – какой бы смысл Хранители ни вкладывали в эти слова. Разлом рос, потому что консенсусы расходились всё дальше. Потому что люди всё меньше соглашались друг с другом. Потому что мир фрагментировался – медленно, неуклонно, необратимо.

Они строят что-то.

Что, если Архитекторы нашли способ остановить это? Или – ускорить?

– …и мы надеемся на конструктивный диалог в рамках рабочей группы, – заканчивал администратор.

Седобородый фыркнул – звук, который был одновременно презрением и усталостью.

– Диалог. С теми, кого нет. С теми, кто живёт в лжи. – Он посмотрел на Томаса – не на администратора, а именно на него. – Ты, медиатор. Ты видишь их? Тех, других?

Томас помедлил с ответом.

– Я вижу многое, – сказал он осторожно.

– Тогда скажи мне: они – реальны? Или они – морок, наваждение, искушение тьмы?

Тишина.

Томас знал правильный ответ – тот, который от него ожидали. Тот, который не нарушил бы нейтралитет, не оскорбил бы ни одну из сторон.

Но он устал. Устал от правильных ответов.

– Они реальны, – сказал он. – Так же, как вы. Так же, как я. Реальность – не монополия. Её хватает на всех.

Седобородый смотрел на него долго – глаза, привыкшие судить, взвешивать, выносить приговоры.

– Ересь, – сказал он наконец. – Но я слышал худшее.

Переговоры закончились ничем. Как обычно.

В семь вечера Томас был в своём кабинете.

Он сидел за столом, перебирая бумаги – отчёты, запросы, жалобы. Рутина, которая держала его на плаву. Без неё – он не знал, что бы делал.

На столе лежал значок Архитекторов – тот, что оставила Чен. Он не убрал его; не смог. Каждый раз, глядя на эмблему – стилизованную букву «А» в круге, – он думал о Мире. О дочери, которая носила такой же значок на плече. О девочке, которая когда-то верила в добро, а теперь верила только в порядок.

Они строят что-то. Это касается твоей семьи.

Он должен был поехать к Чен. Должен был узнать.

Но сначала – Рико.

Зал четырнадцать был одним из самых маленьких в корпусе – скорее комната, чем зал. Один стол, два стула, одно окно. Всё – серое, нейтральное, безликое.

Рико Армитаж уже ждал.

Он сидел у окна, глядя на вечерний Нексус. Мужчина лет тридцати пяти, хотя с Плюралистами возраст определить было сложно – их реальность текла иначе, время в ней было не линией, а спиралью. Тёмные волосы, тёмные глаза, лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не усталость, въевшаяся в каждую черту.

И – мерцание.

Не такое сильное, как у Чен, но заметное. Контуры Рико были нечёткими, как рисунок акварелью, размытый водой.

– Томас, – сказал он, не оборачиваясь. – Спасибо, что пришёл.

– Рико.

Томас сел напротив. Некоторое время они молчали – двое людей, которые понимали друг друга лучше, чем кто-либо другой, и которым нечего было сказать.

– Я читал твоё письмо, – сказал Томас наконец.

– И?

– Администрация рассмотрит в установленном порядке.

Рико усмехнулся – звук, лишённый веселья.

– Конечно.

– Мне жаль.

– Не извиняйся. Ты сделал, что мог.

Он повернулся наконец – и Томас увидел его глаза. Тёмные, глубокие, полные чего-то, что было трудно назвать. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое.

Принятие?

– Конвергенция умирает, – сказал Рико. – Мы это знали. Всегда знали. Наш консенсус – слишком мягкий. Мы верим в то, что все истины равны. Но это значит, что наша собственная истина – не сильнее других. А в мире, где сила определяет реальность… – Он не закончил.

– Сколько вас осталось?

– Пятьдесят три тысячи. Было семьдесят в январе.

Семнадцать тысяч за два месяца. Некоторые ушли в другие консенсусы – те, кто не выдержал неопределённости. Некоторые – просто исчезли. Растворились. Стали частью Разлома.

– Вы не думали… – Томас замялся. – Переехать? Всем вместе? В Нексус, например.

– Нексус не примет пятьдесят тысяч человек.

– Частями. Постепенно.

Рико покачал головой.

– Мы не можем жить в нейтральной зоне, Томас. Наша реальность – не нейтральная. Она – множественная. Это разные вещи.

Он был прав. Нексус существовал за счёт компромисса: всё серое, всё среднее, всё ничейное. Плюралисты верили в другое: не в отсутствие различий, а в их сосуществование. Не в нейтральность – в множественность.

– Я пришёл не просить о помощи, – сказал Рико. – Я знаю, что помощи не будет.

– Тогда зачем?

Рико встал и подошёл к окну. Его силуэт на фоне серого неба казался почти прозрачным.

– Я хотел рассказать тебе кое-что. Кое-что, что мы узнали.

Томас напрягся.

– Что именно?

– Архитекторы, – сказал Рико, не оборачиваясь. – Они строят что-то. Что-то большое.

Те же слова, что говорила Чен. Второй раз за два дня.

– Что?

– Мы не знаем точно. Наши источники… – Он усмехнулся. – У нас почти не осталось источников. Но то, что мы слышали… – Пауза. – Они называют это Выравниватель.

Выравниватель.

Слово прозвучало странно – безобидно, почти скучно. Как название бытового прибора или строительного инструмента.

– Что это значит?

– Буквально то, что сказано. Устройство, которое выравнивает. – Рико повернулся; его глаза были серьёзными, почти испуганными. – Выравнивает консенсусы, Томас. Все консенсусы. Делает их одним.

Тишина.

Томас пытался осмыслить услышанное. Устройство, которое объединяет консенсусы. Которое превращает множество реальностей – в одну. Которое заканчивает Фрагментацию.

– Это… – Он не нашёл слов.

– Это конец, – сказал Рико. – Для всех, кроме победителей.

– Победителей?

– Когда консенсусы сливаются – побеждает сильнейший. Архитекторы. У них – восемьсот миллионов человек. У Хранителей – четыреста. У нас – пятьдесят три тысячи. – Горькая улыбка. – Угадай, чья реальность останется.

Томас молчал. Он думал о Елене – в мире Хранителей, с её яблоней и снегом. Думал о Мире – в мире Архитекторов, с её проектами и совещаниями.

Если Выравниватель сработает – одна из них исчезнет. Буквально. Её реальность будет стёрта, как будто её никогда не было.

Это касается твоей семьи.

– Откуда ты знаешь? – спросил он. – Про Выравниватель?

– У нас был человек в Новом Порядке. Был – потому что месяц назад он перестал выходить на связь. – Рико вернулся к столу и сел. – Последнее, что он передал: «Проект в финальной стадии. Активация – в течение нескольких месяцев».

Несколько месяцев.

Томас чувствовал, как холодеет внутри. Несколько месяцев – и мир изменится навсегда. Несколько месяцев – и Елена или Мира перестанут существовать.

– Почему ты рассказываешь это мне?

Рико посмотрел на него – долго, внимательно, как будто оценивая.

– Потому что ты – медиатор. Потому что ты видишь все реальности. Потому что, если кто-то и может что-то сделать – это ты.

– Что я могу сделать?

– Не знаю. – Рико развёл руками – жест усталости, принятия. – Я не знаю, Томас. Может быть, ничего. Может быть, всё уже решено. Но ты должен был знать. Ты заслужил – знать.

Они снова замолчали.

За окном темнело – Нексус переходил в свою ночную фазу, когда серый цвет становился темнее, глуше, гуще. Фонари не зажигались – здесь их не было. Свет приходил из окон, из редких витрин, из ниоткуда.

– Что вы будете делать? – спросил Томас. – Вы, Плюралисты?

Рико долго молчал.

– Жить, – сказал он наконец. – Пока можем. А потом… – Он пожал плечами. – Потом – не знаю. Может быть, станем частью Разлома. Может быть, исчезнем совсем. Может быть – найдём что-то новое.

– Ты не боишься?

– Боюсь, – сказал Рико честно. – Каждый день. Каждую минуту. Но страх – это тоже часть реальности. Тоже – истина. Я не отвергаю его. Я – принимаю.

Это была философия Плюралистов: принимать всё. Радость и боль. Жизнь и смерть. Существование и исчезновение. Не выбирать – вмещать.

Томас завидовал им. И жалел их. Одновременно.

– Я поеду к Чен, – сказал он. – Завтра. Она знает что-то – больше, чем говорит.

Рико кивнул.

– Чен – единственная, кто понимает, как это работает. Если кто-то и может найти выход… – Он не закончил.

– Ты думаешь, выход есть?

– Я – Плюралист, Томас. Я верю, что есть всегда несколько путей. Всегда – несколько истин. Даже когда кажется, что выбора нет.

Он встал – медленно, как человек, который долго сидел и забыл, как двигаться.

– Мне пора. Дорога долгая.

– До Конвергенции?

– До того, что от неё осталось.

Томас тоже встал. Они стояли друг напротив друга – двое людей на краю пропасти, которые не знали, как не упасть.

– Спасибо, – сказал Томас. – За то, что рассказал.

– Спасибо, что выслушал.

Рико протянул руку – жест прощания, жест связи. Томас пожал её.

И замер.

Рука Рико была тёплой. Живой. Настоящей.

Но – полупрозрачной.

Томас видел сквозь неё – сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь кости. Видел серую стену за спиной Рико. Видел окно. Видел вечерний Нексус.

Рико заметил его взгляд. Посмотрел на свою руку – и улыбнулся. Улыбка была печальной, но не горькой.

– Началось недавно, – сказал он. – Месяц назад. Сначала – только по утрам. Теперь – почти всегда.

– Рико…

– Не надо, Томас. Не надо жалости. – Он убрал руку; она мерцала, как изображение на неисправном экране. – Это – цена. Цена за то, что я верю во всё сразу. Цена за то, что не выбираю.

– Ты размываешься.

– Мы все размываемся. Медиаторы – быстрее. Плюралисты – ещё быстрее. – Он посмотрел на свои руки – обе теперь, разглядывая их, как нечто незнакомое. – Знаешь, что самое странное? Это не больно. Совсем. Просто… – Он поискал слово. – Просто становится легче. Как будто вес уходит. Как будто я – воздушный шар, который медленно поднимается.

– И что – в конце?

Рико посмотрел на него.

– Не знаю, – сказал он. – Никто не знает. Те, кто размылся полностью – они не возвращаются рассказать. – Пауза. – Может быть, это – смерть. Может быть – что-то другое. Может быть – просто переход.

– Куда?

– Везде. Никуда. – Рико улыбнулся – и в этой улыбке было что-то светлое, почти радостное. – Может быть, это и есть – конечная множественность. Быть везде одновременно. Видеть всё. Знать всё.

– Но перестать быть собой.

– Может быть. – Он пожал плечами – полупрозрачными, мерцающими. – Или – стать чем-то большим. Как знать?

Он пошёл к двери. Его шаги были бесшумными – как будто он уже не совсем касался пола.

– Рико.

Тот остановился, не оборачиваясь.

– Спасибо, – сказал Томас. – За всё.

– Не за что благодарить. – Голос Рико был мягким, почти неслышным. – Просто – помни нас. Когда нас не станет. Помни, что мы были. Что мы верили. Что мы – пытались.

Он открыл дверь и вышел.

Томас остался один.

За окном – Нексус. Ночь. Тишина.

Он смотрел на свои руки – твёрдые, непрозрачные, реальные. Пока – реальные. Медиаторы тоже размывались, только медленнее. Ему оставалось, может быть, лет пятнадцать. Может быть – десять.

Он достал дневник и записал:

8 марта, вечер.

Рико Армитаж. Конвергенция умирает. Месяц – может, полтора.

Выравниватель. Устройство, которое объединяет консенсусы. Превращает множество – в одно. Побеждает сильнейший.

Если это правда – Елена исчезнет. Или Мира. Одна из них – точно. Может быть – обе, если что-то пойдёт не так.

Рико размывается. Его руки – полупрозрачные. Он – принимает. Он – не боится.

Я – боюсь.

Завтра – к Чен. В Разлом. Узнать всё, что можно.

А потом – решать. Что делать. Как спасти семью. Как спасти мир.

Если это вообще возможно.

Он закрыл тетрадь.

За окном – ночь. Серая, пустая, бесконечная.

Где-то там – Конвергенция, умирающий город. Где-то там – Новый Порядок, с его секретами и проектами. Где-то там – Исток, где яблони и снег, и женщина, которую он любит.

И везде – Разлом. Трещины между мирами. Болезнь реальности.

Томас сидел у окна и смотрел в темноту.

Он не знал, что делать. Не знал, с чего начать. Не знал, есть ли вообще – выход.

Но он знал одно: он должен попытаться.

Ради Елены. Ради Миры. Ради Игоря, который исчез десять лет назад и которого он всё ещё надеялся найти.

Ради семьи, которая была разорвана между мирами.

Ради мира, который разрывался на части.

Он встал, выключил свет и пошёл домой.

Завтра – Разлом.

Завтра – Чен.

Завтра – начало.