Читать книгу Вечная ночь - - Страница 2

Солнце, бледный отблеск былого величия, отбрасывало длинные тени по замку. Король Виктор, некогда мужчина крепкого телосложения и загорелой кожи, теперь носил бледность мертвеца. Его когда-то яркие рыжеватые волосы, теперь проседевшие, спадали растрепанными волнами вокруг изможденного лица. Глубокие морщины врезались вокруг глаз, отражая бесконечные ночи, проведенные в борьбе с его новой темной сущностью. Царственное величие, которое он некогда носил с такой гордостью, сменилось призрачной скованностью, постоянным напряжением, говорящим о внутренней борьбе.

Королева Елизавета, или вернее, сосуд, хранящий ее сущность, оставалась поразительно красивой. Ее безупречная кожа, однако, теперь обладала неестественной холодностью, фарфоровым блеском, намекающим на ее истинную природу. Ее глаза, когда-то теплого синего цвета летнего неба, теперь были леденяще-пустыми, серыми, отражая пустоту, поглотившую ее душу. Ярко-красные губы резко контрастировали со смертельной бледностью лица, создавая макабрическую красоту, скрывающую пустоту внутри.

Их отношения, когда-то страстная история любви, превратились в леденящую пародию. Елизавета, лишенная прежнего тепла и привязанности, относилась к Виктору с ледяным презрением. Она видела в нем не любимого мужа, а жалкое существо, пленника собственной отчаянной сделки. Ее движения были плавными, грациозными, но лишенными эмоций, ее присутствие – постоянное напоминание о ужасающей сделке.

Единственный проблеск тепла в пустом взгляде Елизаветы был предназначен для ее детей. Она любила их, но это была любовь, искаженная ее бессмертной природой, рожденный не материнской привязанностью, а отчаянной потребностью связаться с чем-то реальным в ее пустой жизни. Она гладила их лица, ее прикосновение было холодным, как мрамор, но в ее глазах мелькало что-то похожее на тоску, болезненное эхо любви, которую она когда-то испытывала к Виктору.

Но даже это подобие привязанности затмевалась надвигающейся тьмой внутри нее. Ночью, когда тени удлинялись, а луна проливала свой бледный свет на замок, истинная природа Елизаветы проявлялась. Она бродила по залам, бесшумный призрак, ее глаза горели холодным, неестественным огнем. Слухи о ее ночных деяниях доходили до ушей Виктора – рассказы о бескровных жертвоприношениях, о ритуалах, совершаемых под покровом темноты. Он знал, что она медленно поддается вампирскому голоду, голоду, который угрожал поглотить ее полностью, оставив после себя лишь пустую оболочку. Тьма в ее душе была постоянным полем битвы, борьбой между остатками ее прежнего «я» и холодными, ненасытными желаниями ее новой жизни. Любовь, которую они когда-то разделяли, была хрупкой вещью, под угрозой самого бессмертия, которое должно было соединять их навечно. Теперь их союз был макабрическим танцем на краю бездны. Виктор, преследуемый своим выбором, мог только наблюдать, бессильный, как его когда-то любимая королева превращается в незнакомку, существо тьмы, а его любовь превращается в леденящий, вечный кошмар.

Ночь сгустилась, как чернила, просачиваясь в щели каменных стен замка. Виктор, бледный призрак бывшего себя, сидел у камина, его взгляд был прикован к пляшущим теням. Елизавета вошла, движения ее были резкими, нервными, совсем не грациозными, как прежде. Она остановилась, словно хищная кошка, готовая к прыжку, и бросила на него взгляд, полный ярости и отчаяния.

– Ты доволен, Виктор? Вечной жизнью, выменянной на душу моей дочери? На часть души моей дочери?! Ты продал ее, проклятый идиот!

Виктор вздрогнул, но не ответил, его взгляд был устремлен в огонь, словно он искал в нем ответы на вопросы, на которые не было ответов.

– Возвращение? Это проклятие, Виктор! Я – труп, красивая, холодная кукла, и все что осталось от меня – это память о женщине, которую ты… которую мы любили. И ты… ты – мертвец, чудовище, призрак, запертый в собственной адской клетке!

Она приблизилась, ее холодное дыхание опалило его лицо, и Виктор почувствовал, как по его спине пробежал ледяной ужас.

– Адель… она пуста. Как я. Как ты. Но Бен… Бен! Он боится меня. Видит во мне что-то чужое, нечеловеческое. Его маленький разум чувствует то, что я пытаюсь скрыть. Он боится… Он боится меня.

Ее голос сорвался, и она зарыдала, тихим, хриплым рыданием, прорывающимся сквозь ледяной панцирь.

– Пять лет… еще тринадцать лет до совершеннолетия. Тринадцать лет до того, как он вернется. Тринадцать лет, которые я проведу, дрожа от страха, что мой сын узнает, что я… что я не его мать. Что я монстр!

Она схватила его за руку, с такой силой, что кости хрустнули бы у обычного человека.

– Что ты будешь делать, когда он вернется, Виктор? Что мы будем делать? Как мы защитим Бена? Как мы… как мы будем жить с этим проклятием?

Она отпустила его, и ее руки были дрожащими, как листья на осеннем ветру.

– Мы обречены, Виктор. Мы все обречены. Это проклятие… это не просто бессмертие. Это вечная пытка.

В ее глазах не было слез, только пустота, отражающая бездну отчаяния. Виктор молчал, понимая, что не может найти слов, чтобы ответить на этот крик души. Его вечная жизнь оказалась вечной мукой. И единственное, что его пугало больше, чем его собственное бессмертие, был страх за будущее своих детей.

Виктор молчал, его взгляд был устремлен в мерцающий огонь камина, но он ничего не видел. В его голове бурлил водоворот мыслей, темный и беспокойный, как ночное море. Сожаление – огромное, всепоглощающее – давило на него, словно тяжелый камень на груди. Он видел себя в этом отчаянном акте, в этой ужасной сделке с вампиром, и каждый образ был пронзен острой болью. Он продал свою душу, и душу своей дочери, ради иллюзии вечной жизни с любимой женщиной, а получил лишь холодную, пустую оболочку.

Самокопание было безжалостным. Почему я не остановился? – этот вопрос эхом раздавался в его голове, пронзая его насквозь. Он мог бы отказаться, мог бы умереть вместе с Елизаветой, но страх перед смертью, страх перед потерей, ослепил его. Теперь он был пленником собственного выбора, пленником бессмертия, обреченного на вечную жизнь в этом проклятом замке.

Как защитить детей? Эта мысль стала основным мотором его существования. Бен, его сын, жил в страхе. Елизавета чувствовала его страх, и это чувство пронзало Виктора до глубины души. Он должен защитить его от своей изменившейся сущности, от Елизаветы, от вампира. Но как? Он – вампир, и эта новая, темная сущность, уже полностью овладела им.

Мысль о Адель пронзала его еще сильнее. Он отдал ее, без колебаний, с безрассудной решимостью. И теперь, он видел пустоту в глазах Елизаветы, когда она говорила о дочери, и понимал – он отдал не просто часть души, а кусочек своего сердца. Адель, его маленькая Адель, стала жертвой этой сделки. Он чувствовал вину, глубокую и неизлечимую.

Его новая сущность – вампирская сущность – давила на него. Холод проникал в его кости, в его душу. Он чувствовал жажду, не только крови, но и власти, и контроля. Эта тьма росла в нем, поглощая его бывшую человечность, превращая его в чудовище. Он боролся с ней, но его сила была неиссякающей. Он был пленником этого мрака, и он не знал, как избежать своей неизбежной гибели, как спасти своих детей от этой тьмы, которая уже опутала его цепкими лапами. Его сожаление, его страх, его новая сущность – все это слилось воедино, поглощая его целиком.

Проходят недели, месяцы, годы. Замок, некогда горделиво возвышавшийся над окрестностями, все больше походит на заброшенную гробницу. Король Виктор, одетый в поношенные королевские одежды, все чаще прячется в тени, его лицо, изборожденное морщинами, словно карта извилистых подземных ходов, отражает внутренний хаос. Его рыжеватые волосы, когда-то пылавшие как огонь, теперь почти полностью поседели, сливаясь с цветом его мертвенно-бледной кожи. Тьма, поселившаяся в нем после сделки с вампиром, не ослабевает, а неумолимо поглощает остатки его человечности, превращая его в жалкую тень бывшего себя. Он все больше напоминает не правителя, а призрака, запертого в собственной клетке из костей и проклятий. Его взгляд, когда-то яркий и полный жизни, потух, превратившись в бездонную пустоту, в которой отражаются лишь ужасы его вечной ночи.

Королева Елизавета, напротив, кажется, обрела странное спокойствие, но это спокойствие – ледяное, безжизненное. Она почти полностью исчезла из поля зрения придворных, посвятив себя изучению древних гримуаров и забытых ритуалов. Замки и лабиринты замка стали её новым домом, а тишина ночей – её единственным собеседником. Её фарфоровая кожа, казавшаяся неестественной, теперь обретает еще более жуткий оттенок. Она проводит часы, изучая запретные знания, экспериментируя с темными обрядами, пытаясь контролировать свою растущую вампирскую сущность, пытаясь найти способ сохранить хоть что-то из своей человечности, или, может быть, даже обратить вспять проклятие. Её глаза, когда-то сияющие лазурью, теперь чаще всего скрыты под капюшоном, но когда они появляются из-под него – это ледяные, пронзительные серо-стальные глубины, в которых скрыта бездна знаний и ужаса. Её красота стала маской, скрывающей чудовище, которое медленно, но верно вырывается наружу. Единственный проблеск чего-то похожего на теплоту – это редкие моменты, когда она смотрит на портрет Бена, но даже в этом взгляде больше отчаяния, чем любви. Она боится не только своей сущности, но и момента, когда Бен узнает правду.

Их союз, некогда основанный на страстной любви, превратился в хрупкий союз страха и отчаяния, в котором каждый борется со своей собственной темной стороной, один – с поглощающей его тьмой, другая – с пробуждающимся чудовищем. Их вечная жизнь – это вечная пытка, бесконечный кошмар, в котором нет ни надежды, ни спасения.

Пять лет прошло с той ужасной ночи, пять лет, растянувшихся в бесконечность. Бену и Адель по десять лет. Они выросли в тени проклятия, не подозревая о мрачной тайне, окутывающей их родительский замок. Они – две маленькие, беззащитные птички в гнезде, построенном на краю бездны. Их счастливый смех, невинные игры – это хрупкие моменты света в царящем вокруг мраке.

Ночами, когда луна проливает свой бледный свет сквозь готические окна, Елизавета приходит к ним. Она не трогает их, не будит, лишь стоит, склонившись над спящими детьми, словно призрак, застывший в вечном наблюдении. Её холодные пальцы иногда едва касаются их волос, её дыхание, ледяное и бесшумное, окутывает их нежным, смертельным облаком. Она смотрит на них, на их невинные лица, и в её серых глазах, подобных зимнему небу, мелькает нечто, похожее на отчаянную любовь, смешанную с ужасом. Это любовь искаженная, извращенная её новой сущностью, любовь, которая одновременно питает её и разрывает её изнутри. Она видит в них отражение своей утраченной человечности, последний островок тепла в замерзшем море её бессмертия. Каждый вздох, каждый шорох, исходящий от спящих детей, – это напоминание о том, что она когда-то была способна на любовь, на нежность, на жизнь, свободную от проклятия.

Эти ночные визиты – её тайная пытка и тайное утешение. Она не может прикасаться к ним так, как хотела бы, не может обнять их, не может целовать, не причиняя им боли. Её прикосновение – это ледяной приговор, её объятия – смертельные сети. И это понимание, это осознание своей неспособности быть настоящей матерью, становится ещё одной каплей яда в её уже и без того отравленной чаше бессмертия. Её любовь к ним – это призрачная тень, вечная мука, постоянное напоминание о цене, которую она заплатила за вечную жизнь.

Елизавета стоит над спящими детьми, её дыхание едва шевелит пряди волос Бена. Свет луны рисует на её лице призрачные тени, усиливая и без того неестественную бледность.

– Мои ангелы… мои невинные, спящие ангелы… Как же вы сладко спите… Не знаете вы, что скрывается за этими стенами, что таится в темноте, что пожирает меня изнутри. Вы не чувствуете моего холода, не ощущаете ледяного дыхания смерти, которое окружает вас. Адель… моя Адель… – Её голос срывается, в нём слышится боль, пронзительная и невыносимая. – Я отдаю вам всё, что у меня осталось… Или почти всё… Часть меня, самую светлую, самую чистую часть… уже никогда не вернётся. Я отдала её… за вас… за вас двоих… за возможность увидеть ваши лица, услышать ваш смех… И всё это – ложь. Пустая оболочка, красивый фантом, который не способен на настоящую любовь.

– Бен… мой Бен… – Её взгляд останавливается на спящем сыне, в нём – отчаяние и страх. – Ты так похож на Виктора… на того Виктора, которого я любила… которого я потеряла… Ты не должен узнать правды… не должен почувствовать моего холода, не должен увидеть монстра, который прячется под маской матери. Твой взгляд… иногда в нём мелькает что-то… что-то похожее на страх… Ты чувствуешь… Ты чувствуешь что-то неладное… И я… я боюсь этого момента, боюсь того дня, когда ты всё поймёшь… когда ты увидишь меня такой, какая я есть на самом деле… пустую… холодную… мертвую…

– Восемь лет… ещё восемь лет до твоего совершеннолетия… восемь лет, которые я проведу, дрожа от страха… от страха, что ты отвернёшься от меня… что ты возненавидишь меня… что ты… – Её голос затихает, слёзы, или что-то похожее на слёзы, проступают на её фарфоровой коже. – Что ты узнаешь, кто я… кто я на самом деле… и что я сделала… чтобы сохранить вас… чтобы сохранить эту ложь… эту ужасную, леденящую душу ложь… Адель… прости меня… прости… – Она выпрямляется, её взгляд вновь становится пустым, ледяным, и она медленно, бесшумно удаляется, оставляя детей в своей вечной, холодной тени.

Елизавета стоит, подобная призраку, у изголовья спящих детей. Луна, пробиваясь сквозь витражи, окутывает её фигуру в бледный, почти неземной свет, подчёркивая её нечеловеческую красоту и усиливая жутковатое впечатление от её бледной, как фарфор, кожи. Тёмные круги под глазами – глубокие впадины, словно высеченные в мраморе, говорят о бессонных ночах, проведённых в борьбе с вампирской сущностью. Её губы, когда-то яркие и соблазнительные, теперь сжаты в тонкую линию, а на них прилипла тонкая плёнка чего-то похожего на слёзы – холодные, как капли застывшей воды, блестящие, как кристаллы льда. Её взгляд, застывший в немом отчаянии, то и дело скашивается с Бена на Адель и обратно.

Бен, свернувшись калачиком под тонким шерстяным одеялом, спит беспокойно. Его рыжеватые волосы, светлее, чем у отца, почти медно-рыжие, рассыпаны по подушке, как рассыпанные солнечные лучи. Веснушки, словно золотистые пылинки, покрывают его нос и щёки. Его губы слегка приоткрыты, выдыхая ровный, спокойный вздох. Длинные ресницы отбрасывают тень на его ярко-голубые глаза, похожие на летний день. Руки сжаты в кулачки, но пальцы немного расслаблены, свидетельствуя о глубоком, хотя и не спокойном, сне. Даже во сне на его лице проступает некоторая задумчивость, не по годам взрослая грусть, скрытая за беспечным лицом десятилетнего мальчика.

Адель спит рядом, её темно-русые волосы распущены и свободно рассыпаны по подушке, как ручей золотистого шёлка. Её лицо, тонкое и изящное, похоже на фарфоровую маску, такое же бледное, но с нежным, едва заметным румянцем на щёках. Длинные ресницы отбрасывают тень на её светло-голубые глаза, в которых отражается спокойствие глубокого сна. Её руки спокойно лежит вдоль тела, пальцы слегка сжаты. В её позе есть что-то ангельское, хрупкое, неземное. Но если присмотреться повнимательнее, можно заметить небольшое смятение в её бровей, небольшой намек на беспокойство, скрытый в глубине её сна.

Елизавета, словно зачарованная, наблюдает за ними. В её серых глазах смешались любовь и страх, отчаяние и надежда. Она видит в них отражение своей утраченной жизни, своей утраченной человечности. Каждая минута, проведённая рядом с ними, – это и мука, и утешение одновременно. Она знает, что не может оставаться с ними навсегда, что её вампирская сущность постепенно берёт верх, но пока она может, она будет охранять их сон, будет наблюдать за ними, словно ангел-хранитель, обречённый на вечную муку. Её слёзы, холодные и блестящие, падают на подушку, не оставляя следов, подобные призрачным каплям росы на лепестках увядающего цветка.