Читать книгу Крейден - - Страница 7

Кайра

Я встаю ещё до рассвета.

В Хардане это время не для людей. Оно для тех, кто привык жить в тени. Город ещё не проснулся, но и не спит – он затаился. Здесь расслабляются только мёртвые.

Я двигаюсь тихо, почти не дыша. Каждое движение выверено, чтобы не разбудить дом и не потревожить Марию. Пол холодный под ступнями, доски скрипят, если давить неправильно. Я знаю, куда ставить ногу.

Одеваюсь почти на ощупь.

Кожаные штаны – плотные, тёмные, потёртые на бёдрах и коленях. Они давно приняли форму тела, не сковывают, не мешают двигаться. Куртка простая, без лишних деталей – швы, ремни, плотная кожа. На плечо ложится ремень. Я тяну пряжку, проверяю – держит. Значит, не подведёт.

Оружие – всегда в конце.

Первый нож короткий, тяжёлый. Привычный. Он ложится в ладонь так, как должен. Я проверяю лезвие пальцем – острое. Убираю в ножны у пояса.

Второй нож длиннее и тоньше. Для другого расстояния. Он уходит под куртку, ближе к боку, туда, где рука найдёт его без мысли.

Я поднимаю с пола потрёпанную сумку и закидываю её на плечо. Тяжёлая, но не чрезмерно. Внутри – вода, несколько жестяных банок, сухая еда. Только самое необходимое. Ничего лишнего. Вес здесь важен не меньше, чем оружие – мне идти долго.

На крайний случай я смогу найти что-то в дороге. Заброшенные места ещё хранят остатки прошлого. Иногда – еду. Иногда – шанс.

Я замираю на миг, прислушиваясь к себе. Сердце бьётся ровно. Страх есть. Он живёт во мне давно. Но он не главный.

Я оборачиваюсь.

Мария спит – или пытается. Грудь поднимается неровно, дыхание рвётся. Кашель срывается глухо, даже во сне ломает её изнутри. Я подхожу сразу, опускаюсь рядом, осторожно убираю прядь волос с её лба.

Кожа горячая.

Последнее время она всегда такая.

Я глажу её по волосам медленно, привычно. Так, как делала много раз. Так, как делает дочь. Так, как делает тот, кто не умеет иначе.

Она не моя мать.

Но стала ею.

Не по крови. По выбору. По тому дню, когда она остановилась, пока остальные шли дальше. По тому, что осталась, когда было легче уйти.

Я наклоняюсь ближе.

– Я найду, – шепчу почти беззвучно. – Чего бы мне это ни стоило.

Мария не отвечает. Только дышит. Тяжело. С надрывом.

Я целую её в лоб – коротко, осторожно. Не как прощание. Как обещание, которое нельзя произносить вслух.

Поднимаюсь.

И выхожу, не оглядываясь. Если оглянусь – станет сложнее уйти.

Хардан ещё спит.

Улицы пустые, но не мёртвые. Бедность здесь лежит прямо на камне: облупленные стены, проваленные крыши, тряпки вместо дверей, запах сырости и старого дыма. В подворотнях спят люди, свернувшись на земле, как те, кто давно понял – холод здесь ещё одна болезнь, и лечить её некому.

Я иду тихо. Не из страха. Из привычки.

Город провожает меня треском досок под ногами, далёким лаем, гулом ветра в пустых проёмах. Он не держит. Он никогда никого не держит.

У ворот стоят двое.

Оба не выспались. Оба злые. Такие здесь всегда ставят на пост.

– Куда собралась? – бросает один, даже не скрывая раздражения.

– В пустоши, – отвечаю ровно.

Они переглядываются.

– Одна? – усмехается второй.

– Да.

Смех короткий. Грубый.

– Ну, – тянет первый, – в одиночку там долго не ходят. Земля быстро принимает таких.

Я не отвечаю.

Мне нечего им доказывать.

Ворота открываются с металлическим скрипом, звук режет тишину. Мне всё равно. Я делаю шаг. Потом ещё один.

И ухожу.

За Харданом земля другая.

Сухая. Жёсткая. Выжженная не солнцем – людьми. Здесь нет ничего лишнего. Только следы того, что пытались удержать и не смогли.

Я иду несколько часов.

Ноги привыкают к ритму, дыхание выравнивается. Мир сужается до дороги, шагов и ветра.

Потом начинается лес.

Резко. Без предупреждения. Как граница между двумя жизнями.

Воздух меняется сразу – холоднее, чище. Я делаю глубокий вдох, грудь наполняется свежестью, запах хвои, земли и воды режет привычную пыль. Тело отвечает сразу – напряжение ослабевает на один короткий миг.

Я замедляюсь.

Через несколько минут лес расходится, и впереди открывается поляна. Небольшое озеро. Вода неподвижная, тёмная, отражает небо и ветви. Здесь тихо. Так тихо, что в этом месте невозможно поверить, что за его пределами мир разорван и гниёт.

Я останавливаюсь и смотрю.

Здесь не видно голода. Не слышно криков. Здесь жизнь идёт своим ходом, не спрашивая разрешения.

– Обманчивая тишина, – тихо говорю я себе.

Моя дорога дальше.

Город.

Разрушенный. Пустой. Застывший в том моменте, когда люди ещё думали, что смогут удержать прошлое.

Я присаживаюсь на край бетонной плиты, проверяю ремни, оружие. Пальцы слегка дрожат. Я не притворяюсь смелой.

Я боюсь.

В таких местах всегда кто-то есть.

Но у меня есть преимущество.

Кордекс не сделал меня сильной. Он сделал меня другой. Тише. Быстрее. Незаметнее. Я умею исчезать, когда нужно. Прятаться не телом – присутствием.

Я поднимаюсь.

Мне нужно в Сектор А – место, которое теперь называют Арея, как если бы новое имя могло стереть всё, что там происходило раньше. Я боюсь. Боюсь не дойти. Боюсь не успеть, боюсь вернуться слишком поздно, боюсь увидеть в глазах Марии пустоту, которая означает конец. И именно этот страх толкает меня вперёд. Впереди тяжёлая дорога – через разрушенный город, через места, где всегда есть чужие шаги и чужие глаза. Я выпрямляю плечи, отворачиваюсь от тихой воды и лесной свежести и делаю шаг дальше, туда, где путь становится опаснее, потому что другого выбора у меня нет.

Город встречает меня тишиной, в которой слишком много следов жизни.

Я вхожу не сразу. Стою на границе, где лес отступает и бетон снова берёт своё. Здесь всё иначе: воздух тяжелее, запахи старые, въевшиеся – пыль, ржавчина, гниль, застоявшаяся влага. Здания поднимаются вокруг неровными силуэтами, перекошенными, надломленными, как если бы их скручивало изнутри. Стекла давно исчезли, оконные проёмы смотрят пустыми глазницами. Улицы растрескались, асфальт вздыбился, пророс сорной травой.

Я иду медленно, позволяя взгляду цепляться за детали.

Мне хочется представить, каким этот город был раньше. Когда всё рухнуло, я была слишком маленькой. В голове нет картинок, нет звуков прежнего мира. Только обрывки чужих слов, сказанных позже. Но я думаю, что здесь была жизнь. Не идеальная, не сказочная – просто жизнь. Люди выходили из этих домов, спешили куда-то, ругались, смеялись, возвращались вечером с усталостью в плечах. Свет в окнах. Шум. Тепло.

Теперь здесь осталась только форма.

Я не иду по главным улицам. Это первое правило. Широкие проспекты – ловушки. Там слышно каждый шаг, там невозможно исчезнуть. Я сворачиваю в узкие проходы между домами, в переулки, где стены стоят слишком близко, где тень держится дольше. Иногда мне приходится перелезать через завалы, иногда – протискиваться боком, прижимая плечи, чувствуя холод бетона сквозь одежду.

Каждый звук заставляет меня останавливаться.

Где-то осыпается штукатурка – я замираю и считаю дыхание.

Металл скрипит под ветром – я прижимаюсь к стене.

Эхо собственного шага кажется чужим – я жду, пока сердце перестанет биться в горле.

Я прячусь легко. Это происходит само. Тело знает, как стать меньше, как не оставлять следов, как растворяться в пространстве. Я не думаю об этом. Я просто делаю.

Иногда мне кажется, что город дышит. Медленно. Тяжело. Он хранит слишком много мёртвого, чтобы быть пустым по-настоящему.

Когда солнце начинает клониться, я ищу укрытие заранее. Ночь здесь опаснее дня. Не потому что темно – потому что люди выходят. Те, кто живёт за счёт других. Те, кто охотится.

Я нахожу здание с уцелевшими стенами и провалом вместо входа. Внутри когда-то был магазин или офис – я вижу остатки прилавков, ржавые стеллажи, обвалившийся потолок. Пол усыпан костями. Не телами – тем, что осталось после них. Черепа, отдельные кости, перемешанные с мусором, тряпьём, сгнившей обувью. Никто их не хоронил. Некому было. Некогда. Люди умирали там, где падали.

Я не задерживаю взгляд.

Смерть здесь – фон. Если смотреть слишком долго, можно потерять движение.

Я выбираю угол, где стены сходятся, где меньше сквозняка. Проверяю выходы. Слушаю. Только потом позволяю себе сесть.

Сумка падает на пол глухо. Потёртая, старая, с зашитыми краями. Я открываю её осторожно. Вода. Несколько жестяных банок. Сухая еда. Я ем немного, экономя. Не из жадности – из расчёта. Всё остальное, если повезёт, найду здесь. Если нет – пойду дальше голодной.

Я жую медленно, прислушиваясь к каждому звуку. Глоток воды – маленький, почти символический. Потом я убираю всё обратно, подтягиваю куртку, устраиваюсь так, чтобы видеть вход.

Сон приходит не сразу.

Город не даёт расслабиться. Даже когда глаза закрыты, слух остаётся напряжённым. Я просыпаюсь от каждого шороха, от каждого треска. Иногда мне кажется, что шаги рядом. Иногда – что кто-то смотрит. Я сжимаю нож, не открывая глаз, и жду. Потом снова тишина.

Так проходят дни.

Я иду. Прячусь. Жду. Обхожу. Иногда замираю на часы, пережидая, пока мимо пройдут чужие. Мужские голоса. Грубые. Хриплые. Я знаю, что они могут сделать. Я знаю, что здесь женщина – не человек, а вещь, добыча, способ развлечься, сломать, оставить. Я не герой. Я не ищу столкновений. Я исчезаю раньше, чем меня замечают.

Иногда я думаю о Марии.

О её дыхании. О её кашле. О том, как она смотрела на меня в последний раз.

Эти мысли режут сильнее, чем страх.

Именно они тянут меня дальше, когда ноги гудят, когда тело просит остановиться, когда хочется лечь прямо здесь и закрыть глаза.

Я не останавливаюсь.

Город тянется бесконечно. Один квартал сменяет другой. Время теряет форму. Я считаю дни не по солнцу, а по усталости. По тому, как тяжелее становится вставать. По тому, как медленнее двигаются пальцы.

Руины начинают редеть. Пространство меняется. Воздух становится другим. Я чувствую это кожей. Сектор А близко. Арея близко.

Я стою в тени очередного дома, опираясь спиной о холодную стену, и позволяю себе один длинный вдох. Усталость давит, тело ноет, но внутри есть что-то ещё. Не надежда – решимость.

Я почти дошла.

Крейден

Утро в Арее начинается без суеты.

Я выхожу с базы, уже одетый, собранный, оружие на месте. Свет дневной, ровный, без резких теней – город проснулся и работает. Здесь не бывает праздных утр. Каждый знает, что ему делать, и делает это без напоминаний.

По дороге тянут ящики со склада – вчерашний рейд уже разобрали. Кто-то сортирует кабели, кто-то тащит фильтры к мастерским, кто-то проверяет теплицы. Металл звякает, люди переговариваются коротко, по делу. Патруль проходит мимо, кивают мне, не останавливаясь. Здесь не замирают при моём появлении. Здесь просто учитывают.

– Доброе, Крейден, – бросает мужчина у распределительного узла.

– Утро, – отвечаю.

Кто-то поднимает руку в приветствии. Кто-то просто смотрит и возвращается к работе. В Арке уважение не в словах. Оно в том, что всё продолжает двигаться.

Я иду к Степангару – старому ангару, переделанному под тренировочный сектор. Его видно издалека: широкие ворота, укреплённые стены, следы старых ударов на металле. Там всегда шумно. Там всегда живо.

По дороге замечаю детей.

Их немного. В городе вообще мало детей. Но они есть – и это главное.

Двое бегут мне навстречу: мальчик и девочка, лет десяти. Грязные колени, взъерошенные волосы, слишком живые для мира, который мы унаследовали. Они не останавливаются, не жмутся к стене. Не боятся.