Читать книгу Разрыв миров - - Страница 4

Утро тридцать первого декабря началось с запаха хвои и мандариновой кожуры: запахов, которые раньше означали уют, а теперь казались Анне слишком резкими, почти фальшивыми.

Дима был в ударе. Он еще с вечера составил в приложении список дел, и теперь с методичностью айтишника ставил галочки напротив каждого пункта. Он купил огромную, пушистую ель, которая теперь занимала половину их небольшой гостиной, упираясь макушкой в потолок. Дима с энтузиазмом распутывал старую гирлянду, и переплетения разноцветных проводов в его руках напоминали Анне сложную схему материнской платы.

– Ань, подай вон тот шар с золотыми искрами! – крикнул он из-за колючих веток. Его голос звучал приглушенно, но в нем звенела мальчишеская радость. – Помнишь, мы купили его в Праге три года назад? На той ярмарке, где еще глинтвейн пах корицей на всю площадь?

Анна подошла, держа в руках тяжелую стеклянную сферу. В её выпуклом, зеркальном отражении она видела себя – искаженную, с огромными, испуганными глазами на фоне идеально обставленной квартиры. Всё здесь было «правильным»: шторы в тон дивану, умные колонки, дизайнерские светильники. Но каждый идеально расставленный предмет словно давил на неё, требуя согласия с этим миром, с его уютной нормальностью. Дима выглядел абсолютно счастливым. Для него этот праздник был не просто сменой дат, а важным ритуалом, ежегодным подтверждением того, что их жизнь качественная, стабильная, что у них всё «как у людей».

– Помню, – мягко ответила она, передавая ему шар.

– Вечером идем к Сазоновым, – продолжал Дима, закрепляя игрушку на ветке. – Помнишь, они звали? Будет человек десять, Катька обещала какие-то безумные конкурсы и домашнего гуся. Наденешь то темно-синее платье, оно тебе очень идет. Подчеркивает твои глаза.

Вечер прошел в точном соответствии с алгоритмом Димы. Квартира Сазоновых была наполнена праздничным хаосом: шумом, детским смехом, звоном хрустальных бокалов и запахом запеченного мяса. Был и приглашенный Дед Мороз, чей-то грузный дядя в потертом красном кафтане, от которого пахло коньяком и дешевым гримом. Он заставлял взрослых вставать в круг, словно школьников, и вспоминать стихи.

Анна покорно участвовала. Она надела то самое платье цвета ночного неба, которое так любил Дима. Она смеялась над шутками, которые слышала уже в сотый раз, ела мандарины, которые муж заботливо чистил для неё, складывая оранжевые шкурки аккуратной горкой. Она даже выиграла в каком-то глупом конкурсе «угадай мелодию», безошибочно узнав поп-хит по первым трем нотам.

Но внутри неё росла пустота. Сидя за праздничным столом, Анна вдруг поймала себя на мысли, что видит всех этих людей как через толстое стекло. Она неумышленно постукивала пальцами по краю тарелки, играя с ложкой, при этом каждое движение казалось ей странно механическим. Их смех звучал как набор звуковых частот, радость – химическая реакция. Она хотела спрятаться в себе, сжать руки в кулаки под столом, чтобы никто не заметил дрожь в запястьях. Анна смотрела на гирлянду, мигающую на стене, и видела в её ритме не праздник, а сигнал тревоги.

«Я здесь лишняя», – пронеслось в голове. «Я баг в этой красивой, новогодней программе Димы».

Она перевела взгляд на окно. Там, за стеклом, падал снег, и в свете фонарей он казался ей тем самым пеплом из её сна. Где-то там, за пределами этой шумной комнаты, её ждало серое море и тот, кто обещал ждать.

– За нас! За то, чтобы следующий год был таким же спокойным и ясным! – провозгласил Дима, поднимая бокал под бой курантов.

«Спокойным и ясным», – эхом отозвалось в голове Анны. Она пригубила шампанское, чувствуя, как колючие пузырьки бьют в нос, словно маленькие электрические разряды. На мгновение ей показалось, что многоголосый шум гостей: звон вилок, хохот Сазонова, крики детей, начинает плавиться, превращаясь в тот самый низкий, утробный рокот волн из её сна. Стены квартиры на миг дрогнули, став прозрачными, но она тряхнула головой, впиваясь пальцами в ножку бокала. Наваждение отступило, оставив после себя лишь легкий привкус озона на языке.

После полуночи вся компания, раскрасневшаяся и шумная, вывалилась во двор. Снег валил огромными, тяжелыми хлопьями, засыпая припаркованные машины и праздничные столы. В небе один за другим рассыпались дешевые, яростные, пахнущие порохом и сожженной бумагой салюты. Все кричали «С Новым годом!», обнимались, жгли бенгальские огни, рассыпая вокруг себя золотые искры.

Дима крепко прижал её к себе, укрывая от ветра своим пальто. Его щека, прижатая к её виску, была холодной от мороза, а дыхание пахло хвоей и праздником.

– Счастья тебе, маленькая, – прошептал он ей на ухо, и в этом шепоте было столько искренней, непоколебимой уверенности в их общем будущем, что Анне на секунду стало физически больно.

На следующий день они отправились на каток в Парк Горького. Музыка, гирлянды, сотни людей, скользящих по льду под задорные рождественские хиты. Анна всегда плохо стояла на коньках, чувствовала себя неуклюжей, и Дима почти весь час вез её, крепко держа за руки. Он двигался уверенно, подстраиваясь под её робкий шаг, становясь её личным центром тяжести.

Это было так просто. Так по-человечески понятно. В какой-то момент, глядя на его сосредоточенное лицо и облачко пара, вылетающее у него изо рта, Анна подумала: «Может быть, это и есть спасение? Просто быть здесь. Просто держать его за руки и не смотреть в небо. Если я буду держаться за него достаточно крепко, бездна меня не заберет».

Но вечером, когда они вернулись в тишину своей квартиры и Дима ушел в душ, Анна, подгоняемая странным беспокойством, села за рабочий стол. Ей нужно было отвлечься. Она хотела набросать эскиз для праздничной открытки, что-то классическое, доброе: заснеженные домики с желтыми окнами, пушистые сосны, уют.

Её рука с пером привычно заскользила по поверхности графического планшета. Но линии не слушались. Вместо ровных крыш и уютных дымоходов на белом поле экрана начали появляться совсем другие контуры. Острые, рваные, они переплетались в бешеном ритме, образуя странную, пульсирующую воронку. Она была до ужаса похожа на ту татуировку, что она видела на руке Макса в клубе, но в её рисунке было больше… жизни.

Анна замерла, наблюдая, как её собственная кисть выводит узоры, которые она не планировала. Рука словно обрела собственное сознание, она «знала» этот орнамент, помнила его на уровне мышечной памяти, которой у Анны никогда не было. Это не была графика, это была карта чьей-то чужой, пугающей анатомии.

Сердце забилось в горле, ударяя в кадык. Не включая основной свет, боясь, что Дима выйдет и увидит этот хаос на экране, она свернула окно графического редактора. Дрожащими пальцами она открыла браузер и вбила в поисковую строку: «тату органика хаос мастер Москва».

В памяти сразу всплыли слова Макса. Китай-город. Тогда, в клубе, это название прозвучало как заклинание, открывающее путь в лабиринт тесных, кривых переулков. Она почти физически ощутила их запах – тяжелый дух мокрого камня, сырых подвалов и вековой пыли; то самое место, где история города срастается с чем-то гораздо более древним.

Страница загрузилась мучительно медленно, словно само пространство сопротивлялось этому переходу. Имя: ArtEm.

И первое, что она увидела – галерею его работ. Анна затаила дыхание. Это не были просто татуировки: чернила на коже, украшения для тела. Это были порталы в её собственные, еще не до конца осознанные сны. Каждая линия, каждый анатомический изгиб, вплетенный в человеческие мышцы, резонировал с той подспудной болью, которую она чувствовала, когда её сознание во сне касалось дна ледяной Невы или обжигалось о раскаленные пески Египта. Это была геометрия страдания и истины.

На одном из фото был запечатлен процесс работы. В кадре был только фрагмент реальности: сильные мужские руки в черных нитриловых перчатках, уверенно, почти жестко держащие татуировочную машинку. Лица мастера не было видно, только резкая линия скулы и край немигающего, тяжелого взгляда, направленного на кожу клиента, как на живую плоть, предназначенную для ритуала.

Анна почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд, от которого зашевелились волоски на затылке. Она поняла: это не было «веянием моды» или андеграундным искусством. Это было личное послание. Шифр, написанный на языке плоти. И адресовано оно было только ей.

«Он знает», – пронеслось в голове. «Он рисует то, что я вижу, когда закрываю глаза».

Шум воды в ванной прекратился. Анна резко захлопнула ноутбук, погружая комнату в полную темноту. В этой темноте синее свечение экрана всё еще стояло перед её глазами, как выжженное пятно. Она сидела неподвижно, слушая, как Дима вешает полотенце, как хлопает дверца шкафчика. Её жизнь, жизнь Анны, жены успешного айтишника, только что дала глубокую трещину, сквозь которую запахло озоном и предчувствием неминуемого конца.

***

Новогодние каникулы окутали Москву белым безмолвием. Наступило то странное, вневременное пространство, когда дни теряют четкие границы, а единственными важными вехами становятся просмотр старых фильмов и доедание праздничных салатов. Время словно замедлилось, завязнув в сугробах и праздничной лени.

Для Анны это была блаженная, почти спасительная передышка. После той ночи в клубе она словно дала себе негласный зарок: не думать, не искать, не сомневаться. Она добровольно заперла себя в коконе домашнего уюта, который Дима выстраивал с таким трогательным, почти маниакальным старанием.

– Смотри, какой сегодня закат, – Дима подошел к ней сзади, бережно набрасывая на её плечи тяжелый шерстяной плед.

Они стояли на балконе, глядя, как холодное розовое солнце медленно тонет в острых заснеженных крышах многоэтажек, окрашивая морозный воздух в цвет фламинго. В квартире за их спиной уютно мерцала гирлянда, едва слышно бормотал телевизор, и пахло свежезаваренным какао с терпкой ноткой корицы. Это была безупречная картинка «нормальности», та самая жизнь, о которой пишут в лайфстайл-блогах.

– Красиво, – прошептала Анна, послушно прижимаясь к его плечу. Она чувствовала запах его чистого хлопка и дорогого мыла, и это должно было успокаивать.

– Я заказал билеты в кино на завтра, на вечерний сеанс. И еще, мама звонила, звала нас на Рождество, хочет испечь свой фирменный пирог с брусникой. Поедем?

– Конечно, поедем, – она заставила себя улыбнуться. Ей действительно хотелось этой простоты. Хлеб, пироги, разговоры о прогнозе погоды на неделю и планах на ремонт ванной. Ей хотелось стать такой же «ясной», как Дима.

Но в ту ночь сон пришел другим. В нем больше не было панических криков, липкой крови и удушающей боли. Больше не было тесноты, от которой хотелось разодрать грудную клетку. Анна снова оказалась на том же пустынном берегу моря, но теперь пейзаж изменился до неузнаваемости. Здесь больше не было пронизывающего холода. Огромное, ласковое солнце медленно клонилось к горизонту, превращая воду в расплавленное золото. Шум прибоя больше не напоминал агрессивный рокот басов; он баюкал, шептал, убаюкивал сознание.

Она шла по теплому, податливому песку, ощущая его нежное касание каждой клеточкой своих ступней. Каждое движение было словно освобождение: плечи расслаблялись, грудная клетка расширялась, дыхание замедлялось. И снова увидела его.

Парень стоял у самой кромки золотой воды. Теперь он был намного ближе. На нем была простая белая рубашка, тонкая ткань которой слегка трепетала на ветру, а рукава были небрежно закатаны до локтей. Анна видела его атлетическую спину, четкий разворот широких плеч. Он смотрел на закат, и во всей его позе было такое безграничное, абсолютное спокойствие, что Анне захотелось просто встать рядом и смотреть в ту же сторону вечно.

Она подошла почти вплотную. Сердце в груди билось ровно, с какой-то тихой, торжествующей радостью. В этом сне он не был преследователем или опасным хищником. Он был… домом. Тем самым единственным местом, куда мечтает вернуться каждый путник после долгой и изнурительной дороги длиной в тысячи жизней.

Парень начал медленно поворачиваться. Анна затаила дыхание, чувствуя, как мир вокруг замирает в ожидании. Она еще не видела его лица – оно оставалось в тени, подсвеченное ослепительным золотым ореолом заката, но она уже чувствовала его взгляд. Не тяжелый, не хищный, а какой-то невероятно родной, проникающий под саму кожу. Словно они знали друг друга целую вечность.

Притяжение было почти физическим, невыносимо сладким. Анна невольно протянула руку, желая коснуться его плеча, почувствовать живое тепло его кожи, убедиться, что он настоящий…

– Ань, ты чего? Ещё спишь? – мягкий, слишком громкий в этой тишине голос Димы и его рука, осторожно коснувшаяся её щеки в реальности, выдернули её из золотого сияния, как рыбу из воды.

Анна открыла глаза. В комнате было темно и душно. Дима смотрел на неё с любовью и тревогой, а она ощущала странное, почти болезненное напряжение в груди. Она не могла вспомнить, кто этот человек, и почему его лицо казалось таким плоским и незначительным по сравнению с тем, кто только что стоял к ней спиной на золотом берегу. Аня на мгновение замерла, вслушиваясь в биение собственного сердца, боясь нарушить этот хрупкий контакт с другим миром.

– Ты так сладко улыбалась во сне, – сказал Дима, осторожно убирая непослушную прядь с её лба. Его голос был наполнен такой нежностью, что Анне на миг стало стыдно за свою отстраненность. – Что тебе снилось? Опять те эльфы для нового заказа?

Анна замерла, до боли в пальцах сжимая край одеяла. Она отчаянно пыталась удержать, законсервировать в памяти ускользающее ощущение теплого золотого песка и тот сияющий силуэт, который обещал ей покой. В груди всё еще разливалось странное, щемящее тепло – отголосок той, другой реальности.

– Да… – тихо соврала она, потягиваясь и заставляя себя вернуться в свое тело, в эту комнату. – Наверное, эльфы. Очень хороший сон, Дим. Самый лучший за долгое время.

Она встала и пошла на кухню ставить чайник. Внутри неё всё пело. Кошмары с кровью и разрывами плоти ушли, и на их место пришло предчувствие чего-то прекрасного. Она еще не знала, кто этот парень из сна; он был для неё просто образом, её личным ангелом-хранителем, который наконец-то принес ей долгожданный штиль.

Весь день она буквально порхала по квартире, и Дима не мог нарадоваться. Она помогла ему собрать горы старых коробок на антресолях, приготовила сложный ужин, даже начала рисовать новый эскиз. На этот раз её рука выводила не рваные раны, а яркие, залитые светом пейзажи. Она была абсолютно уверена: она исцелилась. Морок отступил. Она наконец-то стала той Анной – понятной, стабильной и любящей, которую всегда хотел видеть Дима.