Читать книгу Средневековье и Ренессанс. Том 1 - - Страница 3

Суеверие, смешанное с религиозными верованиями и привычками частной жизни народов, встречается не только в Средние века, не только во Франции и в Европе, но и во всем мире и во все эпохи. Можно сказать по этому поводу, что Суеверие является паразитарным, но неизбежным следствием всякой религии и что в некоторых простых, чувствительных и слабых душах оно естественным образом становится могущественнее самой религии. Так, христианская религия с её мистицизмом, сердечными порывами и торжественным характером располагала к этой мечтательной и меланхолической склонности человеческой души более, чем какая-либо другая, и особенно более, чем язычество. Так и Средневековье, эта эпоха наивного невежества и пламенной веры, дало простор любви к чудесному, которая часто терзает и умы высшего порядка и, кажется, является настоятельной потребностью человека, опечаленного и угнетённого суровой необходимостью материального мира. Религия и Суеверие были в некотором роде двумя сестрами-близнецами, одинаково любимыми и почитаемыми в те времена благочестивого и легковерного рвения; иногда даже эти две сестры, столь отличные друг от друга по своему происхождению, как и по своим действиям, сливались в одну, которая господствовала в мыслях населения и царила нераздельно как во внутренней жизни семьи, так и во внешнем отправлении культа. Суеверие, возникшее из католицизма и под влиянием всех древних религий, образовало, так сказать, атмосферу Средневековья и проникло повсюду в идеи, чувства, нравы, обычаи и учреждения.

Без сомнения, поскольку Суеверие связано с самой сущностью религий, религии древнего Египта, Греции и Рима не были свободны от суеверных Верований и практик, несмотря на строгие наставления философии: эти Верования и практики имели такие глубокие корни в общественном мнении и привычке, что большинство из них сохранилось и дошло до нас, лишь сменив имя, форму и объект. Как и мы, древние верили в предзнаменования, в призраков, в талисманы, в порчу, в оракулы, в духов, в сверхъестественные вещи; как и мы, они придавали доброе или дурное значение определенным знакам, определенным явлениям, определенным числам; как и мы, они видели и постоянно искали отношения разума и общения, которые этот земной и видимый мир, по-видимому, поддерживает с миром невидимым и небесным. Но, отметив вскользь существование Суеверия в религиях древних, мы займемся только его постоянным и всеобщим присутствием в христианской религии и в католическом обществе в Средние века и вплоть до конца эпохи Возрождения. Не пытаясь здесь припомнить бесчисленные суеверные предрассудки, которые распространились и утвердились среди простонародья, искажая источники науки и истины, мы остановимся лишь на некоторых народных Верованиях, которые отметились в истории католицизма особенно заметно и оказались теснее связанными с его догматами; эти Верования имели, кроме того, мрачный и ужасный блеск, который и поныне ярко отражается сквозь века. Затем мы рассмотрим тысячу и одно Суеверие, касающееся таинств алтаря и классифицирующееся таким образом на семь основных разделов, каждый из которых соответствует одному из семи таинств: крещению, миропомазанию, евхаристии, покаянию, елеосвящению, священству и браку. Именно соборы и богословы придумали это методическое разделение Суеверий и грехов, которые они могут порождать.

Церковь с колыбели своей вела войну с Суеверием, как с плевелами, заглушающими доброе зерно. Казалось, уже тогда Отцы и христианские философы предвидели вторжение этих плевел на поле религиозного учения, которое вскоре оказалось почти заглушено дурной травой, которую Реформация XVI века тщетно пыталась искоренить. Религия есть поклонение истинному; Суеверие – ложному, согласно Лактанцию (De divina Instit., IV, гл. 28); всякое Суеверие есть великая мука и весьма опасный позор для людей, согласно святому Августину (Liber de vera religione, V, гл. 55). Соборы и синоды на протяжении всего Средневековья не переставали отлучать Суеверие от Церкви и беспощадно преследовать его в самых сокровенных и замаскированных тенденциях. Парижский собор, состоявшийся в 829 году, весьма энергично высказывается против весьма пагубных зол, которые, несомненно, являются пережитками язычества, таких как магия, астрология (судьбоносная), волшебство, порча или отравление, гадание, заговоры и предсказания, извлекаемые из сновидений. Провинциальный собор в Йорке в 1466 году объявляет вместе со святым Фомой, что всякое суеверие есть идолопоклонство. Наш знаменитый Жан Жерсон сформулировал то же мнение в следующих выражениях: Суеверие есть порок, противоположный чрезмерностью поклонению и религии. Но Церковь, считая Суеверие делом дьявола, сама не сумела установить часто неопределимую и ненарушимую границу, отделяющую религию от Суеверия. Вот почему Суеверие, как правило, терпелось и даже прославлялось в обрядах культа и даже в таинствах догмата. Здесь суеверные Верования были преувеличением веры, чрезмерностью благочестия: тогда в них было нечто трогательное и почтенное; там они проистекали из демономании и были лишь выражением смешного или преступного легковерия; в других местах они происходили от ошиточной и искаженной традиции, ложного отголоска более или менее отдаленного прошлого; иногда они имели пустяковый и неопределенный характер; иногда они проявлялись под странной и примечательной личиной: одно было ересью, преступным посягательством на Церковь и общество; другое было лишь невинной фантазией, безразличной для всех, кроме лица, лелеявшего ее; всё в мире моральном становилось предлогом для Суеверия, и всё в мире физическом давало средство для Суеверия. Чувства самые честные, самые возвышенные, самые великодушные часто смешивались с суеверной примесью, которую не удалял из них даже очищающий горнил религии.

Чудеса святых и почитание реликвий дали повод к большему числу Суеверий, чем даже сам дьявол мог бы их создать. Эти Суеверия в равной степени интересовали Церковь и верующих: последние находили в них удовлетворение своей деятельной и ненасытной набожности; Церковь же пользовалась ими для укрепления своего временного преобладания, для увеличения своих доходов, для умножения числа монастырей и благочестивых учреждений. Мы не намерены нападать на ложные чудеса и ложные реликвии, указывая на них как на наименее опасные из Суеверий, возникавших повсюду в области Церкви. Золотая легенда Якова Ворагинского, которая была, если позволительно так выразиться, евангелием Суеверия в XIII веке, собрала все басни, все чудесные предания, которые культ святых и их реликвий поддерживал в христианстве как своего рода следствия из основных догматов религии; с тех пор каждый святой, каждая реликвия, каждое паломничество стали почтенным источником Суеверий, часто абсурдных и чудовищных; с тех пор эти Суеверия так тесно слились со священными предметами, что самое прозорливое благочестие не было способно отличить одни от других. Церковь решила закрыть глаза на эти излишества грубого и невежественного благочестия: она открыла свое лоно потоку Суеверий, которые она освящала, принимая их, а иногда и первой их вызывая; она находила в этом, кроме того, свою выгоду и считала их побудителями веры. Однако именно эти Суеверия дали оружие еретикам и реформаторам против христианства и католицизма, начиная от манихеев и альбигойцев и кончая анабаптистами, лютеранами и кальвинистами.

Суеверия, ответственность за которые Церковь отвергала, никогда с ними не вступая в сговор, были те, которые не приносили ей никакой пользы или причиняли ущерб. Так, она преследовала своими порицаниями и отлучениями всякое Верование, всякую суеверную практику, похожую на возврат к язычеству, на склонность к демонопоклонничеству; она вела беспощадную войну с астрологами, прорицателями, колдунами, чародеями: она не довольствовалась тем, что осуждала их в ином мире, она поражала их в этом мире светской рукой, которой всегда располагала по своему желанию; она не хотела, чтобы христиане привыкли искать вне её владычества и действия надежды, утешения, радости, влияния, которые отвечали бы этой вечной потребности верить, знать и чувствовать, вложенной в нас природой; она не хотела, одним словом, чтобы Суеверие осуществляло свой престиж и свои обольстительные чары вне сферы религиозных идей. Вот почему она обвиняла дьявола в том, что он автор всех Суеверий, которые она не санкционировала, не прикрыв их священным покрывалом.

Мы точно знаем, каковы были эти Суеверия в VII веке, по одному отрывку из Жития святого Элигия, епископа Нуайонского, написанного на латыни святым Оэном, архиепископом Руанским (см. это Житие в т. V Spicilegium д'Ашери). Большинство Суеверий, осуждаемых святым епископом, еще принадлежало язычеству и сохраняло отпечаток религиозных Верований древности, так живучи и глубоко укоренены в умах были они. Святой Элигий говорил своим прихожанам: «Прежде всего, умоляю вас, не соблюдайте никаких святотатственных обычаев язычников; не обращайтесь к резчикам талисманов, ни к прорицателям, ни к колдунам, ни к чародеям по какой бы то ни было причине или болезни; не обращайте внимания на авгурские знамения, ни на чихание; не придавайте значения пению птиц, которое вы могли услышать на своем пути; пусть ни один христианин не замечает, в какой день он выйдет из дома и в какой день вернется в него; пусть никто не озабочивается первым днем луны или её затмениями; пусть никто не совершает в январские календы запрещенных, смешных, старинных и непристойных вещей, будь то в плясках, будь то в открытых столах ночью, будь то в излишествах вина; пусть никто на праздник святого Иоанна или в определенные торжества святых не празднует солнцестояния плясками, хороводами и дьявольскими песнями; пусть никто не помышляет призывать демонов, как Нептуна, Плутона, Диану, Минерву или Гения; пусть никто не соблюдает покоя в день Юпитера, если только это не есть одновременно праздник какого-либо святого, ни в майские дни, ни в какое другое время и ни в какой другой день, кроме дня Господня; пусть ни один христианин не дает обетов в храмах или возле камней, источников, деревьев или оград; пусть никто не зажигает факелов вдоль дорог или на перекрестках; пусть никто не привязывает записок к шее человека или какого-либо животного; пусть никто не совершает очищений, ни нашептываний над травами, ни не проводит свои стада через дупло дерева или через прорубленную в земле дыру; пусть ни одна женщина не вешает янтаря на свою шею и не кладет его в ту или иную краску или что-либо еще, призывая Минерву или других ложных божеств; пусть никто не испускает громких криков, когда луна бледнеет; пусть никто не опасается, что с ним что-либо случится в новолуние; пусть никто не называет госпожой луну или солнце; пусть никто не верит в судьбу, в фортуну или в натальную карту, которую в просторечии называют рождением; каждый раз, когда вас постигнет какая-либо немощь, не ходите к заклинателям, прорицателям, колдунам и шарлатанам и не совершайте дьявольских обрядов у источников, деревьев и на перекрестках дорог…» (Житие святого Элигия, пер. Ш. Бартелеми. Париж, 1847, in-8°, кн. II, гл. 15). Христиане VII века, как видно, были наполовину язычниками, и святой епископ Нуайонский лишь повторял увещевания, которые соборы уже многократно обращали к новообращенным и которые не были бы бесполезны двумя или тремя веками позже; ибо язычество сохранялось в народе через Суеверие, даже когда оно было полностью стерто с лица католического мира. Религии угасают и исчезают, народные Суеверия никогда не умирают.

Таким образом, все Средневековье полно отголосков языческой мифологии: она проникает порой в самое сердце Библии и Евангелий под покровительством какого-нибудь ученого церковного комментатора, который без церемонии воспользуется Метаморфозами Овидия, чтобы добавить чудесности к повествованию. Когда Пьер Коместор, знаменитый богослов XII века, парафразируя Писания в своей Historia scholastica, находит сынов Божьих в непосредственной связи с дочерьми человеческими, в главе VI Бытия, он заботится сообщить нам, что гиганты, рожденные от этого странного общения, – несколько из семьи Энцелада и Бриарея; но Суеверие не остановилось на этом прекрасном пути, и эта сверхъестественная раса вскоре, по словам самых ученых богословов, стала расой инкубов и суккубов, демонов мужского и женского пола, которые продолжали любовные заблуждения своих первых родителей и обращали на службу своим незримым утехам сыновей и дочерей человеческих. Потоп Девкалиона и Пирры также должен был добавить несколько эпизодов к потопу Ноя, как будто традиция есть мать Суеверия, как будто Суеверие скрыто в колыбели всех религий. Пифон и чудовища, порожденные тиной земли, затопленной водами неба, перешли в священные книги евреев и особенно в глоссы, которые раввины, эти великие мастера Суеверия, неустанно прилагали к ним в эластичных рамках Талмуда. Христиане не преминули отказаться от этих чудовищ, этих драконов и этих змей, которые причиняли им столько же восхищения, сколько и ужаса, и которые вскоре в глазах народа стали многоликой персонификацией Духа зла. Разве сам дьявол не избрал фигуру змея или дракона, чтобы проникнуть в земной Рай и искусить Еву? Разве Пророк не приписал Искусителю эту символическую фигуру, возвещая, что женщина некогда растопчет голову змея под своими ногами? Змей и дьявол смешались в мистическом языке, и воображение проповедников, поэтов, живописцев и ваятелей изощрялось на протяжении всего Средневековья, чтобы воспроизводить змея в самых фантастических формах и с самыми невероятными красками.

Дело в том, что народное Суеверие охотно захватывало всё, что поражало глаза и ум. Поэтому змеи и чудовища были повсюду, в легендах о святых и в произведениях христианского искусства, которые были как бы наглядным изображением этой легенды, переведенной повсюду на картины, витражи, статуи, барельефы, наивные и страшные образы. Простонародье научалось этим, без сомнения, бояться дьявола более, чем Бога, но оно не заботилось узнать истинный исторический и философский смысл этих ужасных змей, которых оно видело расписанными или изваянными в церквях как атрибуты разных святых: оно находило естественным, что святой Георгий убил в Финикии дракона, который собирался пожрать дочь тамошнего царя; что святой Маркелл и святой Германик, вооруженные крестом, охотились на крылатых змеев на территории Паризиев; что святой Роман сковал своей епитрахилью Гаргулью Руана; что святая Марфа сразилась и победила Тараску Тарасконскую. Это были Верования, столь прочно установившиеся в народе, что всякий, кто осмелился бы посмеяться над Гаргульей в Руане и над Тараской в Тарасконе, был бы разорван на куски или побит камнями в наказание за свою ересь. Разве не праздновали вплоть до наших дней процессиями и странными церемониями чудесную победу святого Романа и святой Марфы? Духовенство, принимавшее участие в этих народных празднествах, может быть, само не знало, что их происхождение связано с историей христианства и что эти драконы, поверженные святыми, символизировали уничтожение культа идолов или демонов и торжество Евангелия.

Змей играл значительную роль во всех языческих теогониях, но религия Иисуса Христа придала ему еще большее значение, и затруднительно было бы перечислить, в скольких различных ситуациях он там проявляется более или менее приспособленным к нуждам обстоятельств. Он полноправно входит в геральдику вместе с химерами, единорогами, сказочными животными, которые вышли, как и он, из Библии и Апокалипсиса; он примешивается к истории в чертах Мелюзины Лузиньянской; он вдохновляет самые чудесные рассказы путешественников; он проходит из конца в конец область науки и область поэзии. Это всегда дьявол или инфернальная сила, которая одушевляет змея и дарует ему это чудовищное изобилие форм и красок, которое средневековые художники превосходно умели передавать, как если бы оригинал позировал перед ними. Не забудем упомянуть, рассматривая искусства рисунка, равно как и путешествия и естественную историю, какую роль в них играли народные Верования, касающиеся змея и его бесчисленных проблематичных и аллегорических порождений. Можно сказать, что змей, с религиозной точки зрения, есть одно из самых плодовитых Суеверий, которые эксплуатировались католической Церковью.

Меньше использовались, без сомнения, чудовища и химерические животные, современники змея Евы и потопа Ноя; однако они фигурировали в искусствах и науках, то как причуды божественного творения, то как странные продукты инертной материи и слепой природы. Дьявол отвечал также за рождение причудливых или отвратительных чудовищ, которые, однако, происходили по прямой линии от гигантов, пигмеев, циклопов, фавнов, сатиров, кентавров, гарпий, тритонов древности. Самые почтенные Отцы Церкви, такие как святой Августин и святой Исидор, не посмели отрицать существование этих чудовищ, которые Плиний и древние натуралисты охотно допускали в иерархию живых существ. Традиция была согласна в этом с Отцами Церкви во всех точках земного шара, и народ охотно принимал в делах чудес и диковин самые невероятные, особенно когда их приписывали злобе демона. Разве не было весьма правдоподобно, что Дух зла создает существ по своему образу, чтобы противопоставить их тем, кого Бог создал по Своему? Отсюда эти чудовищные подделки человека, которые, по словам Пьера Коместора, появились на земле после потопа; уродливые и невозможные расы, которые легковерные путешественники XV и XVI веков утверждали, будто вновь нашли в новых краях, посещаемых ими под влиянием Суеверий своего детства! Христианское богословие не стеснялось заимствовать у язычества гигантов, пигмеев, циклопов, фавнов, сатиров, чтобы населить ими землю после потопа, который следовало бы повторить и потопить это ужасное отродье. Прихоть и воображение докторов Сорбонны добавили, правда, несколько новых черт к описанию, которое Плиний забавлялся воспроизводить по свидетельству более древних авторов; так, Бог, чтобы разнообразить человеческую форму, создал тогда людей без головы, с глазами и ртом посреди груди; людей с головой цапли и шеей змеи; людей, чьи уши спускались до земли; людей, чья левая ступня была достаточно велика, чтобы служить им зонтом; людей, покрытых длинной шелковистой шерстью; гермафродитов и андрогинов, которые долго конкурировали с семьей Ноя, с законным потомством Адама и Евы. Художники и поэты не имели никакого отвращения к тому, чтобы вводить в свои произведения эти воображаемые творения, одобренные, в некотором роде, Церковью; и Суеверие, которое хотело, чтобы они действительно существовали в допотопные времена, по мнению одних, и вслед за потопом, по мнению других, не отказывалось допускать, что их нормальное существование сохранилось в Ливии, Эфиопии, Индии, в этих неизвестных странах Азии и Африки, где еще помещали земной рай.

Удивительно, что никто, кроме некоторых легендарных героев, не хвастался, что вновь обрел земной рай, хотя серьёзные писатели трудились над установлением его географического положения; однако не пошли бы туда смотреть, если бы Вениамин Тудельский, Рубрук, Иоанн де Плано Карпини, Марко Поло или какой-либо другой путешественник XIII века выдвинули такое преувеличенное притязание. Но, взамен того, не один добрый христианин убедил себя в ту же самую эпоху, столь богатую чудесами, что можно посетить чистилище и издали увидеть истинный рай, не переставая принадлежать миру живых. Лишь колдуны имели привилегию спускаться в ад, и эта привилегия дорого обходилась им, когда они имели неосторожную дерзость похваляться ею перед Инквизицией или светским судом. Чистилище, в которое верили, что можно проникнуть, и откуда некоторые утверждали, что вернулись, было чистилищем святого Патрика, и вход в него находился в Ирландии, на острове озера Дерг. Это чистилище, подражание пещере Трофония, знаменитой в истории греческого язычества, было открыто или выдумано лишь в XII веке, и оно вскоре приобрело известность, пронесшуюся из конца в конец Европы: главные писатели того времени, Матвей Парижский, Жак де Витри, Винсент из Бове, не погнушались заниматься им весьма серьёзно, тогда как поэзия труверов и миннезингеров распространяла из уст в уста эту мрачную и чудесную легенду, которая вскоре должна была вдохновить Данте. Согласно этой легенде, Иисус Христос привел святого Патрика в муть гран фосс (огромную яму), которая была муть обскюр пар дедан (весьма темна внутри), и оставил его там на день и ночь; выходя оттуда, святой был очищен от всех грехов, какие когда-либо совершил: он не имел ничего более неотложного, чем построить возле ямы муть белль эглиз (прекрасную церковь) и монастырь ордена святого Августина. После его смерти толпа стекалась паломниками; некоторые безрассудные осмеливались проникнуть в яму, и большинство больше не появлялось. Однако вести о чистилище были получены через посредство английского рыцаря по имени Оуэн, который совершил столь тяжкие грехи, что решил освободиться от них по примеру святого Патрика. Он готовится спуститься в яму; он молится и постится пятнадцать дней; причащается, получает елеосвящение и устраивает свои похороны; затем, без лат и без оружия, защищенный только верой и благодатью, сопровождаемый монахами и священниками, которые поют литанию по усопшим, он направляется к отверстию ямы и проникает туда, ползя на руках и коленях среди мрака. Вскоре свет, как бывает в нашем мире в зимние дни к вечерне, позволяет ему увидеть, что он находится в обширном зале с колоннами и арками и что двенадцать великанов, одетых в белые одежды, идут к нему, чтобы ободрить его: – Сест салль сера танстот плен де деабль (этот зал скоро наполнится дьяволами), которые будут жестоко мучить тебя, говорят ему эти призраки. Гар бьен ке ту ай ле ном де Дьё ан та ремембранс (Берегись, чтобы имя Божье всегда было в твоей памяти). В самом деле, демоны сбегаются с криками радости и ярости; они окружают рыцаря, который сопротивляется их искушениям и угрозам; они сковывают его цепями, уносят в глубины пропасти, жюск ан ун плэн шамп муль лон э муль плэн де долёр (вплоть до поля весьма длинного и полного страданий). Ла авуа омм э фам де дивер заж, ки сэ жиссуэн тус ню, трету этанду а терр ле вантр десу (Там были мужчины и женщины разного возраста, которые все лежали голые, распростертые на земле животом вниз); ки авуэ де клу ардан фишье парми ле мэн э парми ле пье (у которых были горячие гвозди вонзены в руки и в ноги), э й авуа ун гран драгон тю ардан ки сэ сеу сиз ё э лёр фишьэ ле дан тю ардан дедан ла шар (и там был огромный горящий дракон, который садился на них и вонзал свои горящие зубы в их плоть). Оуэн продолжает свой путь и встречает, всегда сопровождаемый дьяволами, другие, более болезненные муки, по мере того как приближается к аду: он видит толпу душ, погруженных в чаны, наполненные расплавленным металлом. Ор э ла вэрите ке трету се жан ансамбль си криуан а от вуа э плеуруан муль ангвуасёзман (Теперь истинно, что все эти люди вместе кричали громким голосом и плакали весьма мучительно). Ему хорошо пришлось призвать имя Христа, когда он продвигается к самому преддверию геенны огненной и когда видит души проклятых, похожих на большие искры, летающие сквозь пламя. Это призвание освободило его от дьяволов, и он может дойти без помех до самой двери обители блаженных. Это не небесный Иерусалим, это земной рай, тот самый, из которого был изгнан первый человек и который теперь принимает души, очищенные выходом из чистилища. Этот рай не мог отличаться от картины, которую дает нам Библия, и добрый рыцарь не заметил в нем ничего, кроме пре вер деликьё (прелестных зеленых лугов), дебр, флёр, эрб, фрюи де тют самбланс э де тют делис де боте (деревьев, цветов, трав, плодов всякого вида и всякой прелести красоты), и, кроме того, двух архиепископов, которые указали ему издали на небо избранных и светящийся вход в истинный рай. Понятно, что рыцарь, по возвращении в наш подлунный мир, поспешил рассказать все эти прекрасные вещи, которые были восприняты как слова евангелия. Чистилищу святого Патрика не нужно было других рекомендательных писем, чтобы быть признанным истинным и подлинным Церковью и всем христианством. Монахи, которые имели его под охраной и получали с него доход, показывали паломникам, которых благочестие и любопытство приводили в Ирландию, его дверь; но яма оставалась запертой и непроницаемой, так что никому не дано было повторить подземную экскурсию рыцаря Оуэна. Однако каждая нация считала честью быть представленной одним из своих в рассказах, составленных на разных языках, которые сохранили нам память о путешествиях, совершенных в чистилище святого Патрика, так сильно это суеверное Верование, можно сказать, натурализовалось повсюду в Европе Средневековья.

Суеверие не менее знаменитое, относящееся к тому же времени и, по-видимому, занесенное с Востока первыми крестовыми походами, это Суеверие о Вечном Жиде, которого сельские жители думали видеть во всех незнакомых нищих с длинной белой бородой, проходивших с важным и меланхоличным видом, не останавливаясь, не поднимая глаз и не говоря ни с кем. Прохождение Вечного Жида через большинство христианских стран и множество городков было засвидетельствовано хронистами, и его легенда, собранная еще в XIII веке Матвеем Парижским, находила мало неверующих даже в эпоху Реформации, которая вела такую беспощадную войну суеверным Верованиям. Эта легенда была рассказана в 1228 году монахам Сент-Олбанса одним армянским архиепископом по прибытии из Святой Земли в Англию. Этот архиепископ, расспрошенный о знаменитом Иосифе, о котором часто говорят люди, объявил весьма обдуманно, что знает его, ибо часто принимал за своим столом. Вот история этого Иосифа. Его звали Картафил, и он был привратником претории Понтия Пилата, когда Иисуса повели иудеи, чтобы распять. Иисус, остановившись на мгновение на пороге претории, Картафил ударил его кулаком в спину и крикнул насмешливым тоном: – Ступай же скорее, Иисус, ступай! Зачем ты останавливаешься? Иисус обернулся и сказал ему с суровым лицом: Я иду, а ты будешь ждать, пока Я приду! Итак, Картафил, которому было тридцать лет в момент Страстей и который молодел каждый раз, когда достигал своего сотого года, с тех пор все ждал пришествия Господа и конца света. Это был человек святой беседы и великого благочестия, который говорил мало и сдержанно, довольствовался умеренной пищей и скромной одеждой, часто плакал и никогда не улыбался. В остальном он возвещал день суда над душами и свою душу препоручал милосердию Божию. Эта легенда была способна произвести впечатление на народ еще до того, как Суеверие перегрузило её еще более странными подробностями. Это поэтическая и мечтательная Германия больше всего охарактеризовала великую фигуру Вечного Жида. Так, в XVI веке, когда каждый город, каждое селение приписывало себе честь дать приют этому несчастному привратнику претории Пилата, немецкий епископ, а не армянский архиепископ, Пауль фон Айтцен, рассказывает в письме от 29 июня 1564 года, что встретил Вечного Жида в Гамбурге и долго беседовал с ним. Этот жид звался уже не Картафил, ни Иосиф, а Агасфер. Это был высокий мужчина, который выглядел не старше пятидесяти лет. У него были длинные волосы, развевающиеся по плечам; он ходил босой; его странная одежда состояла из просторных штанов, короткой юбки, доходившей ему до колен, и плаща, падавшего до пят. Он присутствовал, впрочем, на проповеди в католической церкви, каковым жидом ни был, и простирался ниц, плача, вздыхая, ударяя себя в грудь всякий раз, как проповедник произносил святое имя Иисуса Христа. Он вел самые назидательные речи, если к нему обращались, ибо был от природы молчалив; он не смеялся больше в 1564 году, чем в 1228, и обливался слезами, как только слышал богохульство и клятвы. Он ел и пил с примерной умеренностью и принимал только два-три су для своих нужд, когда ему предлагали деньги. Его история очень походила на историю Картафила, с той разницей, что он оттолкнул и оскорбил Иисуса, несущего свой крест, когда Иисус остановился, чтобы перевести дух перед домом, где находился он сам со своей женой и детьми, чтобы посмотреть, как проходит царь иудейский, восходящий на Голгофу. – Я остановлюсь и отдохну! сказал ему возмущенный Христос; а ты будешь идти! В самом деле, с этого приговора он покинул свой дом и семью, чтобы скитаться по миру и совершать покаяние за свою жестокость. Он не видел Иерусалима вновь до истечения пятнадцати веков после того, как покинул его: Он не знал, что Бог хочет с ним сделать, удерживая его столь долго в этой жалкой жизни! Понятно, какое волнение и ужас оставляла в умах эта восхитительная легенда, которая олицетворяет в одном человеке весь народ Моисея и которая в форме внушительной аллегории воспроизводит его бродячую судьбу со времени распятия Иисуса. Не раз отмечали появление Вечного Жида во Франции, в Германии и в Нидерландах в XVI веке, и всегда это появление, давшее повод к массе брошюр и объявлений, рассматривалось как зловещее предвестие какой-либо великой общественной беды. Так, Вечный Жид только что показался в Страсбурге, Бове, Нуайоне и нескольких других городах Франции, когда Равальяк убил Генриха IV.

Суеверие, которое, возможно, имело то же происхождение, что и Суеверие о Вечном Жиде, и которое было не менее популярно в Средние века и до конца Возрождения, это существование в Индии или Абиссинии некоего Престотера Иоанна, царя и первосвященника, наполовину иудея и наполовину христианина, который уже века правил обширной империей, где рука Божья собрала больше чудес, чем в раю Магомета. Все хронисты, все путешественники XIII века, которых занимала традиция о Вечном Жиде, Матвей Парижский, Жак де Витри, Иоанн де Плано Карпини, Марко Поло, позаботились не забыть Престотера Иоанна. Рассказы, публиковавшиеся о неслыханных богатствах этого персонажа и страны, находившейся под его властью, казались весьма способными воспламенить воображение и алчность бедного народа. Это также один армянский епископ, который в 1145 году принес в Европу первые известия об этом баснословном Престотере Иоанне. Впоследствии многие причудливые и фантастические подробности добавились со всех сторон к первоначальной легенде и увеличили её популярность. Не было путешественника, посетившего Африку или Азию, который осмелился бы оспорить это Верование, общепринятое в христианстве; самые лживые даже утверждали, что справлялись на местах, и не скупились на невероятные рассказы, которые принимались в Европе с таким же доверием, как и легковерием. Этот род бессмертного папы Востока не раз тревожил сон пап Запада, преемников святого Петра, как будто схизма должна была прийти издалека, чтобы напасть на папство. Быть может, это был тайный сторонник Реформации, который додумался написать в 1507 году императору Рима и королю Франции от имени Престотера Иоанна. В этом любопытном письме, составленном по-французски (напечатано без места и даты, in-4°, 12 листов, готическим шрифтом), Престотер Иоанн, который именует себя по милости Божьей всемогущим царем над всеми христианскими королями, делает достаточно ортодоксальное исповедание веры и приглашает папу Юлия II и Людовика XII без церемоний поселиться в его владениях, которые он представляет им как самые прекрасные и богатые в мире. Там, в самом деле, встречается множество вещей, которые видны только там и в сказках; там встречаются единорог, феникс, грифон, рок, дикие быки о семи рогах, львы красные, зеленые, черные и белые, сагиттарии или кентавры, люди с песьей головой, пигмеи, которые суть добрые христиане и воюют только с птицами, драконы о семи головах; там бьет источник воды Юности и было посажено Древо Жизни специально для того, чтобы производить святое миро, которое служит для употребления в таинствах Церкви. Не было поэтому основания удивляться, что этот благословенный край был ужасен для грешников, так что тот, кто совершал грех блуда, погибал от огня, а тот, кто осмеливался лгать, рисковал петлей. Что касается дворца владыки этой своеобразной страны, можно догадаться, что он должен был быть из хрусталя с крышей из драгоценных камней и колоннами из чистого золота. Но это было не самое необыкновенное: Ун отр гран мервей й а ан ностр пале (Есть еще одна великая диковина в нашем дворце), говорит Престотер Иоанн папе и королю Франции, се а савуар ке нюль манже н'й э аппарейё фор ке ан юн эскюель, ун гриль э ун тайуар ки сон панди а ун пилье (а именно, что никакая пища там не приготовляется, кроме как в одной чаше, одном жаровне и одном блюде, которые повешены на столбе). Э кан ну сом а табль э ну дезирон авуар вьян, эль ну сон аппарейё пар ла грас дю Сан-Эспри (И когда мы за столом и мы желаем иметь яства, они приготовляются нам по милости Святого Духа). Папа и король Франции не могли бы предложить столько своему счастливому корреспонденту, который должен был гордиться тем, что имеет Святого Духа поваром. Понятно, что короли Португалии, Жуан II и Мануэл, посылали несколько экспедиций в Индию и Абиссинию, чтобы удостовериться в истинности этих чудес; но они не преуспели в том, чтобы обнаружить, правит ли Престотер Иоанн в Абиссинии или в Татарии. Однако в этой последней стране ученые, по природе своей мало суеверные, поместили резиденцию несторианского вождя по имени Иоанн Пресвитер, который основал там в середине XII века могущественную империю. Отсюда эта выдумка о Престотере Иоанне, распространенная в христианском мире в Средние века и часто используемая в изобретениях поэтов и путешественников.

Без особых усилий связали с Престотером Иоанном и Вечным Жидом личность Антихриста, которого все ждали с 1000 года и который не торопился явиться на земле, чтобы предварить конец света. Неоднократно объявляли, что Антихрист родился и что он скоро проявит себя чудесами; даже утверждали, что этот сын погибели начал свое апокалиптическое царство, проповедуя войну и вызывая чуму и голод; но если голод, чума и война вступали в сговор против людей, никто не осмеливался взять на себя серьезную ответственность роли Антихриста; к тому же мир не готовился к концу. Народ не меньше был убежден, что мир кончится и что Антихрист придет перед тем. Церковные люди и монахи ничего не делали, чтобы бороться с этим Суеверием, которое было им так выгодно всякий раз, как легковерность народная волновалась от скорого пришествия Антихриста и близости Страшного суда. Так, уже в четвертом веке христианской эры святой Августин давал человеческому роду лишь несколько лет отсрочки перед исполнением времен. Срок конца света, однако, откладывался от века к веку вплоть до тысячелетнего, который, по мнению самых ученых и благочестивых богословов, был предопределенным пределом этой великой катастрофы. По прошествии же тысячи лет, сказал святой Иоанн, сатана выйдет из темницы своей и будет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли. Это пророчество никогда не вызывало сомнений или возражений, и самый буквальный текст Евангелия, где написано, что Сын Божий придет судить живых и мертвых, служил ему грозным комментарием. Перед лицом этого всеобщего суда христиане думали только о том, чтобы предстать пред Богом в достойном состоянии; они отказывались от всех своих земных благ и отдавали их церквям и монастырям; они считали бесполезным возделывать землю и заниматься своими обычными трудами; они покидали свои поля, лавки и дома, чтобы устремиться к алтарям. В тот год были грозные знамения на небе и на земле: затмения, кометы, метеоры, разливы рек, бури, эпидемии, неурожаи. Один современник оставил нам страшное изображение опустошения, царившего во всем Западе при приближении рокового срока: Суеверие еще усугубляло действительные бедствия народной нищеты; говорили только о устрашающих чудесах: обращенных иудеях, воскресших мертвецах, живых, пораженных внезапной смертью, призраках и демонах, выходящих из глубины бездны. Наконец, накануне дня, когда должно было исполниться 1000-летие, все население, в слезах и молитвах, заполнило церкви; с содроганием ожидали звука семи труб и появления Антихриста; но солнце не померкло, звезды не пали, и природа не увидела своих законов прерванными. Это была лишь отсрочка, говорили, и считали с тревогой дни, недели, месяцы: успокоились лишь по прошествии нескольких лет страха. С той памятной эпохи конец света, по-видимому, отложен по действию божественной благодати, однако в разные промежутки времени его вновь возвещали с большим или меньшим основанием, в частности Арнальдо де Вилланова, который назначал его на 1395 год. В начале XVI века лютеране имели странную мысль увидеть Антихриста в римском папе, которого они уже не называли иначе. Протестантская Германия, следовательно, не колебалась верить зловещим пророчествам знаменитого астролога Иоганна Штёффлера, который желал, чтобы мир кончился в 1521 году новым потопом. Один теолог из Тулузы по имени Ориоль построил из предосторожности ковчег. Всеобщий ужас, вызванный предсказаниями Штёффлера, возобновился в последние годы XVI века и продлился до 1610 года. Слух о конце света, говорит один бретонский историк, каноник Моро, ала си аван, киль фалю ке ле руа Анри IV, лор реньян, пар эди эспре, фи дефанс д'ан парле (зашел так далеко, что понадобилось, чтобы король Генрих IV, тогда царствующий, особым эдиктом запретил говорить об этом). Говорили, что Антихрист родился в Вавилоне и что иудеи готовятся признать его своим мессией. Бесноватый, над которым совершили экзорцизм, объявил, что этот Антихрист увидел свет в окрестностях Парижа в 1600 году, что он был крещен на шабаше и что мать его, иудейка по происхождению, по имени Бланшфлёр, зачала его от дела сатаны. Одна колдунья утверждала, что держала на коленях этого дьявольского ребенка, у которого были когти вместо ног, он не носил обуви и говорил на всех языках. Это был не последний раз, когда видели волнение народных Верований относительно конца света, и таинственная личность Антихриста, которому художники Средневековья придавали черты, наиболее соответствующие роли, которую ему приписывает Апокалипсис, еще присутствует в воображении простых сельских жителей, которые, разумеется, не смешивают его, снабжая когтями, рогами и хвостом, с папой.

Некоторые католические и протестантские писатели, не менее суеверные, чем народ, хотя и не столь невежественные, как он, связали с Антихристом басню о папессе Иоанне, которую современная критика наконец сумела исключить из истории пап. Эта басня, тем не менее, благодаря своему сатирическому и романическому характеру, долго находила снисходительных защитников, и сам ученый Вилье даже в своем Théâtre de l'Ante-Christ не усомнился принять её как подлинную, несмотря на её бросающуюся в глаза невероятность и противоречия, которые ей создает хронология. Но пройдут века, прежде чем предание о папессе изгладится в умах простонародья. Была ли эта папесса в связи с дьяволом, воплотившимся в тело капеллана, и не родила ли она плодом этого гнусного общения ребенка, который был бы не кто иной, как Антихрист? Из этого следовало бы, что Антихрист, родившийся около 857 года, был бы в возрасте ста сорока трех лет в эпоху 1000 года, когда он должен был явиться. Как бы то ни было, Сигеберт из Жамблу, писавший свою хронику в XI веке и, возможно, лишь скопировавший интерполированный отрывок в труде Анастасия Библиотекаря, рассказывает весьма серьезно, что один папа, по имени Иоанн, преемник Льва IV в 855 году, был женщиной и что её пол обнаружился при родах, которые положили конец её понтификату и жизни. Хронисты и инакомыслящие богословы наперебой украшали эту странную легенду, пытаясь согласовать её с датами истории. Жан Буше в своих Анналах Аквитании утверждает, что папесса, беременная от своего тайного камердинера, разрешилась от бремени посреди процессии между Колизеем и церковью Святого Климента, и добавляет: Он ди к'а л'окасьон де се, си э кан он фэ ун пап, ке депюи ледик тан он а акустуме с'анкерер пар ун кардиналь си ль а женитуар (Говорят, что по этому случаю, когда избирают папу, с тех пор вошло в обычай справляться через кардинала, имеет ли он детородные органы). Жан Креспен в своем État de l'Église рассматривает с кальвинистской точки зрения анекдот о папессе и дает более подробные сведения о её родах, не забывая прибавить, что, чтобы предотвратить возврат подобного скандала, кардиналы постановили, чтобы диакон маньерэ ле парти онет дю сель ки сере элю пап, пар дедан юн шез персе, афин к'он сё си ль э маль у нон (ощупал бы срамные части того, кто будет избран папой, через отверстие в кресле, дабы знать, мужчина он или нет). Утверждали, что это перфорированное кресло еще существует в Ватикане, и даже выдумали сделать его рисунок, который, по-видимому, изображает курульное кресло римского сенатора. Позволительно, однако, считать Антихристом этого сына папессы и монаха, или демона, если угодно допустить вместе с одним знаменитым голландским пастором, что в момент, когда ребенок вышел из материнского чрева, дьявол произнес в воздухе эти два сивиллиных стиха, которые возвещали рождение адского предтечи Христа:

Papa pater patrum, Papissse pandito partum

Et tibi tunc eadem de corpore quando recedam!

Роды папы в папском облачении были весьма способны возвестить конец света.

Пророчества и предзнаменования были, впрочем, обычными аксессуарами всех исторических событий некоторой важности; они были также во многих обстоятельствах прелюдией самых малых событий частной жизни. Оракулы умолкли на века в развалинах языческих храмов, но их заменяли письменные пророчества Сивилл и чародея Мерлина. Сивиллы, которых постоянно видят представленными в скульптурах и витражах церквей, были в почете у христиан за то, что предчувствовали рождение Иисуса, и особенно сивилла Эритрейская за то, что предсказала его. Что касается Мерлина, барда V века, столь же знаменитого своими чудесами, как и пророчествами, он был усыновлен рыцарством, которое защитило его от ударов отлучения, хотя он слыл сыном демона-инкуба и бретонской друидессы. Легенда взяла на себя труд исправить то, что было в его происхождении малопоучительного, и вскоре его пророчества, переведенные на все языки, стали вплоть до XVI века, вплоть до публикации пророчеств Нострадамуса, единственной открытой книгой судьбы, где находили откровение обо всех великих событиях, которые должны были совершиться в мире. Так, Мерлин не только проник в тайны самого близкого к нему будущего, но еще, на расстоянии семи веков, он провидел Деву Орлеанскую, убитую оленем о десяти отростках (Генрих VI, король Англии и Франции), который носил четыре короны на своем челе. Это были, однако, не единственные пророчества, имевшие хождение в Европе до пророчеств Нострадамуса. Сборник, известный под названием Mirabilis liber, не ждал, чтобы его стали советоваться, пока его не напечатали в конце XV века. Большое количество изданий, сделанных повсюду, достаточно свидетельствует о доверии, которое ему вообще оказывали. Это была не та разновидность книги, которую духовенство вносило в индекс. Сама Церковь взяла под свою особую защиту пророчества, именуемые Откровениями, святой Бригитты Шведской, умершей в 1373 году, и Базельский собор одобрил их в надлежащей форме, так что их читали и комментировали на кафедрах богословия. Их переводили, печатали на всех языках и так часто открывали в них предсказания свершившихся фактов, что один анонимный переводчик, публикуя эти чудесные пророчества (Лион, 1536, in-16), объявил, что они были до сих пор находимы истинными.

Но успех пророчеств Мишеля де Нострадамуса превзошел успех всех предшествующих. Екатерина Медичи и её сын Карл IX, один и другой более суеверные, чем самый невежественный из их подданных, составили счастье этих пророчеств, тщательно разыскивая в них всё, что могло к ним относиться, и не гнушаясь навещать астролога, удалившегося в маленький городок Салон в Провансе. Придворные сочли долгом подражать королю и королеве-матери и захотели иметь свой гороскоп. Именно в звездах и планетах, в обращениях луны и солнца Нострадамус претендовал читать будущее. Он составил, согласно этим астрологическим наблюдениям, своего рода непонятный гримуар в четверостишиях, имеющих размер и рифму стиха, но утыканный гибридными словами и странными именами. Первое издание этих четверостиший, более галльских, чем французских, было опубликовано в Лионе в 1555 году; автор делал к ним последовательные дополнения вплоть до своей смерти, наступившей в 1566 году. Этот сборник Пророчеств, разделенный на десять центурий и достаточно искусно составленный, чтобы в нем встречались более или менее удачные применения ко всем событиям, которые могут произойти в историческом и политическом порядке, всегда давал оракулы для каждого памятного факта, который хотели задним числом подкрепить предсказанием. Нострадамус занимался в своем труде только судьбой королей, принцев и государств; но существовало множество астрологов, которые составляли генетлиаки, или гороскопы, и вопрошали звезды для всякого, у кого были деньги. Знали, впрочем, что влияние планет, под которыми ребенок родился, определяло весь ход его жизни, и не нужно было быть гадателем по профессии, чтобы знать предзнаменования небесных знаков в час рождения. Церковь, однако, не терпела этот род Суеверия, который, возможно, так же стар, как мир, и который восходит, по крайней мере, к началу религий. Что касается закона, беспощадного к колдунам, он нисколько не стеснял промысел гадателей и астрологов.

Гадатели толковали сновидения, которые во все века и у всех народов считались отражениями будущего, божественными или дьявольскими предостережениями, независимо от того, представляли ли они без покрывала и без загадки вещи, которые должны были случиться, или скрывали под таинственной и мрачной оболочкой призрак судьбы. Это Суеверие сновидений освещает древнейшие страницы Библии, и обычно во сне святые и патриархи находятся в общении с Богом и Его ангелами. Католическая Церковь, однако, не могла проявлять чрезмерную строгость в отношении Верования, которое основывается на истории Авраама и Иосифа и которое дает нам услышать божественный голос Провидения, постоянно связывая материальный мир с мирами невидимыми. Церковь почти воздержалась в столь деликатном вопросе и только различала сновидения, идущие с небес, от сновидений, идущих из ада. Во сне, сказал Тертуллиан, этот наполовину языческий Отец Церкви, указываются средства, раскрываются кражи, открываются сокровища. Но, с другой стороны, двенадцать веков спустя святой Фома не побоялся объявить, что сатана, который держится всю ночь у нашего изголовья, был отцом сверхъестественных сновидений. Часто Церковь объявляла, что это Бог являл себя во сне. История полна этих роковых сновидений, которые оставили поколениям долгую память восхищения и оцепенения. Нет важного события в Средние века, которое не связывалось бы со сном, видением, предзнаменованием, предсказанием. Возрождение было не менее легковерно в этом отношении, хотя и более просвещенно, чем Средневековье. Так, большинство трагических и неожиданных смертей обычно возвещались сновидениями.

Смерть Генриха II, короля Франции, раненного на турнире графом Монтгомери (1559), смерть Генриха III, убитого Жаком Клеманом (1589), смерть Генриха IV, убитого Равальяком (1610), имели пророческие сны своими предвестниками. В ночь, предшествовавшую турниру, где обломок сломанного копья вошел в глаз Генриха II, королева Екатерина Медичи, лежавшая рядом со своим царственным супругом, видела во сне, что видит его лишенным одного глаза. В ту же ночь маршал де Монлюк, который был тогда в Гаскони, увидел во сне короля Генриха II сидящим на кресле, с лицом, покрытым каплями крови, и он весь был в слезах. За три дня до цареубийства, совершенного якобинцем Жаком Клеманом, Генрих III, который должен был стать жертвой, видел во сне царские регалии, такие как камзол, сандалии, туники, далматик, мантия из голубого атласа, большая и малая короны, скипетр и длань правосудия, меч и позолоченные шпоры, все в крови и попираемые ногами монахов и простого народа. На следующий день, испуганный этим сном, он вспомнил тот, что видел в январе 1584 года, сон-предвестник Лиги, в котором он видел себя растерзанным и разорванным на куски львами и хищными зверями зверинца Лувра. Он тогда велел убить всех этих зверей, которые должны были оказаться для него столь роковыми; на этот раз он велел позвать сакристана аббатства Сен-Дени и приказал ему удвоить бдительность для охраны регалий коронации; но эти предосторожности не вырвали нож из рук убийцы. За несколько дней до смерти Генриха IV королева Мария Медичи, которая спала возле него, увидела сначала во сне, что бриллианты и драгоценные камни короны Франции превращаются в жемчуг, который толкователи снов принимают за слезы. Она проснулась в испуге, весьма встревоженная этим сновидением; но заснув снова, она испустила крик, который разбудил короля: Сны только обман! – пробормотала она, крестясь. – Что же вам приснилось? – спросил её муж. – Мне снилось, что вам нанесли удар ножом на маленькой лестнице Лувра! – ответила она. – Слава Богу, что это только сон! – возразил король. Генрих IV еще не успел забыть этот сон, когда был поражен ударом ножа Равальяком на улице де ла Ферронри.

Смерть Генриха IV, впрочем, одна из тех, которой предшествовали и которую сопровождали всевозможные предзнаменования, как некогда смерть Юлия Цезаря. Эти предзнаменования, тщательно собранные историками-современниками, суммируют, так сказать, различные Суеверия, имевшие хождение в ту эпоху. Это были не только сновидения, но и видения, явления, гороскопы, предсказания, оракулы, предчувствия. Королева во время церемонии своего миропомазания и коронации, состоявшейся в Сен-Дени накануне убийства, почувствовала, что корона на её голове пошатнулась, и подняла руку, чтобы помешать ей упасть. Во время той же церемонии она почувствовала, как её охватила глубокая печаль, и часто у неё на глазах выступали слезы. Вся природа, казалось, обрела голос, чтобы предупредить Генриха IV. В ночь, когда он ночевал в Сен-Дени для миропомазания королевы, орлан-белохвост прилетел и сел на окно его комнаты и не переставал кричать до рассвета. В ту же ночь камень, закрывавший склеп королей из дома Валуа, приподнялся, и статуи, стоявшие на королевских гробницах, пролили слезы. В Париже майское дерево, установленное во дворе Лувра, внезапно упало, хотя его никто не трогал. С одного конца Франции до другого, с начала этого рокового 1610 года, были лишь предвестники великого события, так что народ боялся конца света: разливы рек и наводнения, нарушенный порядок времен года, крайний холод и жара, неурожаи, затмения, соединения планет – всё это объяснялось предсказаниями, которые сходились на том, чтобы возвестить смерть короля. Итак, Генрих IV, несмотря на силу духа, был озабочен этими признаками смерти. Когда врач Лабросс, ученый математик, осмелился сказать герцогу Вандомскому: «Если бы король мог избегнуть угрожающей ему опасности, он прожил бы еще тридцать лет!» – Генрих IV пожал плечами, называя безумцем герцога Вандомского, который умолял его остерегаться опасности, которую ему предсказывали. – «Государь, – сказал герцог, – в этих вещах верить запрещено, но не бояться!» Король, преследуемый подобными советами, в конце концов подпал под их влияние и отдался тревогам предчувствия. – «Вы меня не знаете, – сказал он герцогу Гизу в самое утро события, – когда вы меня потеряете, вы меня узнаете, и это будет скоро!» Он часто повторял, что ему предсказали, что он умрет в карете, что он будет убит в пятидесятый год своей жизни и что его похоронят через десять дней после короля Генриха III, чье тело оставалось, в самом деле, в Компьене вплоть до смерти его преемника. Во всей Европе отмечали видения, которые имели с этой смертью очевидную связь. В Дуэ священник, бывший в агонии, испытал три экстаза и воскликнул, испуская последний вздох: – «Убивают величайшего монарха земли!» В аббатстве Сен-Поль в Пикардии, в самый час, когда Равальяк совершал свое преступление, одна больная монахиня торжественно сказала: – «Мадам, велите молиться Богу за короля, ибо его убивают!»

Видение, которое часто смешивали со сновидением, занимает не меньше места в истории. Оно было столь частым в Средние века, что самые серьезные историки, приводящие памятные примеры их, никогда не решаются подвергать их сомнению. Множество этих видений смешаны с событиями древних времен и составляют неотъемлемую часть фактов, которые они окрашивают легендарным оттенком и накладывают на них печать чудесного. Среди видений самых знаменитых, если не самых странных, которые изобилуют в рассказах старых хронистов, следует упомянуть видение Хильдерика, отца Хлодвига, видение, которое добрый Фредегар любит рассказывать, как если бы был его свидетелем. В ночь его бракосочетания с Базиной, вдовой короля Тюрингии, эта принцесса упросила Хильдерика покинуть брачное ложе и пойти во двор дворца посмотреть, что там происходит: Хильдерик повиновался и видит леопардов, львов и единорогов. Он возвращается, испуганный, к жене, которая приглашает его спуститься во двор во второй раз: на этот раз король видит лишь медведей и волков; в третий раз он видит собак и мелких животных, которые терзали друг друга. Так прошла эта брачная ночь. На следующий день Базина, бывшая немного колдуньей, объяснила видение своего мужа: львы, леопарды и единороги представляли царствование великого короля, который будет сыном Хильдерика; медведи и волки представляли детей этого короля; собаки – последних королей его рода. Что касается мелких животных, это был народ, непокорный ярму своих господ, восставший против своих королей и отданный во власть страстей знати. Другое видение, не менее знаменитое в анналах меровингской династии, это то, которое мы видим изображенным на известняке при входе в базилику Сен-Дени на гробнице Дагоберта, этого короля, чью память народ сохранил, быть может, из-за этого видения, которое Церковь провозгласила истинным и несомненным. В самый час, когда Дагоберт испускал дух, благочестивый отшельник, обитавший на одном из вулканических островов Липарских, увидел посреди взволнованного моря лодку, полную дьяволов, которые вели душу, закованную в цепи, к вулкану Стромболи, одному из отдушин ада. Душа, оскорбляемая и плохо обращаемая, сопротивлялась и громко взывала к святому Дионисию, святому Маврикию и святому Мартину. Тотчас же гремит гром, три юноши, одетые в белое, устремляются в погоню за демонами, освобождают пленную душу и уносят её с собой на небо. Это была душа святого короля Дагоберта, которая таким образом получила пропуск в рай и чуть не была канонизирована как блаженная благодаря видению одного липарского отшельника. Видения не всегда были, как это, драмой с перипетиями, в которой видящий, бодрствующий или охваченный экстазом, играл роль зрителя или действующего лица через более или менее разнообразную череду необычайных обстоятельств. Часто видения состояли в быстро исчезающих явлениях, которые представлялись глазам одного человека или нескольких одновременно. Они были тогда связаны со столь всеобщей Верой в призраков, фантомов и привидений, Верой, которую Церковь отнюдь не стремилась искоренять, когда она была свободна от преступного аппарата оккультных наук. Эти Суеверия, рожденные этой неистребимой Верой в духе человека, менялись лишь по характеру и обличию в зависимости от времен и мест. В первые века христианства это были, главным образом, святые и святые жены, ангелы и херувимы, которых видели являющимися, чтобы давать добрые советы, чтобы предотвращать зло. Позже, когда страх перед адом обратил больше душ, чем надежда на рай, когда влияние Сатаны в делах этого преходящего мира возросло, так сказать, с согласия самых почтенных канонистов, явления охотно принимали инфернальную и дьявольскую окраску: обычно приписывали демону всё, что выходило из естественного порядка, всё, что казалось странным или необъяснимым, всё, что имело, наконец, подобие чудесного. Видения, столь обычные для слабого и живого воображения, для больного или тревожного ума, стали с тех пор фантастическим достоянием высокой и низкой христианской чертовщины. Итак, народ не один был доступен этой эпидемии легковерия и страха; принцы и короли, ученые и мудрецы, сами священники становились, при случае, совершенными визионерами.

Наполнили тома историями видений и явлений, которые предоставляют самые серьезные церковные и светские писатели Средневековья, не прибегая к Золотой легенде и древним легендам о святых, где народное Суеверие набожно отложило свои первые семена. Среди бесчисленных историй, добросовестно приводимых старыми хронистами, в том числе Григорием Турским, Гибертом де Ножаном, Гийомом Бретонским, Матвеем Парижским, было бы весьма затруднительно сделать выбор, чтобы привести самые необычайные, самые страшные, самые абсурдные. Один воин, который хотел отнять у церкви Ножана право ловить рыбу в реке Эгль, был бит и избит пощечинами самой Святой Девой, так что он признал свою вину и попросил отпущения грехов; один архиепископ по имени Лаврентий, который был на грани изгнания из Англии в 616 году саксонским королем Эдбальдом, был ранен и избит ударами собственной рукой святого Петра, который таким образом научил его не оставлять свою паству; мать Гиберта де Ножан была сильно обеспокоена ночью демоном-инкубом, который возвращался вновь и вновь, несмотря на целомудренную бдительность Девы Марии; один бретонский крепостной встретил однажды вечером своего сеньора, умершего и недавно похороненного, который заставил его сесть позади себя на лошадь и так прокатил его, измученного усталостью, до рассвета по полям и т.д. Это были видения, следы которых оставались на теле страдальцев, и каждый, впрочем, принимая их и считая истинными, мог в свою очередь поведать свое, ибо дьявол тогда никогда не уставал показываться в самых разнообразных формах, самых невинных, как и самых ужасающих.

Послушайте, например, что Торквемада рассказывает в своем Гексамероне, собранном в Испании в XVI веке. Один испанский рыцарь влюбляется в монахиню и назначает ей свидание ночью в церкви монастыря; он велел сделать фальшивый ключ, который должен был открыть ему дверь этой церкви. Пробило полночь, когда он входит туда, нетерпеливый встретить свою красавицу. Но церковь освещена и затянута черным; там служат заупокойную службу перед катафалком, окруженным зажженными свечами. Вдруг процессия монахов в капюшонах проходит, распевая Dies irae. Он чувствует, как его леденит ужас, и всё же он приближается к одному монаху и спрашивает его, кто этот усопший, по ком он видит совершаемые похороны: это собственное имя рыцаря произносит монах, который тут же удаляется. Рыцарь обращается с тем же вопросом ко второму монаху, затем к третьему, и не получает другого ответа: он сам присутствовал на своих похоронах! Охваченный головокружением, он выходит из церкви и садится на коня: появляются две большие черные собаки и бегут рядом с ним. Когда он прибывает в свой замок, две собаки проникают туда вместе с ним и душат его на глазах у его слуг, которые могут помочь ему лишь крестным знамением.

Ученый правовед Алессандро Алессандри, который составлял свой трактат Dierum genialium в Италии в конце XV века, приводит несколько видений, по свидетельству самих очевидцев. Здесь некий честный монах по имени Фома идет вместе с незнакомым стариком, отвратительным на вид, одетым в длинную одежду, и он принимает предложение, которое делает ему этот безобразный человек, перенести его через ручей; но, оказавшись на плечах своего попутчика, он замечает, что у того чудовищные ноги, вооруженные когтями: тогда он вверяет себя Богу, и внезапно, при громе, оказывается брошенным на землю полумертвым; что касается носильщика-монаха, он исчез. Там некий итальянский дворянин, возвращаясь с похорон друга, останавливается в гостинице и ложится, удрученный горем. Но когда он собирается заснуть, он видит, как в его комнату входит друг, которого он видел преданным земле тем же утром: он зовет его, расспрашивает; другой, не произнеся ни слова, раздевается и ложится рядом с живым, который содрогается и испускает крик при ледяном прикосновении мертвеца; тот смотрит на него тогда с упреком и печалью, затем встает с кровати, одевается и покидает комнату, стеная. Алессандро Алессандри, занесший этот факт в свою книгу по юриспруденции, разве сам не имел видений? Великий реформатор Меланхтон, который философски боролся с Суевериями папизма, разве тоже не свидетельствовал о реальности явлений, когда рассказывает, что тетка его отца, овдовев, увидела однажды вечером своего покойного мужа в сопровождении призрака в одеянии францисканца, входящего в дом, садящегося рядом с ней, говорящего ей смутно о священниках и мессах и касающегося её руки, которая после этого долго оставалась черной.

Обычно видение рассматривалось как предзнаменование несчастья, если не смерти, ибо предполагали, что человек в момент ухода из мира живых находится в непосредственном общении с миром духов и должен тогда более чем когда-либо сопротивляться иллюзиям ада. Отсюда эта традиция, привязанная к нескольким знатным домам, в которых появление призрака всегда возвещало кончину главы или одного из членов семьи. Так, когда Лузиньяну надлежало умереть, фея Мелюзина, наполовину женщина, наполовину змея, появлялась в течение трех ночей подряд на донжоне замка Лузиньян в Пуату и издавала жалобные стоны, которые до сих пор имеют отголосок в поговорке крик мелюзины. Когда дому Тортелли в Парме предстояло потерять одного из своих детей, в больших залах замка появлялась маленькая столетняя старушка, сидящая на корточках под камином. Когда канонику капитула кафедральной церкви Мерзебурга в Саксонии приходило время умирать, за три недели до того, как он должен был быть призван к Богу, в хоре в полночь поднимался странный шум, и невидимая рука ударяла кулаком по скамье того, кому суждено было умереть: сторожа церкви делали мелом отметку на этой скамье, чтобы узнать её, и на следующий день они предупреждали капитул, который тут же готовил похороны и погребение, в то время как предназначенный каноник готовился к смерти.

Некоторые видения или явления, еще лучше засвидетельствованные, которые также рассматривались как яркие предзнаменования будущего, как небесные предупреждения или адские угрозы, иногда поражали оцепенением и смятением всех жителей города или королевства. Это было неизбежным преддверием какого-либо великого события, которое почти не заставляло себя ждать. Пьер Буастуо, Франсуа Бельфоре и другие наивные компиляторы XVI века собрали шесть томов этих Histoires prodigieuses (Париж, 1597-98, 6 томов in-16, с иллюстрациями), и тем не менее они далеко не исчерпали материал. Так, они ничего не сказали об ужасном шуме, который происходил в воздухе вокруг Лувра в течение семи ночей после ночи святого Варфоломея: слышали хор кричащих, стонущих и воющих голосов, смешанных с другими неистовыми, угрожающими и богохульными голосами, всё подобное тому, что слышали в ночь резни; но они не преминули забыть чудеса, сопровождавшие главные периоды реформации Лютера. В 1500 году близ Саверна, города в Эльзасе, видели в воздухе гигантскую голову быка, между рогами которой сияла большая звезда; в том же году город Люцерн был угрожаем огненным драконом, ужасным на вид, длиной не менее двенадцати футов, который летел с востока на юг; в 1514 году всё герцогство Вюртембергское было зрителем трех солнц, каждое из которых имело отпечаток мечи, красной от крови; в 1517 году монахи одного саксонского аббатства заметили в рождественскую ночь большой рыжеватый крест, пересекавший небо; в 1520 году в Вене в Австрии в течение нескольких дней видели три солнца и три луны с множеством радуг (ничего не было более частым в ту эпоху, чем одновременное появление трех, четырех и даже семи солнц); в 1530 году, в момент, когда готовилась Шмалькальденская лига, видели в воздухе отряд вооруженных всадников и крестьян, фонтан, фигуру человека, черпающего воду, и дракона; в 1532 году по всей Германии видели в воздухе пролетающие стаи летающих драконов, которые не были журавлями, поскольку имели свиные морды и носили королевские короны; в том же году близ Инсбрука видели в воздухе орла, преследуемого верблюдом, волком и львом, которые извергали пламя; в 1534 году жители Швица в Швейцарии видели в облаках в полдень разворачивающуюся длинную вереницу картин и аллегорических образов; в 1538 году на горизонте в разных местах Баварии происходило яростное сражение пылающих людей, в то время как на востоке поднималась большая кровавая звезда, с которой свисало знамя; в 1541 году Тургау весьма встревожилась, увидев луну, разделенную белым крестом; в 1545 году вся Силезия была свидетельницей блестящего зрелища, представленного небом, где сражались две армии под командованием льва и орла – эти сражения воздушных армий тогда повторялись столь часто, что небесные поля битв, казалось, пили больше крови, чем земные, и иногда даже эта кровь падала дождем на головы любопытных; в 1549 году бюргеры Брауншвейга были немало удивлены, увидев ночью три луны над своими головами, с бесконечным количеством других, более странных вещей: льва и орла из огня, портрет герцога Саксонского, создание Евы и т.д. Бывало и хуже, когда пророческое видение обретало плоть и становилось материальным фактом; не говоря уже о дождях из крови, камней, пшеницы, лягушек, которые еще не раскрыли тайну своего происхождения, часто можно было пальцем потрогать устрашающее диво, изменявшее течение законов природы и обвинявшее её причудливые фантазии во всемогуществе; видение было уже не на небе, а на земле. Вот, например, как были возвещены гибельные войны поляков против турок и русских: 8 сентября 1623 года, в праздник Рождества Богородицы, в Висле близ Варшавы поймали чудесную рыбу длиной 35 футов, шириной в четыре локтя, высотой и толщиной в десять, с человеческой головой, увенчанной диадемой и тремя тройными крестами, с кровавым крестом, выходящим из её рта, но имевшую только две ноги, одну орлиную и одну львиную, несущую на спине артиллерийское орудие и запас ядер, всю утыканную копьями, прикрепленными к её бокам вместо плавников, всю увешанную девизами и эмблемами, такими как папские ключи накрест, череп, окруженный четками, мечи и пистолеты, изображенные на её брюхе и на её раздвоенном хвосте, который, казалось, был составлен из дротиков и горящих копий. Польские истории сохранили нам подробное описание этой знаменитой рыбы, которая была срисована с натуры и обещала более ужасных событий, чем будущее могло сдержать.

Если же какой-нибудь ученый осмеливался предложить, дрожа, естественное объяснение этим явлениям, приписывая их испарениям, отражениям, причинам чисто физическим и, особенно, невежеству, легковерию народа, тысяча голосов протестовала против объяснений, предоставленных наукой, еще нерешительной и робкой: «Что касается меня, – говорил добряк Симон Гулар в своих Histoires admirables et mémorables, – я полагаю, что большая часть подобных знамений создана и образована Самим Господом Богом или Его святыми Ангелами, которые, из любви к роду человеческому, представляют нам перед глазами посредством таких образов весьма ясное изображение и последовательность событий». Гулар был кальвинистом, и он не хотел придавать слишком большое значение роли демона в подобного рода видениях; однако он добавляет: «Дьяволы иногда прилагают руку к таким делам». Народ охотно был этого мнения; что касается католической Церкви, которая не имела в этом вопросе никакого интереса, она избегала высказываться и предоставляла каждому толковать по своему усмотрению торжественные наставления, которые эти небесные или дьявольские чудеса предлагали людям.

Мы уже сказали, что Церковь поражала особенно своими порицаниями и анафемами те Суеверия, которые касались более существенно догмата, духа и формы одного из семи таинств алтаря; ибо Церковь, снисходительная или слепая к тем Суевериям, которые создавало или защищало наивное благочестие верующих, поняла, что таинства не могут допускать никакой суеверной и идолопоклоннической примеси, под угрозой скомпрометировать самый принцип католической религии. Вот почему богословы и казуисты старались выявлять и искоренять эти Суеверия, подрывающие религиозный закон и тем более опасные, что они стремились поставить себя под защиту таинства и действовать заодно с ним. Мы пройдемся в обзоре по большинству из тех, которые были отнесены церковной властью к числу посягательств и грехов против таинств.

I. Таинство крещения, первое и, согласно принятому выражению, вводящее в шесть других таинств, дало повод к некоторым Суевериям, которые считались еретическими с самого основания Церкви. Во времена святого Дионисия Александрийского было довольно распространенной ересью заменять крещение евхаристией, которая не имеет действия против первородного греха без благодати крещения. Эта ересь естественным образом должна была иметь хождение в эпоху, когда крестили столько же обращенных в христианство взрослых, сколько и детей, рожденных в лоне новой религии; поэтому старались уклониться от трудной церемонии крещения, которое совершалось погружением в купель. По этой причине, без сомнения, новообращенные, которые достигали священства и даже епископства, не будучи крещеными, были склонны утверждать, что рукоположение заменяет крещение, хотя соборы и постановили, что ничто не может заменить это таинство. Изобретательная родительская нежность набожных родителей выдумала сделать ему своего рода компенсацию на случай, если ребенок умрет при рождении или в утробе матери: часто видели, как муж и жена, когда та была беременна, призывали так называемое крещение Святым Духом в пользу своего будущего потомства. Видели также, и еще чаще, как беременные женщины причащались с намерением за свой плод, веря, что он вместе с ними приобщается крови Иисуса Христа. Это Суеверие сохранилось у эфиопов, как рассказывал в XVI веке епископ Загазабо, посол короля Эфиопии в Португалии. Души детей, умерших без крещения, не спасались, по мнению докторов Западной Церкви, хотя мать во время беременности и получала отпущение грехов и даже таинство евхаристии.

Святая вода, которая служит для крещения, дала материал для множества Суеверий и многих суеверных опасений. Следовало ли употреблять холодную или теплую воду? Дозволялось ли пользоваться горькой, соленой, зловонной, мутной, грязной водой, окрашенной какой-либо естественной или случайной причиной? Соборы и декреталии были согласны в том, что качество воды безразлично, при условии, что эта вода действительно была водой. Добрый папа Стефан II даже постановил, что вино, за отсутствием воды, может быть употреблено для крещения, и это в силу неотразимого аргумента, что всякое вино более или менее смешано с водой, но Церковь отменила это бакхическое решение. Что касается крещений, совершаемых другими жидкостями, такими как ароматические воды, хлебные напитки, лимонный, апельсиновый или гранатовый сок, масло, молоко, моча, они были во все времена объявлены недействительными, или идолопоклонническими, или нечестивыми. Не допускалось также крещение, совершенное песком или землей в серьезных обстоятельствах, когда воды абсолютно не было. Нужно было иметь настоящую воду и не употреблять её для крещения иначе, как после надлежащего освящения.

Нельзя поверить, сколько интерполяций вкралось в таинственные слова крещения, каждый пытался сделать их более действенными или лучше применить к собственной ситуации; но Церковь отвергала эти неортодоксальные варианты в Суеверие излишнего культа. Дозволялось отцу и матери крестить своих новорожденных детей в смертельной опасности, но не изменять и не искажать намеренно формулу таинства; это намерение не извиняло факта, и добавление имени Девы или какого-либо святого к именам трех лиц Троицы составляло случай Суеверия, если не недействительность крещения. Выбор дня для совершения этого таинства казался достаточно важным, чтобы его установить общим образом в каждой стране; сначала крестили только в определенные дни, особенно в главные праздники; но позже Западная Церковь провозгласила, что все дни хороши для совершения крещения. Тогда-то предпочтения родителей проявились суеверным образом: одни не хотели крестить ребенка раньше сорока дней после его рождения, если это был мальчик, и восьмидесяти дней, если это была девочка; другие требовали, чтобы мать была очищена; некоторые думали, что крещение не имеет действенности до восьмого дня и т.д. Суеверие было гораздо серьезнее в первые века Церкви, когда христиане, чтобы не утратить выгод этого возрождающего таинства, ждали как можно дольше и получали его иногда одновременно с елеосвящением. «Насмехаться над Богом, – говорил по этому поводу святой Августин, – отдавать ему последние годы своей жизни после того, как первые были отданы демонам».

Не довольствовались крещением живых детей, крестили также мертворожденных, выкидышей и нежизнеспособных уродов. Церковь тщетно запрещала и проклинала эти бесполезные или недостойные крещения, которые доходили до произнесения таинственных слов и изливания освященной воды на куски бесформенной плоти и на остатки плаценты; всегда находились священники, готовые закрыть глаза и освятить это Суеверие, извиняемое материнской и отцовской любовью. Один архиепископ Лионский (д'Эспиньяк) в середине XVI века констатирует этот факт в собрании синодальных статутов своей епархии: «Есть некоторые простые женщины, которые приносят в церковь выкидыши, храня их там несколько дней, чтобы узнать, не явится ли им чудесным образом какой-либо знак или проявление чувства и жизни, желая каким-либо излиянием крови или иным способом склонить священника или викария к тому, чтобы их крестили». Этот запрет крестить мертвого ребенка мотивировал также и тот, что не позволял крестить на руку, ногу или какую-либо другую часть ребенка, когда он начинал выходить из чрева матери.

Крещение животных мертвых или живых составляло факт преступного Суеверия, и виновными в нем были почти исключительно колдуны. Они крестили таким образом для своих злых чар собак, кошек, свиней и жаб. Читаем в Rosier historial, что в 1460 году священник из Суассона по совету колдуньи крестил жабу под именем Иоанн и дал ей съесть гостию; после чего он составил из мяса этого странного неофита яд, с помощью которого умертвил своих врагов. Светская власть брала на себя наказание подобных Суеверий. Колдуны заставляли крестить также восковые, глиняные или металлические изображения, магические книги, филактерии и талисманы через посредство священника в епитрахили, с зажженной свечой в левой руке и в правой руке – кропилом из травы зверобоя. Немилосердно сжигали авторов и соучастников этих нечестий. Что касается церемонии, которую народ еще называет крещением колокола, это простое благословение, которое Церковь взяла под свой надзор, чтобы помешать народу примешивать к нему слишком суеверные практики. Это освящение колоколов, по-видимому, не восходит далее XIV века. Благословляли также дома, церкви, корабли, но не крестили их.

Суеверия, окружавшие рождение ребенка, предшествовавшие или следующие за крещением, были бесчисленны; Церковь терпела и одобряла некоторые из них, как молитвы и молебны святой Маргарите, хотя и не известно точно, кто эта блаженная покровительница рожениц; как пояс и свеча этой святой Маргариты; как заклинания над женщинами в родах; но она порицала тех, кто окунал в холодную воду ноги и руки новорожденного, чтобы сделать его нечувствительным к холоду; кто тер его губы золотой монетой, чтобы сделать их алыми; кто раскаленным железом накладывал на его тело знак креста; кто брал в крестные отцы и матери первых встречных бедняков, приведенных случаем на перекресток дороги или на порог дома; кто наряжал ребенка великолепно для представления к крещению; кто вел его к купели под звуки музыкальных инструментов и колокольный звон; кто давал ему суеверное или мирское или смешное или дьявольское имя; кто давал ему несколько имен – папа Александр VII дал тринадцать имен одному из своих племянников, которого сам крестил; кто заставлял его принять сразу после крещения миропомазание и причастие; кто носил его на алтарь или в кабак, чтобы его крестные отец и мать выкупили его за деньги; кто предавался неумеренным пиршествам в день крещения; кто поил крещеного ребенка освященным вином и т.д. Однако, несмотря на запреты и угрозы Церкви, народ всё же упорствовал в этих суеверных практиках, которые, казалось, были связаны с самим актом таинства; он воображал, что если не звонить в колокола, крещеный ребенок мог стать глухим или потерять голос, и что здоровье этого ребенка зависело особенно от возлияний, которыми будет облито его крещение.

Наконец, очищение матери после родов должно было происходить лишь через сорок дней после её разрешения от бремени; это очищение, заимствованное из иудаизма, иногда совершалось через посредство повитухи, заменявшей роженицу, когда та была больна или умерла. В последнем случае обычай некоторых приходов требовал, чтобы церемония очищения совершалась над гробом умершей, которая иначе не могла бы получить святой воды и не могла бы войти оскверненной и нечистой в рай. Впрочем, женщина, прежде чем быть очищенной, оставалась в бездействии в своем хозяйстве и воздерживалась прикасаться к пище, которую её прикосновение сделало бы нечистой. Это было воспоминанием об иудейских обычаях.

II. Таинство миропомазания, которое Церковь называет совершенством крещения и которое Кальвин рассматривал как Суеверие, изобретенное дьяволом, не давало абсолютно столько же поводов к суеверным Верованиям, как крещение. Миро, которое есть сама материя миропомазания, состояло у греков и у латинян из разных ингредиентов: масло и бальзам составляли основу, но туда добавляли больше или меньше ароматических веществ и душистых трав: священник освящал эту смесь, дуя на нее, произнося слова благословения и простираясь ниц перед своим творением. Поэтому еретики говорили, что это миро есть не что иное, как заклинание и профанация. Колдуны использовали его для своих злых чар. Суеверие приписывало сверхъестественную силу этим святым елеям, в которых верили, что личность Святого Духа заключена, как личность Иисуса Христа в евхаристии. То смазывали миром преступника и заставляли его выпить несколько капель, чтобы заставить его признаться в преступлении; то помазывали миром губы женщины, чтобы внушить ей любовь. Иногда в магических заклинаниях это миро употреблялось для ужасных профанаций. Поэтому очень сурово наказывали священников, которые продавали или раздавали вне святилища малейшую частицу святого елея: Турский собор в 812 году постановил, что им отрубят кисть руки.

Другие Суеверия, относящиеся к миропомазанию, были менее серьезны: мало значило, в самом деле, получил ли новообращенный подарок от своих крестных отца и матери или нет; был ли он миропомазан натощак или после еды; носил ли он в течение трех дней повязку, покрывавшую его чело, отмеченное печатью миропомазания; умывал ли он лицо лишь на шестой или восьмой день и т.д.; но было святотатством повторять миропомазание; было Суеверием не подчиняться церемонии пощечины, которая едва ли восходит далее XIV века, предпочитать один день другому для совершения этого таинства и запасаться двумя крестными отцами и двумя крестными матерями для этого нового крещения, в котором можно было менять имя или по крайней мере брать второго покровителя. Малое число Суеверий, касающихся этого таинства, доказывает, что народ признавал за ним лишь посредственную важность на земле и на небе.

III. Таинство евхаристии, напротив, более, чем все другие, было предметом и причиной множества Суеверий, которые Церковь всегда преследовала и сурово осуждала; ибо евхаристия есть фундаментальный догмат христианства. В первые века религии Христа этот догмат постоянно был мишенью для атак схизматиков и еретиков, которые старались внести в него какое-нибудь новое Суеверие. Мы не будем пытаться перечислить и описать самые причудливые, самые преступные из этих примитивных Суеверий относительно вещества евхаристического хлеба. Трудно поверить сегодня, что для составления этого хлеба ангелов артотириты замешивали муку с сыром; кафаристы – муку с человеческим семенем; монтанисты или катафригийцы – муку с кровью ребенка и т.д. Этим гнусным или смешным безумствам противодействовали, преподавая причастие под двумя видами. Соборы позже постановили, что тело Иисуса Христа находится столь же в квасном хлебе, как и в пресном, в маленькой облатке, как и в большой, в сухой облатке, как и в облатке, размоченной в вине, наконец, в частице облатки, как и в целой облатке. Несмотря на эти решения, народное легковерие всегда озабочивалось составом, формой и размером облаток. Можно приписать благочестию духовенства изобретение некоторых чудес, имевших целью исправить в этом отношении ошибочные Верования народа. Рассказывают, что в XIV веке один немецкий рыцарь по имени Освальд Мульзер, чтобы отличаться от простолюдинов, хотел причащаться только облаткой самого большого размера; но едва он положил её в свой рот, который тоже должен был быть весьма велик, как почувствовал, что почва уходит у него из-под ног, и он упал в яму, как будто его собирались похоронить заживо: ему пришлось выпустить облатку, которую подняли окрашенной кровью и которую еще сто лет назад показывали в ризнице Зефельда в Тироле. Набожные не без труда отказались от больших облаток и придумали заменять их несколькими, которые проглатывали подряд в надежде сразу получить больше благодати: это утонченное суеверное благочестие весьма ценилось в женских монастырях, которые находили исповедников, полных снисхождения к этим благочестивым фантазиям.

Практики культа, впрочем, часто менялись в зависимости от мест и времен, так что Церковь в конце концов отвергла и стала бороться как с суеверными и предосудительными те, что она сначала допускала как ортодоксальные. В VII веке причащались безразлично молоком или даже водой вместо вина, виноградными ягодами вместо хлеба; погребали мертвых с облаткой на груди; брали неосвященные облатки в качестве лекарств, чтобы остановить рвоту, кровотечения, судороги, колики и прочее. Эти неосвященные облатки употреблялись вплоть до XVI века для излечения лихорадок и желтухи, для приготовления приворотных зелий и талисманов. Вино, служившее для жертвы мессы, также отвлекалось от своего святого употребления и применялось для мирских Суеверий: его пили как универсальную панацею; смешивали его с чернилами для написания и подписания политических актов и частных договоров. Верили, что тем самым делали их несмываемыми. Так была подписана мир, заключенный около 854 года между Карлом Лысым и Бернаром, графом Тулузским. – Pace cum sanguine eucharistico firmata et obsignata (Мир, утвержденный и скрепленный евхаристической кровью), говорит Имбер, историк-современник. – Так папа Теодор I подписал отлучение Пирра, главы монофелитов, на соборе, собранном в Риме в 648 году.

Древние соборы решительно выступали против причастия, которое преподавали мертвым; ибо мертвые не могли ни взять, ни проглотить облатку. Законы поражали с ужасающей суровостью колдунов или неверующих, которые причащали животных. Те не охотно поддавались этому нечестию; ибо святой Антоний Падуанский, чтобы убедить одного еретика, предложил облатку мулу, который постился уже три дня, и мул, вместо того чтобы взять её, стал на колени, опустил голову и поклонился таинству. Мы видели, что жаба была менее почтительна, когда один отвратительный колдун заставлял её причащаться в магической мессе; это потому, что дьявол тогда вселялся в тело жабы. Джовиано Понтано в пятой книге Историй своего времени рассказывает о причастии еще более нечестивом по торжественности, которую ему придали. Жители Суэссы, осажденные королем Неаполя и испытывавшие недостаток воды, готовы были сдаться. Они привели осла к дверям своей церкви, пропели ему Requiem, сунули ему в пасть освященную облатку, дали благословение и закопали его живьем перед порталом. Едва эта ужасная церемония была завершена, как небо открылось потоками и наполнило водой колодцы и цистерны, отчего король Неаполя снял осаду с города. Легенда, однако, приводит несколько назидательных примеров животных, которые слушали мессу и становились на колени в момент возношения, не оскверняя таинства Евхаристии.

Сами христиане не были способны принимать причастие во всякое время: его отказывали женщинам во время месячных, некрещеным детям, безумным и бесноватым. Поза причастника не казалась безразличной декреталистам, которые запрещали причащаться сидя, лежа или стоя; но они не требовали, как думали, чтобы причастник закрывал глаза, или сжимал руки на груди, или спал несколько часов перед тем, как подойти к святой трапезе, или проглатывал прежде кусок освященного хлеба; они не препятствовали есть, пить, кашлять, плевать, ходить босиком, работать после причастия в течение всего дня. Что касается причащения себя самого, когда не имели права служить мессу, для этого нужно было быть уполномоченным епископом или папой. Мария Стюарт в своей тюрьме, где ей отказывали в помощи священника, имела шкатулки, полные освященных облаток, которые её сторонники тайно передавали ей; но она причащалась лишь раз в день и одной облаткой за каждое причастие. Едва ли только колдуны обладали облатками и злоупотребляли ими вне церквей. Отец Нидер в своем трактате под названием Formicarii рассказывает, что один гнусный священник развратил трех женщин, которых заставлял обнажаться, чтобы дать каждой из них причастие по пятьдесят раз в день. Известно, сколько ужасных святотатств совершалось прежде с освященными облатками, которые причастники тайно извлекали изо рта, чтобы употребить их в преступных целях. Все Средневековье откликалось чудесами, которыми Иисус Христос протестовал бы против этих оскорблений, нанесенных, так сказать, Его плоти и крови. Самое знаменитое из этих чудес – чудо Билетт. Один иудей, живший на улице Жарден в Париже в 1290 году, распял и замучил облатку, которую принесла ему одна католичка, выходившая от святой трапезы: облатка, вся окровавленная, взлетела и держалась в воздухе на глазах у её палача, который был разорван на куски возмущенным народом. – См. в этом сочинении главу об ИУДЕЯХ г-на Деппена. – Можно было бы привести множество других аналогичных фактов, которые не более достоверны. По свидетельству Цезария Гейстербахского, один бесстыдный священник, который хотел удержать облатку во рту, чтобы развратить женщину, которую любил, вдруг почувствовал, как эта облатка расширяется и растет так, что он был вынужден выплюнуть её, прежде чем покинуть церковь: он закопал её в уголке под кучей пыли; но угрызения совести заставили его объявить о своем преступлении, и на месте облатки нашли маленькую фигурку из плоти, прикрепленную к кресту и всю покрытую кровью. Эти профанации облаток не всегда имели чудесный исход. Томас Боссий сообщает, что в 1273 году одна женщина из Марки Анконы в надежде заставить полюбить себя своего мужа, который её не любил, унесла домой облатку, которую получила у алтаря; один крестьянин, огорченный бесплодием своих пчел, сделал вид, что причащается, и пошел спрятать облатку в один из своих ульев; другой, чтобы убить гусениц, пожиравших его овощи, разделил облатку на маленькие кусочки и рассеял их в своем огороде. Это были Суеверия, которые внушал дьявол и от которых он, без сомнения, получал пользу.

Евхаристия служила предлогом для менее винных Суеверий, с которыми духовенство часто соединялось в мало просвещенных местностях по невежеству или слабости. Здесь во время ураганов открывали дарохранительницу и обносили Святые Дары вокруг церкви; там приносили Святые Дары, чтобы остановить пожар, наводнение или какое-либо другое стихийное бедствие; часто бросали облатки в воду или в пламя, чтобы овладеть ими; в других местах приносили клятву на святом дароносице. Это были практики тщетного соблюдения, которые не уменьшали уважения, должного таинству. Не то было с процессиями, сопровождаемыми мирскими, шутливыми или смешными зрелищами, которые странно контрастировали со святостью евхаристии, выставляемой таким образом посреди маскарадов и шутовства. Такова была знаменитая процессия на праздник Тела Христова в Экс-ан-Провансе, которую добрый король Рене позаботился урегулировать и организовать, введя в неё фигуры принца влюбленных, короля сутяг, аббата кабатчиков, аббата старьевщиков и множество других аллегорических персонажей, столь же мало ортодоксальных. Праздник Тела Христова и выставление Святых Даров в Средние века почти везде имели паразитическое окружение церемоний, которые часто напоминали пышность языческих празднеств и не вызывали никакого скандала в народе, привыкшем участвовать в них с своего рода благочестивым энтузиазмом.

Эти зрелища, эти переодевания, эти пляски, которые терпели даже в церквях и которые, так сказать, смешивались там с культом, становились нечестивыми и святотатственными, как только они, казалось, вступали в противоречие с практиками религии. Так, Хроника Нюрнберга (Liber Chronicarum mundi, автор Гартман Шедель) рассказывает, что около 1025 года в одной деревне Магдебургского епископства восемнадцать мужчин и пятнадцать женщин, начав плясать и петь на кладбище во время служения полуночной мессы в праздник Рождества, были отлучены священником, служившим эту мессу; так что бедные отлученные продолжали петь и плясать без передышки в течение целого года; и за время этого странного покаяния они не получали ни дождя, ни росы; не испытывали ни голода, ни усталости; не изнашивали ни своей одежды, ни обуви. Когда епископ Магдебургский освободил их от отлучения, некоторые умерли, другие спали тридцать ночей подряд без пробуждения, и у некоторых сохранилось нервное дрожание во всех членах.

Жертва мессы, которая была урегулирована и установлена в мельчайших деталях столькими соборами, была во все времена как бы ареной, открытой для самых странных и самых преступных Суеверий. Так, колдуны заказывали так называемую мессу Святого Духа на козлиной шкуре, окропленной святой водой, на испеченном или сыром тесте, на шпанских мушках, на костях мертвецов, на облатке, уколотой булавками, и т.д. В истории оккультных наук увидим, что представляла собой месса шабаша, где дьявол царил нераздельно. Церковь была снисходительнее к некоторым суеверным мессам, которые были последовательно изъяты из миссалов после того, как занимали место в католической литургии. Таковы были мессы святого Аматора и святого Винсента, Пятнадцати Помощников, Вечного Отца, Тридцатидневная святого Григория, Пяти Ран, Гвоздей, Копья и Образа Господа нашего; Зуба, Крайней плоти, Пуповины и Бесшовной Ризы Иисуса Христа; Святого Плаща и святой Вероники; Святой Слезы, Одиннадцати тысяч Дев, Розария и т.д. Каждая из этих месс, которым Лютер и Кальвин вели ожесточенную войну, имела свое происхождение в каком-либо Суеверии легенды и более или менее зависела от соблюдения излишнего культа. Мы отдельно рассмотрим подробно мессу Осла и мессы праздника Диаконов, Царей, Дураков и Невинных, собрав любопытные следы этих нравов и обычаев язычества. Церковь, которая терпела периодическое возвращение подобных сатурналий, абсолютно осуждала, под страхом отлучения, сухие мессы, то есть без освящения и без причастия, и мессы с несколькими ликами или главами, то есть те, в которых два, три и даже четыре раза возобновляли жертву вплоть до оффертория, так чтобы одно освящение могло служить для нескольких месс и доставляло таким образом служащему экономию времени и увеличение платы: это наивно называлось enter des messes (вставлять мессы). Что касается сухой мессы, её называли также морской мессой (nautica) и охотничьей мессой (venatica), потому что её специально придумали для моряков и охотников. Пропуск какой-либо части литургии в чине мессы или введение какой-либо прозы, какой-либо литании, какого-либо чтения, не одобренных канонами Церкви, составляло случай Суеверия или излишнего культа.

Верующие, которые слушали мессу или покупали мессы для себя, часто грешили Суеверием; одни приводили своих больных собак и лошадей в церковь, особенно в капеллы Святого Петра, Святого Губерта и Святого Дионисия, чтобы приложить к их тела ключи от этих капелл или прочитать над их головами евангелия; другие заказывали чтение евангелий для себя самих, то держа потухшую свечу, то поднимая правую ногу в воздух, то пряча подбородок в правую руку, то в определенные часы вечера или утра, и это для избавления от парши или дизентерии, для исцеления ребенка или отсутствующего лица и т.д. В некоторых местностях клали на алтарь во время мессы лошадиные гвозди, которые должны были помешать подкованным лошадям оставаться хромыми; в других церквях в день Пасхи благословляли ягненка перед алтарем во время оффертория; в деревнях еще недавно приносили к мессе молоко, мед, сидр, варенье, птицу, дичь, фрукты или овощи. Это было воспоминанием об иудейском приношении; братства подносили освященный хлеб, окруженный лентами и эмблемами, под звуки скрипок, флейт и музыкальных инструментов; стрелки из аркебуз производили в церкви залпы из мушкетов; что, будучи суеверным, не мешало быть общепринятым с согласия кюре и церковных старост.

Суеверия, относящиеся к определенным моментам мессы, были сформулированы казуистами. Вот некоторые из тех, что касаются Sanctus: 1) подбирать с земли во время Sanctus мессы веточки освященного самшита и настаивать их в воде для исцеления от колик или боли в желудке; 2) держать рот открытым во время Sanctus заупокойной мессы, чтобы уберечься от укуса бешеных собак; 3) носить на себе Sanctus, написанный на девственном пергаменте, для удачи в рыбной ловле; 4) класть два стебелька крест-накрест во время Sanctus, чтобы найти потерянные вещи. Вот теперь некоторые другие Суеверия, не менее странные, которые касаются возношения: 1) читать Отче наш наоборот во время возношения, против зубной боли; 2) повторять три Ave между возношением тела и крови Иисуса Христа, против дурных снов и ночных видений; 3) закапывать три булавки или иголки во время возношения, против боли в горле или кровотечения; 4) сразу после возношения вешать себе на шею кость мертвеца, против лихорадки; 5) оставаться сидящим во время возношения, чтобы выиграть в азартные игры, и т.д.

Полунощница, заупокойная месса и другие мессы, разрешенные ритуалом, имели каждая свои особые Суеверия. Те, что относятся к полунощнице, еще большей частью в ходу у сельских жителей. Поили лошадей и скот по возвращении с этой мессы, чтобы исцелить их или уберечь от болезней; носили на себе кусочек освященного хлеба от полунощницы, чтобы никогда не быть укушенным бешеным псом; пастух, который первым подходил к приношению во время этой мессы, должен был в тот год иметь самых красивых ягнят в округе, и т.д. Заупокойные мессы были особенно неиссякаемым источником суеверных практик не только со стороны верующих, но и со стороны священников и кюре. Некоторые из последних по благочестию или по какой-либо другой причине служили только заупокойные мессы, как будто гроб стоял за их спиной; некоторые добрые христиане заранее заказывали в свою пользу и в своем присутствии заупокойные мессы, как будто они уже были в гробу. Число месс, которые служили за истинно умерших прежде, также давало повод к Суеверию, но Церковь находила в этом слишком много выгод, чтобы проявлять здесь большую строгость. Разве святая Гертруда не советовала служить сто пятьдесят месс за мертвых и причащаться сто пятьдесят раз с намерением за одного усопшего? Поэтому мало значило, что согласно некоторым суеверным традициям, исходящим от язычества, заказывали семь заупокойных месс; что на этих мессах зажигали семь свечей; что раздавали семь милостынь после каждой мессы; что читали семь Отче наш и семь Ave и т.д. Но если, чтобы умертвить кого-либо, служили или заказывали заупокойную мессу перед восковым изображением, то навлекали на себя наказание петлей или костром; что не помешало лигерцам в 1589 году помещать на алтарь в нескольких приходах Парижа подобные восковые изображения с подобием короля Генриха III и колоть эти изображения иголками во время заупокойной мессы, чтобы вымолить у неба или ада смерть этого короля. Мессы за мертвых не должны были иметь иной цели, кроме как извлечь душу из чистилища или сократить искупление её грехов. Было поэтому Суеверием заказывать эти мессы за осужденных, отлученных, еретиков, рецидивистов и некрещеных: весьма трудно было найти священника, который согласился бы служить мессы, даже оплаченные вдвойне, за человека, убитого на дуэли или умершего при совершении преступления. Однако церковные писатели приводят множество примеров осужденных, которые вышли из ада по заступничеству святых и по заслугам Иисуса Христа. Самая знаменитая из этих легенд – легенда об императоре Траяне, этом великом языческом философе, которого святой Григорий Великий сумел освободить от вечной пропасти, крестив его после смерти. Вот почему Церковь в своих заупокойных службах молится за мертвых вообще и предоставляет Богу заботиться о применении этих молитв к кому следует. Были, однако, привилегированные капеллы и алтари, где, в память о некоем чуде и в силу некоторых бреве, заупокойная месса, отслуженная в такой-то день и в такой-то час, неизбежно выпускала душу из чистилища в момент возношения. Это привилегия, которую до сих пор сохраняет подземная капелла Санта-Кроче-ин-Джерусалемме в Риме. Рассказывают по этому поводу, что дьявол лично несколько раз являлся, чтобы купить мессы от имени какого-нибудь великого злодея или отвратительного атеиста, умершего в состоянии отлучения, и это с злобным намерением противодействовать привилегии алтаря и смутить совесть священника. Можно было, впрочем, получать мессы за всякого, кто был погребен на освященной земле с церковными обрядами: ибо Церковь считалась принявшей в своё лоно всех мертвых, которых она почтила своими молитвами. Именно чтобы избежать скандала подобной ошибки, тело злой колдуньи, которую осмелились представить перед алтарем, было вытащено из гроба и унесено дьяволом на фантастическом коне, который исчез в воздухе. Это случилось в Англии около 1034 года, согласно Хронике Нюрнберга, которая уверяет, что крики колдуньи еще слышали за четыре лье от места.

Священник часто сам был затронут и уличен в Суеверии, если служил более одной мессы в день, если брал плату за одну и ту же мессу с двух или трех разных лиц, если пользовался квасным хлебом и деревянной чашей, если засыпал во время жертвы, если надевал две епитрахили вместо одной, если носил облачения, сделанные из тканей, прежде употреблявшихся для мирских целей, если умышленно пренебрегал освящением облатки, если касался облатки нечистыми руками, если выпивал стакан вина или съедал засахаренный орех перед восхождением на алтарь, если восходил на него с мечом на боку, в сапогах со шпорами или же босой, и т.д. Но он не становился соучастником Суеверий, которым содействовал не ведая; ибо ему часто заказывали мессы, чтобы узнать, жив или мертв отсутствующий человек, чтобы добиться успеха предприятия или даже преступного деяния, чтобы найти потерянный или украденный предмет, чтобы открыть вора, чтобы иметь самые красивые стада и самые обильные урожаи, и т.д. Наконец, столько невероятных Суеверий смешивалось с жертвой мессы и таинством евхаристии, что некоторые еретики не колебались приписывать их изобретение дьяволу. Тот, как мы рассказывали выше, получал удовольствие от служения месс, но не утверждают, что он осмеливался присутствовать на них: он также требовал месс от живых, то под видом черного человека, то под видом призрака, то испуская жалобы и стоны, как душа в муках, то произнося ужасные угрозы. Никогда не было известно, какой интерес он мог иметь в этих мессах, вырванных легковерием или страхом.

IV. Таинство покаяния, помимо некоторых незаметных Суеверий, которые мог оценить лишь глаз опытного казуиста, породило более грубые, которые также были более распространены в народе. Верили в те чудеса, в силу которых мертвец исповедовался в смертном грехе, который препятствовал ему войти в рай. Согласно Бонфинию, три года спустя после битвы при Никополе, где армия императора Сигизмунда была разбита турками, на поле битвы нашли отрубленную голову, которая открывала глаза и просила исповедника; согласно Фоме Кантипрэнскому, один нормандский вор, который постился по средам и субботам в честь Девы, был убит и обезглавлен своими врагами на вершине горы, так что его голова, скатываясь в долину, громко взывала к исповеднику; согласно Цезарию Гейстербахскому, один монах ордена цистерцианцев, умерший в отсутствие своего аббата, который обычно исповедовал его, специально вернулся следующей ночью искать исповеди, без которой он отправился бы прямо в ад; согласно нескольким французским хронистам XIV века, один каноник парижского собора Нотр-Дам, погребенный в хоре собора, в течение нескольких ночей подряд выбрасывался из своей могилы, пока не нашел исповедника, который избавил его от смертного греха, с которым он не мог покоиться в освященной земле. Иногда это был умерший исповедник, приходивший на помощь своему живому кающемуся; свидетель тому святой Василий, который, когда его несли в землю, стер исповедь одной великой грешницы, написанную в запечатанной бумажке и положенную на его тело; свидетель тому святой Иоанн Милостивый, который, приняв исповедь, дал по ней отпущение письменно после своей смерти и восстал из своей могилы, чтобы вручить записку, где это отпущение было подписано его рукой. Пример самых великих святых не всегда был хорош для подражания: если святая Лидвина Голландская могла исповедовать грехи знаменитого злодея и получить отпущение за того, мать святого Петра Досточтимого была укорена и наказана за то, что исповедовала вместе со своими собственными грехами грехи своего покойного мужа; если святые исповедовались перед образами и реликвиями, Церковь допускала в случае абсолютной необходимости исповедь, сделанную мирянам, но не женщинам: так сеньор де Жуанвиль исповедовал коннетабля Кипрского, ожидавшего быть преданным смерти сарацинами: «Я дал ему такое отпущение, как Бог дал мне на то власть». Никогда нельзя было злоупотреблять таинством покаяния: Пьер Кантор приводит пример аббата Лонгпона, который каждый день возобновлял свою общую исповедь; блаженный Андрей Авеллинский исповедовался четыре и пять раз в день. Эти бессвязные исповеди были весьма в ходу в монастырях, особенно у монахинь, и иногда аббатиса присваивала себе право отпускать грехи.

Именно в индульгенциях Суеверие играло самую важную роль: индульгенции ложные и подложные; индульгенции неуместные и смешные; индульгенции тщетные и излишние. Однако все индульгенции были платными и часто весьма дорогими, и Церковь была заинтересована закрывать глаза на их злоупотребление; папа и епископы не всегда их одобряли, но зато и не часто их осуждали. Эти индульгенции были привязаны к молитвам, мессам, новеннам, постам, процессиям, паломничествам, приношениям. Они иногда имели самое шутовское происхождение. Таковы были индульгенции Паука. Один кордельер из города Ле-Ман служил святую мессу: огромный паук упал в чашу; кордельер одним глотком проглотил паука и освященное вино. Он не умер от этого, и вскоре паук вышел весь живой из бедра монаха. Папа Урбан IV с тех пор разрешил братство и индульгенции Паука. Папа менее суеверный, Иннокентий XI, упразднил в 1678 году небольшую часть ложных и апокрифических индульгенций, имевших хождение в христианстве; среди этих индульгенций замечают те, что были дарованы Иоанном XXII тем, кто целует меру подошвы стопы Девы; те, что приписывались мере роста Иисуса Христа; те, что принадлежали братству святого Николая, посредством которых каждый день освобождали одну душу из чистилища, сказав пять Отче наш и пять Ave; так называемые индульгенции девяноста тысяч лет, скопированные со старой картины, находившейся в церкви Сан-Джованни-ин-Латерано, и т.д. Но было много других причудливых или неуместных индульгенций, о которых не говорилось в декрете Иннокентия XI, такие как индульгенции Приветствий всем членам Иисуса Христа, индульгенции Поклонения членам Пресвятой Девы, индульгенции Откровений святой Бригитты, индульгенции Молитвы святого Льва, индульгенции Пояса святого Франциска, и т.д. Эти индульгенции не ограничивались выкупом лет или веков чистилища: они предохраняли от бурь, кораблекрушений, укусов змей или бешеных собак, внезапной смерти, чумы. Эти индульгенции были приложены к определенным четкам, определенным крестам, определенным медалям, определенным одеждам, которые следовало носить, – истинные Суеверия, заимствованные у язычества и сохранявшие еще явный характер идолопоклонства. Набожные, устрашенные продолжительностью мук чистилища, были не менее усердны в сокращении их с помощью индульгенций, которые обещали многое за малую цену. Церковь постановила поэтому, что кюре и аббаты будут давать только отпущение исповеданных грехов; что архиепископы и епископы будут давать индульгенции только на сорок дней; кардиналы – только на сто дней, и что папы ни в коем случае не смогут распространять свои индульгенции далее двух тысяч лет. Это было очень мало по сравнению с индульгенциями, которые нам известны из книги римских станций, напечатанной в 1475 году: когда показывали ключи святого Петра и святого Павла в базилике Сан-Джованни-ин-Латерано, римляне получали три тысячи лет индульгенций; итальянцы – шесть тысяч, иностранцы – двенадцать тысяч; когда выставляли Веронику в базилике Святого Петра, римляне, итальянцы и иностранцы получали индульгенции, подобные предыдущим; было двадцать восемь тысяч лет индульгенций для того, кто благочестиво поднимался по ступеням Святого Петра; семь тысяч лет – для того, кто посещал в Сан-Лоренцо камень, на котором этот святой был сожжен на решетке, и т.д. В общем, один только праздник святого Матфея в Риме мог принести деятельному христианину сто пятьдесят девять тысяч двести девяносто два года и двадцать восемь дней индульгенций, точь-в-точь. Папство в Средние века и долго после Возрождения не имело лучших доходов, чем доходы от реликвий и индульгенций.

V. Таинство елеосвящения представляло меньше поводов для Суеверия из-за самых условий, в которых его совершали. Но так как для преподания этого таинства пользовались освященным елеем, то применяли этот елей для суеверных и мирских целей. Колдуны не преминули ввести его в свои заклинания и приворотные зелья. Что касается больных, получавших это таинство, обычного предвестника смерти, их страх еще увеличивался некоторыми тщетными Верованиями: они воображали, что помазания, сделанные на глазах, ушах, руках и ногах, будут иметь результатом в случае их выздоровления сделать их глухими, слепыми или парализованными; что эти помазания будут бесполезны перед Богом, если им предварительно не умыли лицо; что во время этой погребальной церемонии следует зажигать тринадцать свечей, ни больше, ни меньше, вокруг их постели; что после получения этого таинства они не смогут исполнять супружеский долг, есть мясо, ходить босиком. Есть основание удивляться, что это таинство, окруженное столь мрачным и торжественным обрядом, не вдохновило больше суеверных Верований; вот некоторые из них, которые Церковь тщетно старалась искоренить. Почти повсюду верили, что елеосвящение неизбежно влечет за собой смерть и препятствует всякому исцелению; верили, что всякий, кто его получил, видит уменьшение своей природной теплоты, теряет волосы, становится более доступным греху, чем прежде, и не должен танцевать в течение года под страхом смерти; верили также, что пчелы погибают в лье вокруг дома, где совершается елеосвящение. Ужас, внушаемый последним моментом, не позволял, без сомнения, Суеверию извращать его печальные церемонии. Но как только напутствие выходило из церкви, предшествуемое крестоносцем и возвещаемое звоном колокольчика или трещотки, избегали попадаться на его пути, запирались внутри домов, чтобы не быть предназначенными к близкой смерти и даже чтобы не умереть вместо умирающего, который собирался получить последние таинства. Если нельзя было избегнуть роковой встречи с напутствием, обнажали голову, становились на колени с уважением и затем спешили войти в церковь, как бы для того, чтобы там испросить право убежища против смерти. Было поэтому неслыханным делом нечестие ватаги веселых товарищей, которые, плясавшие на деревянном мосту в Утрехте в 1277 году, пропустили Святые Дары, не прерывая своих плясок; но мост внезапно рухнул, и двести человек утонули в реке за то, что забыли, говорит Хроника Нюрнберга, воздать Богу подобающее ему поклонение.

VI. Суеверия, касающиеся таинства священства, скрывались, так сказать, в духовенстве и не доходили до народа. Миро, которое также служило для рукоположения, лишь иногда отвлекалось от своего назначения, как и все святые елеи, и применялось в магии, любви или медицине. Рассказывали разные легенды, которые питали скандальную хронику дурных христиан и еретиков, среди прочих забавная легенда о папессе Иоанне, легенды о некоторых проститутках, которые заставили себя посвятить в епископы и осмелились совершать таинства. Меньше скандализировались, видя в истории младенцев в пеленках, рукополагаемых в священники сразу после крещения и даже посвящаемых в кардиналы или епископы под гарантией папского бреве. Что касается мирян, выдававших себя за священников и исполнявших их функции без получения рукоположения, их беспощадно предавали светской власти и наказывали как идолопоклонников и святотатцев.

VII. Таинство брака естественным образом сохранило все языческие Суеверия, принадлежавшие брачным церемониям древности, и, кроме того, породило другие, которые более особенно были связаны с духом христианства. Одни предшествовали браку; любовь, любопытство и алчность, по словам одного казуиста, были их подстрекателями. Изобрели тысячу заклинаний, тысячу практик, тысячу суеверных уловок, чтобы внушить любовь: приворотные зелья всякого рода, волшебства и магические заклинания, воровские мессы, посты, всё смешанное с безумствами и глупостями, бесконечно видоизменявшимися в зависимости от страны и лиц. Хотели ли узнать, будет ли брак удачным в отношении богатства, любви, детей? прибегали ко всем видам гаданий, которые человек, жаждущий знать будущее, любил умножать и испытывать. Приметы внимательно наблюдали и вопрошали. Девушке стоило только поворотить рукой воду в ведре, вытащенном из колодца, или бросить туда яйца, разбитые о чью-то голову, чтобы увидеть в этой воде образ мужчины, за которого она выйдет. Союз не мог быть счастливым, если новобрачные, идя в церковь, встречали на своем пути беременную или простоволосую женщину, монаха, священника, зайца, собаку, кошку, одноглазого, хромого, слепого, ящерицу, змею и т.д.; если их задерживали за платье или плащ, если они слышали крик птицы или животного дурного предзнаменования. Напротив, брак был предназначен к счастью, если они встречали куртизанку, волка, паука, жабу и т.д.; если выходили из своего жилища при звуке грома, если у них звенело в правом ухе, если у них шла кровь из правой ноздри и т.д. Не закончить перечисления всех примет, которым придавали счастливый или несчастливый смысл в преддверии брака.

Злые чары и приворотные зелья, придуманные для внушения любви, были еще бесчисленнее и причудливее: в их состав употребляли вещества, которые казались способными изготовить талисманы или любовные напитки. Не довольствовались тем, что надевали на палец девушки кольцо из тростника или соломы; или заставляли её выковать кольцо из старой подковы, или бросали порошок дикой мяты в её питье, или носили ленту, которую она носила, или обрезки её ногтей, или прядь её волос. Растирали в порошок кости мертвецов, реликвии, магические жемчужины, драгоценные минералы, освященные облатки, освященные свечи и ветви, и приписывали этим порошкам силу зажечь неодолимую любовь в сердце самом холодном и нежном. Не сомневались в успехе операции, если заставили выпить святой воды, святого мира или святого елея женщину, которую хотели принудить полюбить. Любовь и плотское вожделение разрешали самые предосудительные практики: это был лучший продукт опасного ремесла колдуна. Обручение давало повод к разным Суевериям более невинным: окропляли святой водой обрученных, когда они выходили из церкви, или же били их и не давали им выйти, пока они не заплатили выкуп; уносили их силой в кабак, встречали их улюлюканьем и кошачьими концертами. Вот почему кюре было запрещено совершать обручение после захода солнца. Жених предвещал себе дурное в своем браке, если ронял шляпу на землю; невеста – если ей касались правой руки левой рукой и если кто-то наступал ей на правую ногу.

День празднования брака не был бесполезно выбирать, хотя Церковь и не признавала, как язычество, дней благоприятных и неблагоприятных. Не посмели бы жениться в праздник святого Иосифа, который был почитаем Церковью, но страшен всем мужьям. Можно предположить, что этот праздник, приходящийся на самый разгар Великого поста, способствовал постановлению соборов и синодов о том, что Великий пост, равно как воскресенья и главные праздничные дни, будет временем неподходящим и запретным для брака. Были, однако, как и сегодня, случаи исключения, но тогда празднование совершалось без пышности и без веселья. Дни поста, четыре времени года и кануны праздников были также несовместимы с браком, потому что, говорит синод в Безансоне в 1573 году, новобрачные были бы вынуждены спать в одиночку: Debent a maritali thoro absistere tanquam uxorem non habentes (Они должны воздерживаться от брачного ложа как не имеющие жены). Церковь порицала новобрачных, которые женились ранним утром, одетые грязно или небрежно, и приберегали свои красивые свадебные наряды для бала или пира; она также не терпела обычая давать новогодние подарки или подарки невесте перед алтарем; она осуждала более строго другие Суеверия, которые имели единственной целью предотвратить узел на агульетте, эту забавную страшилку наших отцов. Мужья выдумали против столь неприятного случая класть соль в карман или су в обувь, идя жениться; или проходить под распятием, не поклонившись ему, в момент брачного благословения; или трижды помочиться в обручальное кольцо, говоря In nomine Patris; или даже совершить супружеский акт до празднования брака.

Церковь озаботилась больше, чем следовало, узлом на агульетте, который был довольно част в Средние века вследствие страха, который перед ним испытывали. Приписывали, в общем, этот дурной случай колдовству, чарам, злым ухищрениям демона. Все средства казались хорошими, чтобы избегнуть этого досадного супружеского положения. Для этого били палками по голове и подошвам ног новобрачных, пока они стояли на коленях под балдахином. Лекарство могло быть сильнее болезни. Другие мужья довольствовались тем, что благословляли два или три кольца и даже до пяти, предназначенных все вместе на безымянный палец невесты, или же советовали той уронить кольцо, когда его будут подавать, или же заставляли совершать бракосочетание тайно, ночью, в какой-нибудь низкой и закрытой капелле. Злые, со своей стороны, имели много способов завязать агульетту, и дьявол всегда был тайным или явным соучастником этого мерзкого дела. Ученый Боден в своей Демономании насчитывает более пятидесяти способов достигнуть такого результата, который весьма забавлял проказников ада. Не упоминая памятных примеров, которые дает нам история – Педро Жестокий, король Кастилии и Леона, удержанный чарами своей любовницы Марии Падильи от совершения своего брака с Бланкой, своей женой; Людовико Сфорца, удерживавший колдовством своего племянника, Лодовико Галеаццо, герцога Миланского, от супружеского сожительства с герцогиней Изабеллой; Ян, граф Богемский, пораженный импотенцией в ночь своей свадьбы, и т.д. —, мы занесем сюда одно весьма остроумное решение, приводимое Боденом и относящееся к узлу на агульетте: «Поскольку это было весьма обычно в Пуату, уголовный судья Ниора по заявлению новобрачной, которая обвиняла соседку в том, что она связала её мужа, велел посадить её в темницу в 1560 году, угрожая, что она никогда не выйдет, если не развяжет; два дня спустя заключенная послала сказать новобрачным, чтобы они ложились вместе. Тотчас же судья, будучи уведомлен, что они развязаны, выпустил заключенную».

Самый обычный и самый легкий способ завязать агульетту был сделать узел либо на веревке, либо на ленте, либо на ремне, либо даже на волосе во время церемонии брака, произнося наоборот один из стихов псалма Miserere mei, Deus. Были даже дети, обученные этому бесчестному ремеслу, и жившие им. Церковь, после того как исследовала и тщательно описала все аналогичные виды колдовства под заголовком декреталии De frigidis et maleficiatis, предавала анафеме, отлучала авторов, действующих лиц и подстрекателей этих отвратительных Суеверий, не только колдунов и магов, но еще и всякого, кто осмелился бы в порочном намерении: выворачивать руки наружу и сплетать пальцы друг с другом, когда жених подает кольцо невесте; завязывать хвост волка, называя имена новобрачных; привязывать определенные записки, определенные лоскуты материи к одежде новобрачных; касаться этих новобрачных определенными палками, сделанными из определенного дерева; наносить им определенные удары в определенные части тела; произносить определенные слова, глядя на них; делать определенные знаки руками, пальцами, ртом, ногами и т.д. Что касается церковных средств, предлагаемых бедным околдованным, это были экзорцизмы, мессы, молитвы, посты, милостыни. Все соборы, все синоды, все ритуалы предавали отлучению колдунов и колдуний, заговорщиков и заговорщиц, всех тех и тех, которые чинят препятствия в браках, которые надлежит совершить или совершить полностью. Народ, с целью также бороться с узлом на агульетте, принял обычай, который господствует еще по всей Европе: это был шодо, или бульон, или суп, или пирог, или фрикасе невесты, который ей приносили процессией под звуки инструментов и шум песен во время первой брачной ночи. Эта похлебка была предназначена разжечь пыл новобрачных и помешать им заснуть, пока дьявол бодрствовал, чтобы сыграть с ними одну из своих обычных шуток.

Что касается Суеверий, имевших целью развязать агульетту, они были столь же многочисленны и столь же странны, как те, что служили для её завязывания. Церковь не одобряла их больше, потому что не имела в этом никакого интереса. Вот самые распространенные: 1) надевать две рубашки наизнанку в день свадьбы; 2) помещать перстень под ноги жениха во время церемонии; 3) сказать трижды, крестясь: Ribald, Nobal et Varnobi; 4) заказать чтение евангелия от Иоанна In principio перед свадебной мессой; 5) натереть салом волка косяки двери брачного жилища; 6) пробить бочку белого вина и дать струе первой струи пройти в обручальное кольцо; 7) помочиться в замочную скважину церкви, где был совершен брак; 8) произнести трижды Vernon перед восходом солнца; 9) написать на новом пергаменте на заре: Avigazirtor и т.д. Понятно, что узел на агульетте, будь он затянут всеми дьяволами, не был способен устоять против столь могущественных средств. Понятно также, что злые шутники не уставали выдумывать рецепты, аналогичные этому: раздевали новобрачных догола и укладывали их совсем нагими на землю; муж целовал тогда большой палец левой ноги своей жены, а жена – большой палец левой ноги своего мужа; затем оба делали крестное знамение своими пятками, бормоча молитву. Были еще другие грязные, мерзкие и нечистые церемонии относительно кольца, перемешанные с особыми молитвами, из которых самая знаменитая начиналась так: Bénite aiguillette, je te délie (Благословенная агульетта, я тебя развязываю).

Этот грозный узел не имел ничего общего с другим Суеверием, довольно частым в монастырях обоих полов: здесь монах женился на Святой Деве или какой-нибудь предпочитаемой святой; там монахиня, без большего церемониала, выходила замуж за Иисуса Христа или какого-нибудь святого, с которым она вступала в мистическое сожительство. Узнали, что эти фанатики иногда доводили дело до контракта, должным образом подписанного одной из сторон и представителем отсутствующей стороны. Нечестивцы и колдуны не захотели уступить в Суеверии на главе о браке: они женились поэтому между собой, рискуя быть сожженными, или же заключали отвратительный союз с дьяволом или его признанными подобиями, такими как козел, коза, собака и свинья. Шабаш был, говорят, лишь посвящением этих мерзких совокуплений. Это стало текстом многих уголовных процессов. Народ имел инстинктивное отвращение ко всем неравным бракам: он проявлял это отвращение кошачьими концертами при вторых браках, где свадебная процессия часто проводилась к алтарю посреди ужасного концерта колоколов, сковородок и котлов, если только эта насмешливая музыка, усиленная криками и улюлюканьем, не была прибережена для самой ночи брака. Церковь тщетно принимала защиту вдовцов и вдов, сочетавшихся вторым браком; но кошачий концерт пренебрегал отлучениями, «двигаясь в личинах и масках, бросая яды, мерзкие и опасные зелья перед дверями вторично сочетавшихся, возбуждая зловонные дымы, играя на тамбуринах, совершая все мерзости и грязи, какие только можно помыслить, до тех пор, пока не вытянут у новобрачных определенные суммы денег как бы силой». Таковы слова одного синодального постановления Лионского архиепископства в 1577 году.

Мы не привели все Суеверия, с которыми Церковь вела войну с большей или меньшей энергией и настойчивостью в зависимости от времен и людей. Существовало еще бесчисленное множество местных Суеверий, которые имели, без сомнения, общее происхождение от язычества, но которые менее прямо затрагивали принципы католического догмата: эти Суеверия, которые можно отличить от других, назвав их мирскими, смешивались со всеми актами частной жизни и сохранялись просто традицией домашнего очага. Они имели больше корней и элементов в деревнях, чем в городах, и они образовывали род тайной религии, которую народ практиковал со слепым уважением. Как духовенство, часто столь же легковерное и невежественное, как его паства, могло бы выявлять и искоренять одно за другим тысячу Суеверий, которые окутывали христианское общество и которые развертывались вокруг человека от его колыбели до могилы? Вот почему большинство этих Суеверий, рожденных в древних религиях, прошли через Средневековье и Возрождение, не утратив своего первоначального характера: язычник или христианин, народ одинаково суеверен по инстинкту, по вкусу и по привычке.

Следовало бы, следовательно, открыть в религиозных нравах Античности зародыш народных Суеверий Средневековья, главным образом тех, которые не привлекали персонажа дьявола и которые сохраняли таким образом свой языческий или иудейский отпечаток; вот некоторые из них, которые можно с первого взгляда признать предшествовавшими христианству: Клали монету в правую руку мертвеца перед погребением, чтобы он был лучше принят в ином мире; не покупали пчел за деньги, а обменивали их, чтобы они процветали в улье; выводили телят из хлева задом, отделяя их от матерей; не хотели есть мяса животного, которое не было убито железом; бросали веревки, завязанные несколькими узлами, на могилу умершего; покрывали черным покрывалом ульи с медом после смерти их хозяина, чтобы пчелы тоже не умерли; не начинали пахать, пока трижды не обносили вокруг плуга хлеб и овес с зажженной свечой; выбирали сумасшедшего, ребенка или идиота для посева петрушки, которая иначе принесла бы несчастье сеятелю; закапывали лошадь, вола или другое павшее животное ногами вверх у входа в конюшню, чтобы предотвратить введение туда падежа; ставили кресты и столбы на полях, произнося определенные формулы, для защиты урожаев, и т.д. Другие Суеверия, напротив, не менее невинные, чем предыдущие, имели явно христианский отпечаток, свидетельствовавший об их происхождении: клали веточки освященного самшита на корм, чтобы предохранить его от насекомых; избегали бросать в огонь яичную скорлупу, чтобы не сжечь вторично святого Лаврентия; верили, что лекарства, принятые больным после исповеди и причастия, более не имеют действенности; не осмеливались шить, прясть или работать в комнате покойника; не оставляли никакого сосуда, полного воды, в доме, где был труп, чтобы душа не пошла там купаться; делали крест на камине, чтобы куры не разбегались, и т.д. Опись религиозных Суеверий была бы длиннее описи истин науки и морали.

Именно чтобы исцелиться от болезней, чтобы предохранить себя от будущих зол и несчастий, чтобы приписать себе все разновидности желаемого счастья, бедный народ охотнее предавался ошибкам и практикам Суеверия. Физическое и моральное страдание, страх, алчность, эгоизм, наконец, выражались тысячью способов в верованиях и действиях более безумных, чем виновных; ибо не все прибегали к оккультным наукам, которые имели тогда более серьезные неудобства, чем отлучение. Талисманы, например, были, за некоторыми исключениями, терпимы или одобряемы Церковью: носили на себе стихи из Библии или Евангелия, молитвы, освященные зерна, четки, скапулярии, медали, реликвии. Были также астрологические и магические талисманы. Что касается трав, камней, волос животных, служивших для изготовления предохранительных средств, Церковь не признавала их силы и отказывалась санкционировать их употребление молитвами и церемониями. Она была снисходительнее, чем медицинский факультет, в отношении других Суеверий тщетного соблюдения, которые также имели целью исцелить разные болезни или предохранить от них. Вот образчик этих странных Суеверий, которые можно было бы еще найти в нравах деревень. I. Против лихорадки: не есть ни мяса, ни яиц на Пасху и в торжественные праздники; украсть кочан капусты в соседнем огороде и повесить его сушиться на крюк над очагом; носить в качестве амулета кость мертвеца; запереть в мешочек зеленую лягушку и привязать её на шею больного; съесть первый попавшийся маргаритку; получить благословение в одно воскресенье в трех разных приходах; ища, читая четки, стебель коровяка и бросить его ветрам; пролезть через щель в дереве; пить из ведра с водой, после того как лошадь из него пила; пройти между крестом и хоругвью прихода во время процессии; пить святую воду в канун Пасхи или Пятидесятницы; обматывать руку или шею краями савана; трижды выпить из нового горшка воду, зачерпнутую из трех колодцев и смешанную вместе; и т.д. II. Против страха: воткнуть булавки в башмак мертвеца; носить на себе зуб или глаз волка; взобраться на медведя. III. Против ревматизма: заставить мельника или мельничиху ударить три раза молотом мельницы, говоря: In nomine Patris и т.д. IV. Против эпилепсии или падучей: привязать гвоздь распятия к руке эпилептика; заставить его носить серебряное кольцо или медаль с именами трех Волхвов: Каспар, Мельхиор, Бальтазар. V. Против бородавок: натирать их овечьей шерстью или дроком; завернуть нут или камешки в тряпку и бросить её за себя на дорогу. VI. Против зубной боли: касаться их зубом мертвеца; вбить гвоздь в стену; попросить три милостыни в честь святого Лаврентия. VII. Против кровотечения: пустить кровь из носа на соломинки, сложенные крестом; положить просверленный ключ на спину. VIII. Против родовых болей: заставить роженицу надеть штаны своего мужа; привязать своей поясом колокол церкви, заставив его прозвонить три раза. IX. Против плеврита: бегать туда-сюда в церкви. X. Против ангины: привязать ветку сливы в камине; приложить лемех плуга к впадине желудка. XI. Против чесотки: кататься голым в поле овса; вырвать пучок овса в колосе и оставить его сохнуть на изгороди. XII. Против кашля: плюнуть в пасть живой лягушки. XIII. Против обморожений: погружать руки в навоз первого мая. XIV. Против раковых язв: дунуть натощак три раза подряд в течение девяти дней в рот больного. XV. Против ушной боли: касаться их рукой скелета. XVI. Против головной боли: перевязывать виски веревкой повешенного, и т.д. Врачи были более заинтересованы, чем священники, в борьбе с этими Суевериями, и они едва позволяли королям Франции посягать на права Медицинского факультета и исцелять золотуху, прикасаясь к ней, – древняя привилегия преемников Хлодвига, который первый воспользовался ею после того, как был миропомазан елеем Святой Ампулы, которую Сам Святой Дух под видом голубя соблаговолил принести с неба. По словам врача Дюлорана, написавшего историю этого чудесного привилегии наших королей, Генрих IV исцелял более 1500 больных в год. Короли Англии, которые не имели ничего общего со Святой Ампулой, исцеляли только падучую.

Церковь, которая находила хорошим, что король Англии исцеляет падучую, а король Франции – золотуху, предлагала всем болезням множество аналогичных средств, которые сила воображения могла сделать действенными в некоторых обстоятельствах. Она умножала с этой целью праздники святых и в то же время их реликвии, которые служили поводом к стольким процессиям, паломничествам, обетам и приношениям. Эти реликвии часто были весьма странны, весьма неприличны, как фаллос святого Иосифа в бутылке (в Куршиверни близ Блуа), рога Моисея (в Риме), молоко Девы и т.д., но, тем не менее, все имели достоинство исцелять добрых христиан. Вот как не смотрели на происхождение этих реликвий, которые, согласно потребностям обстоятельств, распространялись тревожащим образом: так, святой Георгий имел не менее тридцати тел, все одинаково почитаемых в христианстве; святая Юлиана насчитывала двадцать тел, двадцать шесть голов и бесконечное количество рук и ног; святой Леодегарий – пять тел, десять голов и двенадцать рук; святой Иоанн Креститель – десять голов и одиннадцать указательных пальцев; святой Иероним – всего два тела и четыре головы, но шестьдесят три пальца; святой Панкратий – тридцать тел и более шестисот различных костей, и т.д. Святой, который имел бы только одно тело, одну голову, две руки и две ноги в реликвариях католического мира, был бы весьма плохо принят и не позволил бы себе много чудесных исцелений.

Эти исцеления были, впрочем, распределены между святыми, которые присваивали себе их монополию; часто даже святой был выдуман специально для болезни, и когда, например, в начале XVI века появилась венерическая болезнь, она нашла, неизвестно где, святого Футена, чтобы взять её под своё покровительство и оспаривать её верховное руководство у покровителя чумы, святого Иова. Было, следовательно, имя святого, присоединенное к имени каждой болезни. Призывали святого Аньяна и святого Сантена от парши; святого Андриё, святого Антония, святого Фирмина, святого Германа, святого Мессанта, святого Верана, святую Женевьеву от рожи или цинги; святую Аполлинию и святого Медарда от зубной боли; святого Авертина, святого Лё, святого Лупа, святого Иоанна, святого Матфея, святого Назария, святого Валентина и святого Виктора от эпилепсии; святого Христофора, святого Элигия и святого Юлиана от ангины; святую Клару от глазных болезней; святого Евтропия от водянки; святого Гену от подагры; святого Лазаря от проказы; святого Мена от чесотки; святого Матюрина от безумия; святую Петрониллу от лихорадки; святого Квентина от кашля; святого Роха и святого Себастьяна от чумы; святого Рене от болей в почках. Это была, надо признать, постоянная конкуренция врачам, которые не осмеливались жаловаться на это вслух и охотно ставили свою фармакопею под покровительство этих блаженных терапевтов. И то еще, если бы ограничивались просьбой о дожде у святой Женевьевы и о детях у святого Грелишона или святого Гиньоле!

Суеверие было повсюду, во дворцах, как и в хижинах, в городах, как и в полях, во Франции и во всех странах Европы: оно участвовало во всех действиях и даже во всех чувствах религиозной и частной жизни. Оно обнимало, подобно змею, древо познания и пожирало его плоды, пока Истина не положила конец его царствованию, раздавив под своими ногами голову чудовища, которое укрывалось столько веков в глубине мрака Средневековья.