Читать книгу Пароль – «Мексиканец» - - Страница 4

Комната наполнена солнечным светом. За окном поют птицы, крупный неуклюжий майский жук бьется о стекло, падает на подоконник и ползет, издавая звуки, словно гвоздем скребет.

– Хруща никогда не видели? – спросила бальзаковского возраста женщина и выключила магнитофон.

– Кристина Ивановна, – сказал я, – как быстро время пролетело! Кажется, я только вчера приехал в Москву.

– Да, время не остановить, но это не отменяет наше с вами занятие. Если вы не усвоите, не впитаете в себя, не пропустите через себя то, о чем я говорю, у вас в дальнейшем возникнут трудности, а подсказать будет некому. Чем раньше вы примете эту мысль, тем легче вам будет двигаться дальше.

Я срочно сделал умное лицо и слегка наклонил голову, умножая 113 на 270. Дама улыбнулась и продолжила. А я вновь вернулся в то время, когда впервые приехал в Москву. Столица встретила меня проливным дождем и сильным ветром. Я быстро нашел нужный мне адрес. Со мной провели собеседование, я сдал вступительные экзамены и был зачислен под другой фамилией на самый закрытый факультет. Преподаватели занимались со мной индивидуально. Я совершенствовал языки – немецкий, испанский; изучал специфические предметы: связь, шифрование, топографию, приемы вербовки и методы ухода от слежки. Оттачивал навыки работы с радиопередатчиками, подслушивающими устройствами. В специальной фотолаборатории учился изготавливать микроточки и мягкую пленку, легко маскируемую в почтовых отправлениях и бытовых предметах. Изучал шифровальное дело и тайнопись. Знал, как выявить слежку, подыскать места для тайников и подобрать контейнеры для малогабаритных закладок. Прослушал лекции о структуре и методах работы американской, английской, западногерманской, французской разведок и контрразведок. Опытом делились преподаватели, проработавшие много лет за рубежом. Вот и Кристина Ивановна была разведчицей-нелегалом в Испании, Латинской Америке. Многоопытная и знающая, она охотно делилась нюансами работы. Она привлекательна, романтична, загадочна. Меня удивляло ее умение перевоплощаться. Из скромной и загадочной женщины аристократического круга она легко могла превратиться в дурковатую деревенскую девчонку, и я не раз ловил себя на мысли, какая она на самом деле? «Интересно, какие чувства гнездятся в ней помимо работы?» – пронеслось в моей голове, и я снова посмотрел в окно, где буйно цвела сирень, откуда доносилось щебетанье птиц. «Ив-ив-ив» – издавал сильный свист соловей, ярким звоном его перебивала синица. Женщина подошла к окну.

–– Соловья слушаете? И о чем он поет?

Ответить я не успел – в класс вошел стройный, в модном коричневом двубортном костюме и шляпе Дробот. И с порога:

– Кристина Ивановна, отпустите своего «двоечника». Ему свежий воздух не помешает (когда Андрей хотел поговорить со мной по душам, он предлагал прогулку на свежем воздухе). – Вы, Кристина Ивановна, настолько прекрасны, что вас хочется сравнить с цветком розы (он умел петь дифирамбы, и я в глубине души завидовал ему). Вам говорил кто-нибудь, что вы само совершенство? – спросил он.

– Ах, Андрей. Умеете вы подкатить. Но мне не привыкать. В моем архиве столько джентльменов, что сама Мата Хара позавидовала бы… Забирайте своего орнитолога. Он сегодня сам не свой. Вещь в себе. Я бы сказала, без жизненного драйва.

– Расставаться с вами не хочет, боится самостоятельной жизни. Молод еще.

Она улыбнулась:

– К сожалению, молодость быстро проходит.

Мы вышли во двор и, обойдя кусты душистой сирени, открыли маленькую дверь, за которой узкая тропинка вела в густой лес.

Обилие лесов – вот что отличало Подмосковье от той местности, где я вырос. Мы углубились в лес. Над нами нависали стройные вековые сосны. Мы шли не спеша, слушая заливистое пение, щебетание, треньканье и чириканье маленьких крылатых созданий. Воздух, напоенный запахом хвойных деревьев, бодрил, и хотелось дышать всей грудью до головокружения. На опушке мы остановились, любуясь на светло-коричневых белок с пушистым хвостом, которые носились с ветки на ветку.

– Олег, – сказал Дробот. – Я хотел бы, чтобы ты запомнил мои слова. Зимний дворец брали без нас. Наш Зимний впереди. Марксизм – это революционное преобразование мира. Мы с тобой солдаты в этой непростой борьбе. Как сказал кто-то из философов, жить надо ради того, за что можно умереть. Когда-нибудь может возникнуть выбор: а готов ли ты погибнуть не задумываясь?

Он умолк, внимательно глядя мне в глаза. Затем продолжил:

– Понимаешь, это легко сделать, когда идет война. Но когда вокруг так прекрасна жизнь, все благоухает, птички поют, нет массового психоза истребления… Здесь надо иметь больше силы, чем в то время, когда гибнут многие. Погибнуть в одиночку, заслонив собой других. Молча. И такое может быть. И никто не будет знать, где и при каких обстоятельствах. Готов ли ты? Задай себе вопрос. Мне не нужен твой ответ. Мне хотелось бы, чтобы ты осознанно понял риски профессии. И был готов ко всему.

– Андрей Тимофеевич, личный вопрос: вы женаты? – спросил я.

– Нет. А почему ты спросил?

– Лида ищет.

– Запомни, Олег. Нелегал себе не принадлежит. Он должен быть готов к неизвестности. Это не высокие слова. В военную разведку приходят один раз и на всю жизнь. Ты собственность государства, которому служишь. Можно сказать, повенчан с ним. Лиду отложи на потом… А пока мы с тобой – «ночные летучие мыши» в мире дикой природы.

– Почему мыши?

– Охота за быстро перемещающейся добычей требует высокого искусства полета. Мышь слышит носом, видит ушами. Разве это не пример для подражания? – улыбнулся он прислушиваясь. Треснула ветка, на которую села ворона. Птица крякнула. Ее поддержали другие сородичи. Дробот продолжил: – Ты уедешь с чужим паспортом на оседание в Германию, потом из нее в другую страну и там начнешь работать. У тебя будет полная свобода действий, неограниченные возможности для творческого поиска любого подходящего для разведки объекта…

Мы еще какое–то время бродили по лесу, потом Дробот посмотрел на часы:

– Пора возвращаться, – сказал он.

Пошли обратно уже знакомой тропинкой. Вскоре вышли к ручью. Перепрыгнули его и оказались у высокого зеленого забора. Через неприметную дверь вошли на территорию разведшколы.

***

Выпуск прошел скромно, в узком кругу. Мне выписали документы на имя Павла Васильевича Анохина, вручили ключи от комнаты в коммунальной квартире в доме на 1-й Мещанской улице, и я поехал заселяться. Дом был в двух шагах от станции метро «Мещанская слобода». Поднявшись по лестнице на второй этаж, подошел к двери с табличкой 46. На стене несколько электрических дверных звонков. Нажал на первую попавшуюся кнопку. Долго не открывали. Затем послышались шаркающие шаги, и заспанный женский голос недовольно спросил: кто там?

– Я ваш новый жилец, – сказал я.

Дверь отворилась. На пороге стояла старуха в аляпистом халате, на голове у нее была белая косынка, из-под которой во все стороны торчали седые волосы. Она была в шлепанцах и толстых шерстяных носках. С минуту разглядывала меня. Из-за того, что один глаз ее косил, казалось: она смотрит мимо меня куда-то вдаль. Я предъявил ей ордер и ключ и попросил показать мою комнату. Она повела меня по длинному коридору и остановилась у двери, окрашенной толстым слоем серой краски. Я открыл дверь и вошел. Старуха осталась стоять в дверном проеме и наблюдать за мной. Комната была большой и квадратной. Высокий потолок. Два окна выходили на дорогу, и оттуда доносился автомобильный гул. Из-за того что на окнах не было штор, комната была наполнена светом. Из мебели двуспальная кровать, круглый деревянный стол со стульями, платяной шкаф и этажерка, на полках которой стояли книги. Я взял одну. Это была работа Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма». Я поставил книгу на полку и услышал приглушенный кашель. Старуха застыла на прежнем месте и не уходила.

– Вас как зовут? – спросил я.

– Агриппина Леопольдовна, – ответила она и поинтересовалась: – Вам все понравилось? – Я ответил, что да. – Сейчас я представлю вас другим жильцам, – сказала она.

Я не возражал и последовал за ней в коридор. Здесь уже кипела жизнь. Жильцы сновали по коридору: кто на кухню, кто в ванную комнату. Вскоре я уже знал всех обитателей этого жилища. Ближайшим соседом был младший лейтенант Григорий Ильин со своей семьей. Он служил в роте охраны Министерства обороны. Его жена Валя, бойкая темноволосая молодуха, славилась тем, что умела варить вкусный украинский борщ, их маленькие дочери Ирина и Света подружились со мной и стали просить, чтобы я читал им сказки на ночь. В комнате напротив жил грузчик Володя, работал в овощном магазине в этом же доме. Он был запойным алкоголиком, но безобидным, вел себя тихо. Рано уходил на работу, вечером возвращался на дрожжах и, как серая мышка, незаметно нырял в свою комнату, не выходя из нее до утра. По выходным, когда был трезв, он читал книги, лежа на кровати. Читал все подряд, что мог подобрать на дворовых мусорках. Охотно делился книгами с соседями. Среди собутыльников у него был известный танцовщик Большого театра. Владимир гордился дружбой с ним. И все бы ничего, если б не одно обстоятельство. Часто по утрам в туалете на полу оставался след – проспиртованная лужа. Стали грешить на Владимира. С ним поговорили. Но к задушевным беседам и уговорам он оказался невосприимчив. Кивал головой, соглашался с нашими аргументами, что нельзя поливать полы в туалете, что существует туалетный этикет, который необходимо всем соблюдать, что есть для этого специальное приспособление, которое называется унитазом для мочеиспускания и справления естественных нужд, но с упорством, достойным лучшего применения, продолжал оставлять липкие следы и запахи плодово-ягодных вин. Но иногда это была обычная вода. И соседка Валя терялась в догадках: зачем он окропляет пол водой из-под крана? Специально для пьющего соседа на двери повесили правила поведения в туалете. И терпеливо ждали и надеялись, что мера эта когда-нибудь вразумит его.

Самым колоритным персонажем, не трудно догадаться, оказалась старушка Агриппина Леопольдовна. Все звали ее бабой Груней. Она была старожилом этой квартиры. Заехала в нее еще в 1927 году. Всю свою сознательную жизнь работала уборщицей в энкэвэдэшных учреждениях. Несмотря на пенсионный возраст, все еще подрабатывала. И почему-то считала, что она должна знать все о своих соседях, даже то, как она любила повторять, что они «сами о себе не знали». Была она хромой, с небольшим горбом и перекошенным телом, отчего казалось, что ходит она боком, словно крадется вдоль стены. Она появлялась в местах общего пользования незаметно, будто выходила из стены. А косоглазие делало ее похожей на ведьму. Была она молчаливой и тихой старухой. И если бы не эта ее страсть знать обо всех все, то и вовсе была бы безобидной старушкой. Так поначалу думал я. Но однажды я стал свидетелем разговора жены Ильина Вали с бабушкой Груней. Валя застала соседку, когда та снимала пробу с ее украинского борща, стоя над кастрюлей. Возмутилась. «Еще раз увижу, выброшу в окно», – грубо припугнула она. «А я твоему мужу расскажу такое, что ты сама про себя не знаешь», – ответила старуха. Как-то муж Вали предупредил меня, что старуха регулярно пишет на всех доносы и что его уже не раз вызывало к себе начальство за то, что он якобы водит в дом женщин. Зачем ей это надо? Очевидно, иной жизни она не знала. Продолжала делать то, что лучше всего умела делать, считал офицер. «К вам она присматривается. Тактика у нее такая. Сразу не набрасывается». И действительно, как-то она подошла ко мне и вкрадчивым тихим голосом прошептала: «Я вас раскусила».

– Да? – искренне удивился я. – Что это значит?

– Ваши частые командировки навели меня на мысль: вы служите в «закрытом месте».

– И что?

– Вы «свой», и вам можно довериться. – Она отошла к стенке, сощурила глаза, словно присматриваясь, и прошептала: – Вы же оттуда?! Вы меня понимаете? – она пристально смотрела мне в глаза. Было забавно за ней наблюдать, и я не стал ее разочаровывать:

– Да, – сказал я. – Только об этом никому ни слова. Договорились? Отныне будете обо всем докладывать мне.

– Есть! – тихо сказала бабушка. – Только вам, а вы – начальству. Вы меня поняли?.. – И стала шепотом рассказывать «ужасные истории» о жильцах этой квартиры, которые жили в ней на протяжении многих лет. Я понял, что старушка слегка не в себе – старческое слабоумие, и чтобы не слушать ахинею, в шутку предложил докладывать мне обо всем письменно: – Соседи могут подслушать. Вы меня поняли? – тихо спросил, подражая ей.

Она согласно тряхнула седой головой. Теперь по вечерам, когда я приходил, она доставала из кармана фартука мятую записку, написанную почему-то химическим карандашом, и совала бумагу в руку. Старушка-доносчица оказалась неграмотной. Писала с ошибками. И мне пришлось подарить ей учебник русской грамматики, сославшись на начальство, которое повысило требование к своим тайным агентам: «Веление времени, – сказал я. – Все должны быть грамотными. А патриот обязан четко мыслить, говорить и правильно писать». Но ее строгое требование нисколько не смутило. Она оказалась способной к обучению. Через какое–то время я стал получать от нее «донесения», написанные без грамматических ошибок со строгим порядком слов в предложении. В конце текста она делала свою фирменную приписку: «Докладываю на ваше решение». Каково же было мое удивление, когда она очередной донос оформила ямбом и хореем. Со временем у меня скопилось целое собрание донесений от бабы Груни. Для их хранения я завел специальную папку, подписав красным карандашом «Досье бабы Груни».

Однажды она прокололась. Соседи поймали ее с поличным, когда она подливала воду на пол в туалете. И слегка подвыпивший грузчик Владимир расплакался:

– Я же вам говорил, что не виноват…

Так раскрылась тайна воды на полу в уборной. Я пригласил своего «агента» «на ковер» и потребовал объяснений.

– «Засветка» нам ни к чему, – сказал я. – Вдруг узнает начальство, что тогда?

Баба Груня дрожала, как осиновый лист. Обещала исправиться: больше не компрометировать соседа.

Метро было в двух шагах от дома. Я спустился в подземку, и оказался на платформе, где было полно народу. Мне нравилось наблюдать за людьми (лицами, походкой, одеждой). Эту привычку мне привили в разведшколе. Подошел поезд, я вошел в вагон. Почти все пассажиры читали газеты. Вышел на станции «Дворец Советов» («Кропоткинская») и не спеша пошел по Гоголевскому бульвару к Арбатской площади. Впереди высился памятник Н.В. Гоголю. Веселый Гоголь стоял во весь рост в коротенькой пелеринке, похожей на шинель главного героя повести «Шинель» Акакия Башмачкина, и взирал на всех с одобрением и лукавой усмешкой. А всего в четырехстах метрах отсюда, во дворе дома, где, по преданию, сумасшедший писатель сжег в камине вторую часть «Мертвых душ», сидел другой Гоголь, печальный, уткнувший свой длинный птичий нос в воротник бронзовой шинели. Почему-то тот Гоголь казался мне настоящим, а этот был похож больше на военачальника, чем на писателя. Может потому, что неподалеку располагались административные здания Министерства обороны?

Перейдя дорогу, я вышел на улицу Фрунзе (Знаменка), подошел к дому 19. Открыв тяжелую дубовую дверь, оказался в вестибюле и, пройдя мимо часового, поднялся на четвертый этаж.

Дробот был один в кабинете. Он разговаривал с кем-то по телефону. Не прекращая разговор, он кивнул мне, жестом показав на кресло, куда можно сесть.

Пока Дробот говорил, я стал рассматривать кабинет. В нем я был впервые. Массивный из маренного дуба стол, книжный шкаф, кожаный диван, два кресла с потертой старой кожей. У окна – янтарного цвета красивый столик из березы.

Наконец Дробот положил трубку. Подошел здороваясь.

– Мебель понравилась? – сказал он. – Трофейная. Из рейхсканцелярии Гитлера. Красивая и удобная.

Вернувшись к столу, он взял коричневую папку и протянул мне.

– Здесь твое задание и досье на генерала Манфреда Шульца. Интересная личность. В конце 1936 года в чине майора он был назначен руководителем отдела Абвер. Оказался талантлив. Быстро рос в чинах. С 34-го по 43-й возглавлял один из ключевых отделов Абвера, занимался сбором разведывательной информации за рубежом – комплексной разведкой политико-экономического и военно-технического потенциала вероятного противника. Был правой рукой адмирала Канариса, главного разведчика Германии. Как руководитель отдела Абвера он регулярно сопровождал его во время служебных командировок по Европе. Занимался организацией агентурных сетей в Европе. В сороковом по личному распоряжению Гитлера выехал в Копенгаген на конспиративную встречу с лидером норвежских фашистов Квислингом, передал инструкции руководству «пятой колонны» Норвегии. Перед вторжением вермахта в Северную Европу отдал приказ активизировать заброску на территорию Дании и Норвегии диверсионно-разведывательных групп. Под его командованием находилась целая армия шпионов на всех континентах. Но после начала русской кампании, когда стало выясняться, что предоставленные Абвером сведения о советском военно-промышленном потенциале не только отрывочны и разрозненны, но попросту не соответствуют действительности, потерял доверие Гитлера. Разразился скандал, и Манфред обратился к Канарису с просьбой о переводе его в действующую армию. В марте 43-го года по личному распоряжению Гитлера он принял под свое командование пехотный полк и был отправлен на Восточный фронт. Закончил войну командиром 208-й пехотной дивизии в звании генерал-лейтенанта. «Золотой немецкий крест» и «Рыцарский крест с дубовыми листьями» он получал из рук Гитлера.

Дальнейшая его судьба не столь героическая. Он много времени провел в 188-м специальном лагере под Тамбовом. В ближайшее время будет переведен в Свердловский лагерь. Твоя задача: войти к нему в доверие. Как это сделать, надеюсь, знаешь. Кстати, у него проблемы со здоровьем. Экзема. Вот и поможешь избавиться от нее: твоя бабка, известная в Германии ведунья, делала диагностику и лечила людей. Жила она около Папнбурга. В округе ее знают все. Для убедительности вспомнишь, что в детстве у тебя были бородавки. Врачи сделать ничего не могли. Она посмотрела и пообещала убрать сразу. И чудо свершилось: не прошло и недели, как у тебя на руках и следа не осталось.

– Так просто? Разве он верит в чудеса?

– Представь себе, да. Если верит в тибетских лам и индийских йогов, поверит и в твою бабушку-знахарку. А еще он верит в левитацию. Когда человек может подняться в воздух, ходить по воде или сидеть на ней. Он стремится абсолютно овладеть своей волей… Средство от экземы получишь – на первое время хватит, а также инструкцию, как изготовить мазь в лагерных условиях. – И он протянул мне папку. – В ней психологический портрет генерала: темперамент, характер, увлечения, индивидуальные особенности. Перед тем как ехать в лагерь, нужно как можно больше узнать о жизни за колючей проволокой, познать энциклопедию жизни в лагере, способы выживания. Для этого тебе придется встретиться с бывшим узником лагеря французом Ричардом Душник-Блестеном. Они большие друзья с генералом. Сидели вместе во многих пересылках, в том числе и в Тамбовском лагере. Живет француз в Эстонии.

Дробот встал, давая понять, что разговор окончен. Он смотрел на меня неотрывно, затем хитро улыбнулся:

– Удачи, Herr Петер Беккер, – сказал он, пожимая руку.

– Danke! Herr oberstleutnant, – ответил я.

В поезде, читая бумаги, которые вручил Дробот, я мысленно пытался нарисовать психологический портрет личности генерала Манфреда и составить некое представление о нем. Легко сказать, войти в доверие. Генерал по сравнению со мной волчище. Как вербуют и входят в доверие, он знает гораздо лучше.

Небольшой эстонский городок Валга. Я без труда разыскал бывшего узника Тамбовского лагеря Ричарда Душник-Блестена. Это был обаятельный, располагавший к себе человек. Худощавый и жилистый. У него была доброжелательная улыбка, и внешне он был похож на шкипера рыболовецкой шхуны. К тому же оказался разговорчивым. Охотно делился воспоминаниями, а я внимательно слушал, стараясь запомнить как можно больше деталей из лагерной жизни.

– Я парижанин, работал до войны архитектором в Версале, – сказал Ричард. – В Лотарингии только сражался против бошей. Там и попал в плен к немцам. Бежал. Воевал против фашистов вместе с поляками из Армии крайовой. Под Вильнюсом партизанский отряд, в котором было несколько французов, влился в ряды Красной Армии. Но вскоре французов отделили и увезли в лагерь для немецких военнопленных в Потьму. Работал художником в клубе управления лагеря. Через некоторое время всех французов переправили в спецлагерь № 188, что был в местечке Рада в десяти километрах от Тамбова. Никаких работ в лагере практически не велось. Мы только обслуживали самих себя. Ежедневно выделялись команды для заготовки дров, на кухню.

Знаете, что в нашем лагере было самым страшным? Безделье. От него впадали в уныние. Особенно эльзасцы и лотарингцы. Они не верили, что когда-нибудь вернутся к себе на родину. Ведь все они воевали на стороне немцев, пусть даже и поневоле. Соберутся, бывало, в кучку у печки и говорят об этом без конца. Еще одной непреходящей темой для разговора была еда.

– Как вас кормили?

– Французских военнопленных кормили не хуже, чем питались советские люди, жившие на воле. Среди нас была большая смертность. Но люди умирали не от голода, а от ран и болезней. Помню в этой связи такой случай. Был среди нас один эльзасец. Парень неунывающий, из тех, что нигде не теряются. У него была самодельная скрипка, на которой он прекрасно играл в джазовом стиле. И вдруг он умер. Выяснилось: чтобы улучшить себе питание, он часто сдавал кровь, видимо, слишком часто. Сердце не выдержало… Молодой, здоровый парень, он хотел питаться так, как привык раньше. Но шла война. Люди постоянно недоедали… Когда я сидел в немецком лагере, то питание там было намного лучше, чем в Тамбове. Ведь мы получали из Франции, от родных, посылки через международный Красный Крест. В Советский Союз такие посылки не шли.

Зато в отличие от немецкого лагеря в тамбовском не стреляли, не кричали, порядки там были, можно сказать, человеческие. Бывало, идет дождь. А нам надо проводить вечернюю поверку – обязательный ритуал лагерной жизни. Но мы не выходим во двор, как обычно, а строимся в бараках.

Действовали клуб, библиотека с книгами на языках, «представленных» в лагере. Постоянно – художественная самодеятельность.

Я сам составлял списки тех, кто должен был уехать во Францию. Они несколько раз переделывались: то этого вычеркнут, то того впишут. Наконец нас погрузили в эшелон и отправили в Одессу. Там поместили в санаторий НКВД. Питание великолепное, и через несколько дней нас было не узнать. Накануне отъезда во Францию я договорился с другом Марселем Бурдье обязательно отпраздновать это событие и пошел в город за шампанским.

К своим я больше не вернулся. Ни они меня не видели, ни я их. Около года меня продержали без суда и следствия в НКВД. Однажды вызвали и предложили расписаться на бумажке, где было сказано, что по статье 58, пункт 2 я осуждён на семь лет «за вооруженное вторжение в пределы Советского Союза». Чего только не пришлось пережить за эти долгие семь лет. И били, и истязали. Мне хорошо знакомы пересылки – харьковская, горьковская, кировская… Прошел через Лубянку.

Сокамерниками моими были русский инженер из Харбина, английский моряк, немецкий генерал, тракторист из Волгограда, воевавший в армии Власова, и еврей из Риги. Потом меня отправили в Бутырскую тюрьму. После нее поместили в Печорский лагерь. Там были немцы. Несколько высокопоставленных офицеров и генералов. Но иностранцев почему-то долго в одном месте не держали. И вскоре я очутился в городе Шахты. Вместе с немецкими военнопленными строил «Южную Нежданную шахту».

Каких только национальностей не было в лагере. Я подружился с немецким генералом Манфредом, с ним мы познакомились еще на Лубянке. Он был большой шишкой у Гитлера. Правой рукой начальника военной разведки Канариса. Но особенно мне были симпатичны испанцы. Не те, кто воевал на стороне Франко, а коммунисты, обманутые люди. Когда франкисты взяли верх, они вынуждены были покинуть страну и выехать в Союз. Их встретили как героев. Но климат им не подошел, и они решили уехать. Но куда? В Испанию нельзя. Выбрали Мексику. Язык практически тот же, климат подходящий. Обратились с просьбой к Сталину. Им ответили: хорошо, подумаем, ждите. И вдруг всех их арестовали, отправили в лагерь… Вскоре меня перевели в другой лагерь, и что с ними – не знаю.

Выйдя из лагеря в 1952-м, длительное время я жил на поселении. Не имел гражданства. Передвижение по стране было ограничено. Но все время мечтал лишь об одном – уехать во Францию. Обращался во многие инстанции. На письменные мои запросы никто не отвечал. Решился на отчаянный шаг. Надел берет и с «Юманите» в руках несколько раз прошелся возле милиционера у здания французского посольства в Москве. Улучил момент – и на крыльцо. Милиционер кричит: нельзя! А я ему в ответ что-то по–французски, рукой махнул – и в здание. Не описать чувства, что мной тогда овладели. Соотечественники внимательно выслушали меня. И ответили: мы знаем о вас, но идти на конфликт с советскими властями из-за вас не хотим. Дело у вас слишком запутанное и сложное… Вот так я остался ни с чем. Писал письма с просьбой о реабилитации. А в ответ получал отписки: вина доказана, и вы не подлежите реабилитации. Реабилитирован лишь недавно.

Ричард Альфредович умолк, мы оба без слов стали разглядывать фотографии военнопленных. Вдруг он снова заговорил:

– Знаете, недавно получил письмо от друга Марселя Бурдье, того самого, с которым мы тогда в Одессе так и не распили шампанское. Приглашает к себе в гости.

Я посмотрел на часы. Подумал: столько времени проговорили, а о генерале я так ничего и не узнал.

– Ричард Альфредович, вы упомянули генерала Манфреда Шульца. Что это за человек?

– Вас интересует генерал Манфред? – обиделся Ричард. – Вы бы так и сказали, и я не стал бы утомлять вас подробностями своей жизни.

…Я возвращался в Москву, имея, как мне тогда казалось, полное представление о генерале, о его привычках и психологических особенностях.