Читать книгу Пароль – «Мексиканец» - - Страница 5

IV

. Свой среди чужих

Позолота покрыла верхушки деревьев. Я иду по опавшим пожелтевшим листьям, которые шуршат под ногами. Где-то вверху, спрятавшись среди листвы, дятел старательно долбит по дереву, добираясь до личинок, барабанная дробь разносится по всему лесу. Ночью у меня разболелся зуб. Из-за зубной боли и долбежки дятла я испытывал неприятное чувство. И не заметил идущих военных. Они окликнули меня. Я остановился, и майор потребовал, чтобы я подошел. Я опешил. Это был Дробот.

– Приведите его ко мне, – сказал он. Солдаты скрутили мне руки за спиной и бросили на колени.

– Как фамилия? Почему не работаешь? – спросил он по-немецки.

– Петер Беккер, сильно болят зубы, – ответил я, глядя на его отполированные кожаные сапоги и не понимая, что происходит.

– Мы можем ему помочь? – спросил офицер у солдат. Те пожали плечами. Добродушного вида солдат показал увесистый кулак: – Разве что это?

– Свободен, – сказал майор и пошел как ни в чем не бывало, насвистывая «Я люблю тебя, жизнь».

Подошел Вебер, помог подняться. На моем лице было выражение крайнего недоумения

– Потерпи, – сказал он. – Эти русские приехали из Москвы. У них списки тех, кто первыми уедет домой. Повезет – и мы все скоро будем дома, в нашей разоренной Германии.

– Но это же черт знает что, – сказал я, искренне ошарашенный таким обращением. Позже я задал Андрею вопрос, зачем так грубо обошлись. Он ответил: «Для убедительности. Ты не должен теряться ни при каких обстоятельствах. Тем более удивляться. Ты же, увидев меня, готов был броситься обниматься, вместо того чтобы смотреть дерзко, ощерившись, или смиренно, но никак не удивленно. Растерялся, братец! Хорошо, что конвоиры свои ребята, все правильно поняли. Для немцев ты пострадавший. Они запомнят, что тебе досталось только за то, что попался на глаза психу. Маленький урок на будущее.

– Сколько еще мне лес валить? – спросил я.

– Намечается встреча Хрущева с Аденауэром, на ней будет обсуждаться вопрос о досрочном освобождении всех и репатриации в Германию. Так что будем считать, тебе повезло, – улыбнулся он. – Но не торопись радоваться. Этот лагерь будет закрыт. Многих переведут в другой, на Урал. Насколько затянется процесс, точно не знаю. Сейчас работаем над списками. Обещать могу только, что уедешь раньше генерала Манфреда. Его отправят последним, с теми, кто «не амнистирован».

– Да, спасибо, товарищ майор! Обнадежили.

– Помни: у него в голове архив Абвера. Шпионская сеть не только Европы, но и Америки.

Фильтрационный лагерь НКВД № 188 расположен в лесу, в 15 километрах от Тамбова и в 5 от станции Рада. Я нахожусь здесь уже целую неделю. Поместили меня в барак вместе с немцами (селили по национальностям). Мои солагерники – военные преступники, приговоренные к 25 годам трудовых лагерей строгого режима. Это бывшие военнослужащие специальных карательных частей, таких, как 2-я танковая дивизия СС «Дас Рейх», 3-я танковая дивизия СС «Мертвая голова» («Тотенкопф»), дивизия «Великая Германия», а также представители спецслужб.

Лагерь интернациональный. В нем до недавнего времени содержались не только немцы, итальянцы, венгры, но и французы, японцы, бельгийцы, люксембуржцы и даже англичане. Сейчас их осталось всего ничего, считанные единицы. Японцев тут всего семь человек. Выглядят они лучше других – свежая форма, как будто только что со склада, воинские знаки отличия и холодное оружие.

Сегодня я купил в лагерном ларьке кильку и бычки в томате, бочковой селедки, плавленых сырков «Дружба». По подсказке удалось раздобыть самогон. К чаю припас мятных пряников, развесных конфет – подушечек с самой разной начинкой и мятных леденцов «Театральные». Будем знакомиться, хотя биографии многих мне известны. Приехавшие одновременно со мной несколько человек из других лагерей это уже сделали. Несмотря на то что я твердо заучил текст своей легенды, по понятным причинам волновался. И даже чувствовал страх. Где-то в горле появился комок, дыхание перехватило. Бр-р-р! Я вспомнил совет, который услышал в разведшколе. Чтобы снять зажим в теле, который мешает здраво мыслить и нормально говорить, полезно дать большую нагрузку мышцам, а затем расслабиться. И я стал напрягать и расслаблять мышцы. Совет оказался как нельзя кстати. Дыхание поначалу было прерывистым, но, сделав пару глубоких вдохов (двойной вдох-выдох) и сказав себе: у меня все получится, я начал свой рассказ.

По легенде родился я в Саксонской Швейцарии, южнее Дрездена, у чешской границы. Вырос в окрестностях Дрездена, ходил в школу, сдал экзамены на право поступления в университет, вступил в гитлеровский союз молодежи, а в конце 44-го пошел добровольцем в армию. Знакомясь с солагерниками и рассказывая о себе, я не забывал о мелких деталях. Нас учили жить в свинарниках, повествовал я, на сеновалах, в окопах – это была хорошая практическая подготовка к фронту. Бывало, все наши вещи выкидывали из окон казармы, и мы в кратчайшее время должны были привести все в порядок. Постоянные ужасные 25-километровые марши с полной выкладкой, ежедневная муштра… Нам говорили, что пот экономит кровь, тяжело в ученье – легко в бою. На фронт я прибыл в начале зимы 44-го в распоряжение коменданта генерал-майора Генриха Ремлингера. Мне предложили участвовать в карательных экспедициях, пообещав повышение в звании и более высокое денежное довольствие. Во время карательных операций мы сожгли несколько сел и деревень, в которых были в основном женщины и дети. В феврале 45-го попали в плен. В 46-м нас судили. Группу офицеров во главе с генералом Ремлингером признали виновными в насилии над гражданским населением и прилюдно казнили на площади в Ленинграде. Мне и еще нескольким офицерам удалось избежать смертной казни. Повешение нам заменили каторжными работами сроком на 25 лет. Я успел побывать во многих лагерях Ленинградской области… Генерал Манфред, слушавший мой рассказ, ни разу меня не перебил. И было непонятно, поверил он мне или ему было глубоко наплевать на обстоятельства моей жизни. Только бывший летчик-ас Эрих Хартман спросил: сожалею ли я, что участвовал в карательных операциях. Я сказал: да. Он кивнул и многозначительно посмотрел на рыжего офицера СС Ганса Рюгена, с которым, я догадался, у них давний спор.

– Я не согласен, – сказал Ганс. – У нас не было альтернативы. Мы просто обязаны были навести порядок у себя в тылу. Вам, летчикам, нас не понять.

– А как же из Библии «Нет ни эллина, ни иудея?»

Ганс пожал плечами: «Это было сказано в другую эпоху. Наши ученые установили, что германская раса обладает исключительными качествами».

Полковник Альберт Арцер перебил его.

– С мирным населением воевать было нельзя, – сказал он. – Это только озлобило людей против нас.

Немцы втянулись в дискуссию. Я аплодировал себе. Мне было легко, как после экзамена. Я даже приосанился. Обо мне забыли. Значит, поверили. Я стал прислушиваться к тому, о чем они говорят.

– В лагерях мы расстреливали не только комиссаров и коммунистов, а всех кого попало, – сказал Ганс. – Евреев расстреливали, потому что еврей и комиссар, по сути дела, одно и то же. Мусульман, поскольку обрезание свидетельствовало о принадлежности к еврейской нации. Людей с высшим образованием – разве недочеловеки имеют образование? Офицеры, которые отказывались с нами сотрудничать, тоже долго не задерживались. В лагере под Александрией я потребовал от пленного капитана данные о советских частях, сдерживавших натиск у Днепра. Он ответил: «Советские офицеры Родиной не торгуют, и ничего я вам не скажу». Разве можно было стерпеть такую наглость?!

– Подобную наглость стерпеть нельзя, – иронично заметил Арцер.

– Вот–вот, – продолжил Ганс. – Перед тем как застрелить, ему на спине вырезали звезду.

– Да, нас тоже привлекали, – сказал Арцер. – Мы стояли в Кривом Роге. Администрация лагеря каждое воскресенье объявляла по местному радио: «Немецкие солдаты! Желающих принять участие в экзекуции русских военнопленных просим прибыть в лагерь к 12:00». Пленных выстраивали, окружали военной охраной с овчарками, и начиналось избиение. Мне, признаться, это не нравилось…

С Арцером у меня сложились добрые отношения с первого дня моего здесь появления. Летом 44-го он был среди тех военнопленных, которые прошли в колонне по Ленинградскому проспекту и улице Горького (сейчас – Тверская), по Садовому кольцу Москвы. Куда его только не заносило за годы плена! Он побывал и на шахтах Донбасса, и в Баку, и в Казахстане. Выучил русский. Любил вставлять в свою речь матерные слова. В Днепродзержинске у него был роман с русской девушкой Валей. В 49-м она родила сына. Альбертом побоялась назвать. Назвала Александром. Показывая мне снимок губастого мальчонки лет пяти, удивительно похожего на него, он доверительно сказал, что в Германию он не вернется. Поедет к Вале.

Разошлись спать. Я долго ворочался, не мог уснуть. Мои новые «товарищи» были непростыми людьми. Взять хотя бы Эриха Хартмана. Он ас люфтваффе. Сбил 352 советских самолета, а всего около 800 (общее количество сбитых самолетов вызывало сомнение у скептиков). Он разработал спецтактику – расстреливал самолеты противника только с максимально близкого расстояния или атаковал из засады. Его сбивали 14 раз, летом 43-го его «мессершмитт» был подбит в очередной раз. Он притворился раненым. Советские солдаты погрузили его в грузовик и повезли в штаб. Улучив момент, Хартман ударил охранника и, спрыгнув с грузовика, оказался в поле, где росли подсолнухи. Стреляли вдогонку, но его не задело. Когда переходил линию фронта, чуть не убил немецкий часовой. Только за август 44-го он сбил почти 80 наших самолетов, 19 из которых за два дня. За это Гитлер лично вручил ему «Рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами». Воевал почти до последнего дня, 8 мая 45-го он сбил свой последний самолет и вместе с подчиненными сдался американцам, но вскоре пленных передали советским войскам.

В первый же день, когда я прибыл в лагерь, он подошел ко мне и предупредил: «Лагерь находится под управлением русской секретной полиции. Ей помогают немецкие предатели. Они называют себя Anfita. При пристальном внимании они оказываются бывшими врачами СС, лидерами гитлерюгенда и тому подобной швалью. Вчера они предали нас, а завтра предадут и новых хозяев. Таких людей нужно отправлять в ад».

Я погрузился в мир, еще недавно неведомый мне. В человеческом стаде плененных волков. Они считают меня своим. Мне удалось их в этом убедить. Но радует ли это меня?

Я вспомнил стихотворение Ильи Эренбурга «Немец».

Она погибла, как играла,

С улыбкой детской на лице,

И только ниточка кораллов

Напоминала о конце.

Подходит ночь. Я вижу немца,

Как молча он ее пытал.

Как он хозяйским полотенцем

Большие руки вытирал.

Глаза стеклянные, пустые

Не выражают ничего.

И кажется, что вся Россия

В ночном дозоре ждет его.

Нет, я не хочу им понравиться. Мне надо показать, что я один из них, но я не овца. Я сам должен решать, что хорошо и что плохо.

Сегодня банный день. Мы строимся в колонну по трое и выходим за ворота лагеря. Под ногами грунтовая дорога с глубокой колеей, прорезанной в рыхлой песчаной почве, из-за чего идти трудно. Генерал Манфред и с ним двое высших чинов едут в маленькой коляске без верха, которую лениво тащит хилая лошаденка. Большие сенокосные поля чередуются с мелким осинником и березняком, закутанным в золотую листву. Сено уже скошено и уложено в стога. Две подводы, набитые доверху фуражом, медленно едут навстречу. На передней телеге сидит бородатый дед в старом рыжем пиджаке, надетом прямо на белую майку, и в туфлях на босую ногу, на другой – две миловидные девки. Когда подводы подъехали ближе, запахло свежим сеном. Я закрыл глаза. Этот запах трав напомнил мне сеновал в моем родном доме. «Иди поцелую, – зовет кто-то из лагерников, потом слышатся еще голоса: – Я тебя хочу обнимать, полюби меня…» Та, что постарше, разрумяненная и в помаде, покрутила пальцем у виска. И обе девушки внезапно разразились смехом. Дед цыкнул, и они умолкли.

Березняки сменил сосновый лес.

У Вебера, идущего рядом со мной, в руке сумка из мешковины, из которой торчат обмотанные бинтом ручки банных веников. Он специалист по веникам. Сам заготавливает, вяжет и сушит. Мытье с веником, говорит он, становится полезным и целительным.

– Далеко идти? – спрашиваю у Вебера. Он прокашливается (простужен), сплевывает и, прочистив горло, говорит:

– Километра три осталось. На станции Рада есть кочегарка. Ее приспособили под баню. Есть помывочная с холодной и горячей водой и даже небольшая теплая парная, мне она будет кстати. – Он снова кашляет и замолкает.

В последнее время немцы говорят мало, много курят и думают о дальнейшей своей судьбе. Пронесся слух: французов, итальянцев и других военнопленных в ближайшие дни отправят на родину, а судьба немцев еще неопределённа. Все ждут встречу Аденауэра с Хрущевым, которая запланирована на октябрь.

Справа показались постройки какого-то лесничества. Во дворе стоит неказистый ЗИС-5, две полуторки и мощный американский «студебекер». Только на таких машинах можно ездить по здешним дорогам.

– У вас были вши? – вдруг спрашивает долговязый немец, идущий справа от меня.

Я не понял вопроса и переспросил.

– Вы кормили вшей на фронте? – повторил он. – Нас они не жалели, они перебегали от солдата к солдату, разносили сыпной тиф и «траншейную лихорадку».

– Нательная вошь! Нам тоже от нее досталось, – сказал я.

– Да, она основная, она доставляла нестерпимые мучения. Кровососы заползали под бинты, выгрызая раны. А если наложен гипс, то извлечь оттуда паразитов не было никакой возможности. Они гнездились там до скончания века.

– Мы дустом выводили, – сказал я.

– Ха… малоэффективное средство. Я познакомился со вшами под Смоленском. В металлическую бочку клали завшивленную одежду и ставили на костер, но со вшами погибало и обмундирование.

Чтобы спастись от сильных морозов, утеплялись чем попало, создавая благоприятную среду для размножения платяной вши. Как-то прислали чудодейственный порошок, по слухам, врач Гитлера изобрел. Никакого вреда он не наносил паразитам, зато имел зловонный запах. Эх, – сказал он задумчиво. – Вернусь домой и напишу книгу о фронтовом паразите.

Он умолк. Впереди показалась крыша вокзала. Когда мы подошли к зданию, из него выходили итальянцы. Они были веселы и смотрели на нас с превосходством. Ко мне подошел Марио Бруно. Уже несколько дней как я связной между ним и его возлюбленной (передаю им любовные записки). В лагере все знали гламурную историю его любви к русской девушке Клаве, жившей возле лагеря в таком же, как и мы, бараке. Воспылавший к ней нежными чувствами Марио пообещал, когда освободится, забрать ее с собой в Италию. Итальянская жена его не дождалась, вышла замуж и наплодила кучу детей.

Марио улыбается во весь рот, обнажая зубы по самые десна, и протягивает левую руку (косит под римлянина-военачальника). Правую он выбрасывает со словами: «Моритури тэ салютант!» (идущие на смерть приветствуют тебя!).

– Это наша последняя баня, – говорит он. – Прощай Россия, привет Италия!

– Поздравляю! – сказал я. – Мы тоже уедем. Есть надежда, что Аденауэр договорится с Хрущевым.

– Вы тоже уедете, – он делает притворно-печальное лицо и продолжает, – в Сибирь, лес валить, дороги строить.

Вот скотина, думаю я про себя.

– Но ты не горюй, – продолжает он. – Там бескрайние просторы, вы же о них мечтали? Леса. Будете ходить за грибами, на рыбалку. Мы вам пришлем вина. У меня есть свой винный заводик. Ты же любишь итальянские вина?

– Я люблю французские, они лучшего качества, – говорю дразня.

– Ладно, не обижайся, – он приобнимает меня. – Когда-нибудь и тебе улыбнется удача. И я уверен: ты заедешь ко мне, чтобы дегустировать мои вина и, само собой разумеется, купить. Я угощу тебя игристым вином Ламбруско урожая 1938 года с тончайшим ароматом и вкусом – любимый напиток врача папы Римского, – его щеки поднимаются выше, а глаза сужаются и заметнее становятся морщинки вокруг них.

Меня зовет Вебер, и я хочу уйти, но Марио не отпускает.

– Загляни сегодня, – загадочно говорит он. – Не пожалеешь.

– Хорошо, зайду, – обещаю я.

В кочегарке сыро. Полы мокрые, и впереди идущий долговязый немец, мечтавший написать книгу о фронтовых паразитах, поскользнулся, идет, прихрамывая и чертыхаясь: «Не мешало бы выставить табличку вроде «осторожно, мокрый пол».

Быстро раздеваемся – и в парилку. Вебер проявляет инициативу и берет банную процедуру в свои руки. Он кладет венички в таз, наполненный горячей водой. Взяв ковш, плескает на камни воду. Она шипит испаряясь.

– Надолго мы запомним русскую баню, – кричит он, захлопывая стальную дверцу печи.

То ли от жары, то ли от удовольствия послышались стоны и кряхтение.

Начинаются банные разговоры о чем попало. Я с жадностью ловлю каждое их слово.

После бани иду к итальянцам. В помещении накурено. Дым стоит коромыслом – куда только смотрит лагерная администрация?! Сквозь дым среди играющих в покер вижу Марио. Я жду, когда закончится игра. Вскоре он поднимается и, кивнув мне, молча идет в сторону кладовки, где берет чемодан, открывает его и достает сверток. Неторопливо разворачивает, и я вижу губную гармошку. Точь-в-точь как ту, что подарил мне когда-то немец.

– Откуда она у тебя?

– Выиграл у одного из ваших офицеров. Он мечтал отыграть ее, да не суждено. Упокоился с миром, – Марио кивнул в сторону окна, где за колючей лагерной проволокой располагался безымянный погост. – Бери. Мне она ни к чему, а тебе пригодится, поможет скрасить лагерную жизнь, – сказал он. Я был обескуражен.

– А как Клавдия? – задал я первый пришедший на ум вопрос. – Ты же обещал увезти ее в Италию.

– Клавдюша! – Его лицо озарила улыбка. – Возьму с собой как трофей, на память о России, – сказал он то ли всерьез, то ли в шутку.

Я поблагодарил его за подарок и хотел было уйти, но он остановил меня.

– Сыграешь с нами? – предложил он. – Сегодня покерная погода. Посмотри, масть идет! – он кивнул в сторону стола, где лежала куча денег.

– Почему бы и нет!

В университете мы играли в покер. Форму нужно поддерживать. К тому же я понимал: нет ничего лучшего для разговорной практики, чем общение с теми, для кого язык является родным. Как только представлялась возможность, я старался погружаться в языковую среду в обычных жизненных ситуациях. Никакое обучение это не заменит.

Мы сели за стол. Марио взял большую алюминиевую кружку и поднес к моему носу.

– Угощайся, – сказал он.

Я ощутил рвотный запах самогона. Пригубив, я вернул кружку, и она пошла по кругу. А я стал наблюдать за игроками. Жиденький, зрелого возраста итальянец, его звали Адольфо, хорошо перетасовав карты, выровнял их, лихо подрезав, и приступил к раздаче четкими, отработанными движениями. Я сидел слева от него, и он начал с меня, а закончил собой. Вел себя излишне небрежно, говорил мало и был очень спокоен. Еще один игрок по имени Винсенте поворачивался то влево, то вправо, чтобы посмотреть, как собираются ходить оппоненты, пересчитывал что-то про себя и ерзал на стуле, передвигаясь или приподнимаясь. Самым спокойным был весельчак Марио. Он одновременно мог играть в карты и рассказывать анекдоты. «Есть чудесный старый итальянский анекдот, – сказал он, – про бедняка, который каждый день молился в церкви перед статуей святого: «Святой угодник! Молю, молю, молю… дай мне выиграть в лотерею!» Святому надоело. Статуя ожила, посмотрела на страдальца и говорит: «Сын мой, пожалуйста, сначала купи себе хотя бы один билет…»

Очевидно, игроки уже не раз слышали этот юмор и никак не среагировали. Я шутку оценил.

Мы уже сыграли две игры, и обе я проиграл. Решил отыграться. Раздавал Марио. Когда нервный Винсенте кинул карту, Марио остановил его.

– Не торопись, – сказал он, отодвигая руку своего нервного товарища. – Помнишь, как мы в 41-м хотели успеть поучаствовать в каком-либо крупном сражении и что из этого вышло?..

Очень спокойный Адольфо в сердцах бросил карту.

– Это не мы хотели повоевать, а Бенито Муссолини, – сказал он. – Хотел поучаствовать в борьбе за передел мира. Дуче понимал: обещание Гитлера превратить Украину в «общую базу продовольственного и военного снабжения» останется пустым звуком, если Италия не станет настаивать на своей доле.

Как немец, я должен был что-то сказать.

– Вы проиграли потому, что не знали русской поговорки: «Нельзя делить шкуру неубитого медведя», – сказал я и, прикупив к трефовой десятке и королю три карты – валета, даму и туза, взвинтил ставку – и в очередной раз сыграл в минус. Мне не везло. Не мой день, пытался успокоить я себя. Но куда мне было до них! Это были профессионалы. Настоящая покерная мафия.

– Не горюй, – сказал Марио, похлопывая меня по плечу, чтобы как-то успокоить. – Если суждено умереть, он умрет. А если суждено выиграть, он выиграет.

Я встал и пошел к себе. Мне не терпелось опробовать губную гармошку.

В бараке было темно. Не было света. Что-то произошло на подстанции. Пока чинили, Арцер времени зря не терял – заправил в лампу керосин, подрезал старый нагар на фитиле, чтобы не коптил, и зажег. Обычно по вечерам обыватели барака вели длинные разговоры про жизнь, про атомную бомбу, которая живо всех интересовала, и НАТО, которое было создано для борьбы с русскими. Но в этот раз все почему-то молчали.

Я разделся, лег на кровать и заиграл на гармошке, но на меня тут же шикнули. Вебер включил маленький приемник «Искра» на батарейках (он принимал только длинные и короткие волны), послышался писк морзянки и монотонный голос диктора, пересказывающий содержание газет, колонку за колонкой. Все ждали новостей о встрече канцлера ФРГ с советским лидером.

Ночью я проснулся от выстрелов. Встал и подошел к окну.

– Не бойся. Это русские охотятся на глухаря, – сказал очень спокойный и немногословный немец, имени которого я не знал, и тут же захрапел. Я вернулся к себе и еще долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам за окном. Больше не стреляли. Зато началось токование глухарей, похожее на заточку косы или на откупоривание бутылки. Я охотился на глухаря и знал: в это время глухарь теряет слух, и надо успеть в короткое мгновение прыгнуть под песню. Поющих самцов было слышно до рассвета. Утром лес заполнился птичьим свистом, и песнь глухаря растворилась в нем.

***

Прошедший дождь со снегом образовал лужи, на которых появился тоненький ледок. Дул холодный северный ветер. Во дворе лагеря стояли три грузовика и одна легковая машина. Мы разместились в них, и колонна тронулась в сторону железнодорожной станции. На привокзальной площади колонна остановилась, и солдаты, одетые в меховые полушубки из овчины, открыли задние откидные борта. Нам всем приказали выходить. Мы послушно прыгали на землю, оглашая шлепками подошв сырой, холодный воздух. Я спрыгнул и, как все, стал приседать и размахивать руками, чтобы размять ноги и согреться. Тусклая серая пелена висела на небе. В воздухе стоял неприятный, тягучий запах сажи. Послышался паровозный гудок. Из легковой машины не спеша вышли трое высших чинов, среди которых был генерал-лейтенант Манфред.

Возле двух железнодорожных деревянных туалетов, похожих на скворечники и выкрашенных в ядовито-зеленый цвет с большими белыми буквами на двери – «М» и «Ж», образовалась живая очередь. Подошел Хартман и, махнув в сторону туалетов, прохрипел простуженным голосом: «Пойдем. Дорога дальняя. Удобств никаких. Сервис отсутствует».

Мы встали в хвосте цепочки. Двое немцев, один низенький, толстенький коротыш, от земли не видать, а другой долговязый брюнет в кургузом ватнике, шагнули за уборную, но щеголеватого вида советский офицер, одетый не по сезону – в легкую шинель и фуражку, громко крикнул: «Назад!.. Ушлепки, – сплюнул и выругался: – Распоясались, потеряли всякий стыд. А еще называют себя культурной нацией».

Я стал наблюдать за происходящим. Немцы послушно вернулись в конец очереди. Стоявший рядом с офицером часовой в ватнике, таких же штанах, заправленных в валенки, и шапке-ушанке засмеялся: «Когда приспичит, о совести можно забыть».

– Вот как надо одеваться, чтобы здесь выжить, – глядя на русских, сказал Хартман.

– Блицкриг подвел! Никто не планировал здесь надолго задерживаться, – сказал я.

Хартман согласно кивнул головой. Русский офицер продолжал командовать:

– Быстрее… быстрее проходите. Сделал свое дело – уступи место соседу…

Тот, что в ватнике, подошел к щеголеватому офицеру:

– Я вот смешной анекдот про немцев услышал. Старшина Петренко рассказал. – Солдат положил руку в рукавице с торчащим одним пальцем на ствол автомата, отчего казалось, что он держит весло. Продолжил: – На обочине дороги работают два немца. Один копает ямы, другой закапывает. Мимо проезжает водитель. Остановился и спрашивает: Что делаете? – Мы высаживаем деревья. Только человек, который вставляет деревья в ямы, сегодня болен.

Они засмеялись.

– А я услышал, как моя соседка под окнами уговаривала своего кота слезть с дерева, – сказал офицер. – Последняя ее фраза убила: – Ну, тогда, б…дь, не ори! Вей гнездо и ложись спать!

Они снова весело засмеялись.

Я невольно улыбнулся.

– Что он сказал? – спросил Хартман.

Я пересказал шутку. Хартман ухмыльнулся:

– Да, русские умеют шутить. Без юмора им нельзя. Климат тяжелый. Не выживешь.

Подошел генерал Манфред. Я поприветствовал его, приложив руки к бедрам. Генерал ответил кивком головы и подошел к Хартману. Они разговорились. Стоявший впереди пожилой немец, увидев генерала, предложил пройти без очереди, но тот благодарно поднял руку и остался стоять на своем месте.

Немцы соблюдают субординация, но ею не всегда пользуются.

– Вы не знаете, куда нас везут? – спросил Хартман.

– Знаю, – ответил Манфред. – На Урал. Поближе к богатой и бескрайней Сибири. Она так нас манила своими природными богатствами, не правда ли?..

Хартман пожал плечами.

Сделав свое дело, немцы возвращались к грузовикам, сбившись, как воробьи в кучу, курили. Отдельно кучковались австрийцы. Они не хотели знаться с немцами, считая, что национал-социализм был навязан им силой. Они – невинные жертвы.

Так ли уж совсем невинны? Фронт был от Норвегии до Северной Африки. Удерживать его только своими силами немцы никак не могли. На их стороне воевали сотни тысяч людей других национальностей. Больше 20 дивизий состояло только из иностранцев. Что их заставило идти? Разве не вера в то, что сражаются за правое дело? А разве все они не были хорошо мотивированы, не старались послужить на благо отечества, не боясь трудностей и опасностей? – мысленно оппонировал я австрийцам.

– Строиться! – зычно крикнул скуластый майор с малиновыми петлицами на серой шинели.

И когда все построились, он скомандовал: «Шагом марш! Раз-два, ать-два, левой!» Сено-солома, передразнил я его про себя.

Колонна пересекла железнодорожную насыпь и направилась к составу поезда с коричневыми вагонами. Там простояли еще три часа и сели в поезд, когда уже смеркалось.

– Настоящий спальный вагон, – сказал Бауэр, усаживаясь на лавку рядом со мной. – Не то что раньше. В 44-м нас погрузили в старые товарные вагоны. На правой стороне вагона были нары, на 40 человек, слева тоже были нары, а в центре вагона – дыра вместо туалета. Тридцать дней везли. Обессиленные, больные, многие умерли в дороге. Начальником нашего поезда был еврей – что от него было ждать?

Подошли Вебер и те двое, что пытались вне очереди прошмыгнуть в туалет. Мимо прошел Эрих Хартман. За ним – генерал Манфред и фон Болен, племянник промышленника Густава Круппа. Они разместились неподалеку.

Вскоре послышался паровозный гудок, потом еще один, донеслось пыхтение локомотива, и поезд медленно тронулся. Я взобрался на верхнюю полку. Лег и закрыл глаза, погружаясь в свои тоскливые мысли. Не осень ли причина моей душевной тоски? В памяти возникли слова Есенина об осени. «Я сегодня влюблен в этот вечер, близок сердцу желтеющий дол, отрок-ветер по самые плечи загонял на березке подол…» Нет, не осень причина моего уныния. И не резкая смена климата. Не похолодание и не прошедший дождь. А поезд, который везет меня на Урал, в котором едут на каторжные работы военные преступники. Что меня с ними объединяет? Только вопрос: они хотят знать, как долго продлится их принудительное заточение, а я – мое добровольное?

Вагон дергается из стороны в сторону. Я лежу, вслушиваясь в перестук колес. Сквозь металлические стоны, скрежет и лязганье вагонных сцепок доносится разговор.

– В сентябре 40-го года пошел добровольцем, – это говорит один из тех, что пытались прошмыгнуть без очереди в туалет. – В Потсдаме мне присвоили звание лейтенант. В СС были свои требования, слабее с точки зрения образования, но жестче в остальном, – рассказывал он. – Меня направили в учебный батальон 3–й танковой дивизии СС «Мертвая голова». К счастью, там было только военное обучение. Мы изучали карабин 98к и МС–34, а здесь были пулеметы МС–42 и штурмовой карабин 44/45, великолепное оружие, с магазином на 36 патронов, с укороченным патроном со стальной гильзой того же калибра, как карабин 98к. Нас учили жить в свинарнике…

– А я отучился на банковского служащего, – говорит его товарищ. Он был простужен и говорил тихо, покашливая. – У меня была гарантия стипендии. Но ушел учиться на штабного офицера, зарекомендовал себя…

Я вспомнил как в 41-м, убегая с мамой из дому, я подобрал затычку, служившую пробкой из-под бутылки с самогоном. Бумагу я расправил. И увидел название газеты «Красная звезда». Столько лет прошло, а я тот текст помню. «У этих кровожадных людоедов, – писалось в ней, – уже давно нет ничего человеческого: хищники, обезумевшие от крови, от стонов порабощенных народов, эти гориллы уничтожают все законы человеческого общения, все то, что создано людьми для общего блага, – культуру, науку, искусство, все материальные ценности. Зачем? Затем, чтобы оправдать право «сильного», право живореза. Гнуснейшая книга Гитлера «Моя борьба» – это объявленный разгул бандитского безумия, это призыв к резне, к истреблению целых народов, к кровавой тризне».

Я среди них, я слушаю их воспоминания.

– Как восприняли известие о капитуляции? – переспросил коротышка. – Были потрясены: в последние недели нам прожужжали все уши рассказами о новом оружии, которое должно поступить на фронт. В доказательство ссылались на бомбежку Лондона ракетами ФАУ-1. Мы поверили, что еще удастся добиться перелома.

Они умолкли.

В этих невыдуманных коротких историях целая жизнь. Я вслушиваюсь, о чем они говорят, в интонацию, в немецкий сленг, которому не научит учебник. Поблизости два пожилых немца играют в шахматы. Один из них менторским тоном изрекает: «Интенсивная интеллектуальная нагрузка в узкой сфере деятельности позволяет быстро наращивать серое вещество в соответствующей зоне коры головного мозга, но ускоряет деградацию серого вещества в других областях по сравнению с людьми, живущими в праздности».

– Это как понимать? – интересуется его оппонент.

– Если будете играть только в шахматы, станете одержимым.

За игрой следит Арцер. Он всегда там, где есть соревновательность. Шахматы, как он понимает, бескомпромиссное состязание умов. Он следит, чтобы игра велась по правилам. Следя за игрой в шахматы, он «украшает» речь хлесткими словечками для особой пикантности. Советует игроку, который боялся одержимости.

– Думай, б…дь, думай, а не рассуждай.

Тот огрызается.

В чем точно я был уверен: пожив среди них, я мог не бояться за свой немецкий.

… Боже, как долго и мучительно тянется время. От многочасового лежания у меня болели бока. Голова переполнена чужими жизненными историями. Я уже знал всех своих попутчиков. Особенно меня злили их слова, которые они часто повторяли: мы солдаты, нам приказали. Но невозможно оправдать миллионы жертв. От Бреста до Волги, от Мурманска до Крыма не осталось живого места. Жалко ли мне их? Я не раз задавал себе этот вопрос. И если не знать, что они натворили на моей земле, то по-человечески жалко. Но это не мы, а они напали на нас, с землей сравняли города, превратили в руины, бомбили санитарные поезда, расстреливали пленных, говорил мой внутренний голос. Перед глазами инвалид, первым вернувшийся на протезах в деревню. И его слова: «Гитлеровцы для нас не люди, нравственные уроды, жестокие изуверы, и поэтому мы должны их ненавидеть». Разве с этим поспоришь? И тогда все становится на свои места. Их настигла справедливая кара. Только одни в аду, а эти в плену.

Я достал губную гармошку. Поднес к губам. И когда полилась «Ах, мой милый Августин», все замолчали, притихли, приуныли. Их загрубевшие души потянулись к свету, музыка вселяла надежду, пусть в мыслях, возвращала их в семью, родную сторонку. Это все, что я мог для них сделать.

Каждые несколько дней поезд останавливался на станции у водонапорной башни для заправки паровоза. И тогда мы выходили размяться, подышать холодным морозным воздухом.

***

В Свердловск поезд прибыл рано утром. Нас погрузили в новенькие бортовые ЗИЛы и отвезли в лагерь.

Лагерь находился на окраине города. Территория его обнесена колючей проволокой. Нас всех отправили под душ и провели дезинсекцию, чтобы не вшивели. Потом распределили по деревянным баракам. Со мной Хартман, Ганс, Бауэр, Вебер, Арцер и стрелок Рихтер. Как самый младший по воинскому званию, он будет отвечать за уборку в помещении и тепло. У генерала Манфреда отдельная каморка, за занавеской.

На следующий день для вновь прибывших была организована экскурсия по лагерю. Начальник антифашистской школы Фридрих Майер, высокий чахоточного вида немец, рассказал, что в лагере есть школа, театральный кружок, своя художественная самодеятельность, мужской хор и даже литературная группа. В школе проводятся занятия – по истории КПСС, европейских рабочих движений, читаются лекции по политэкономии и «Капиталу» Маркса. Коммунист Майер не скрывал, что лагерное подразделение антифашистской школы призвано перевоспитывать пленных бойцов вермахта. «Перековка» удается. Плен принес сильное разочарование в нацистских идеях. И в качестве доказательства привел цифры. Если в 43-м таких было 2 процента, к 49-му 70, а после 50-го почти сто процентов немцев стали антифашистами, сказал он. Вечером он пригласил меня на беседу.

– Вы молоды. У вас есть шанс вернуться на родину, – сказал он.

Я с ним согласился, сказав, что сильно этого хотел бы.

– Вы можете себе помочь, – улыбнулся он.

– Каким образом? – спросил я.

– Надо вступить в лагерную группу антифашистов. Те, кто к нам приходил, получали наряд на работы на кухне или какое-нибудь другое послабление.

– Я подумаю, – сказал я, а сам решил: ни за что! Роль коллаборациониста была мне ни к чему.

Эриху Хартману моя позиция понравилась. Сам он по-прежнему отказывался работать, вел себя дерзко. Он страдал фанаберией через край.

Распорядок дня и порядки здесь были такие же, как в Тамбовском лагере. Офицеры могли трудиться по собственному желанию. Большинство от работ не отказывались, объясняя это тем, что надо чем-то себя занять и так быстрее течет время. К тому же пленные получали зарплату. Рядовые 7 рублей, офицеры 10, полковники 15, а генералы 30. За ударный труд полагалась премия – 50 рублей в месяц. Выдавалось мыло и одежда, пленные получали письма и денежные переводы с родины. Строили Свердловский горсовет и жилой дом на проспекте Ленина. Заготавливали древесину для нужд лагеря. На трофейной пилораме пленные наладили производство мебельных шаблонов для изготовления мебели. Нашлись любители резного творчества, им было разрешено заняться художественной обработкой дерева. Подполковник Ланге оказался отличным резчиком-скульптором, а капитан Шнайдер увлекся художественной обработкой – росписью и декором. Из дерева они изготавливали шахматы, портсигары, шкатулки. На эти изделия можно было выменять у местных жителей продукты и самогон.

Чувствовали мы себя раскованно. Можно было без надзора передвигаться по лагерной зоне, в свободное от работы время играть на гармошке. Местные жители к нам относились гуманно, подкармливали, делились с нами своими скудными припасами. В лагере оказывалась медицинская помощь.

…В октябре пошел обильный снег. Крыши бараков, деревья, поля перекрасились в белый цвет. Когда я пришел к себе в барак, все лежали на кроватях. Капитан Шнайдер учил русский язык, повторяя вслух записанные у него на бумажке русские слова. В руках он держал газету «Правда». Увидев меня, он поднял голову и спросил: «Слышал о встрече Аденауэра с Хрущевым?»

– Все об этом только и говорят, – сказал я.

Кто-то предложил отметить это событие. Лагерное начальство пошло нам навстречу. Мы соорудили стол – и пошло-поехало. На столе кроме картошки и хлеба соления: капуста, огурцы, помидоры, моченые яблоки и самогон, который мы раздобыли у местных баб. Генерал Манфред сказал вступительное слово. «Время поста и покаяния у нас затянулось, все мы ждем чуда, пусть оно придет в нашу жизнь, наши мечты исполнятся. Может, повезет – и мы на Рождество будем дома», – сказал он.

Слова о католическом Рождестве породили воспоминания, как когда-то колядовали, ходили по домам с пением рождественских гимнов, получая в награду съестное и деньги. Наряжались в различные маски, надевали на себя шкуры животных. И если бы я не знал, кто эти люди, то можно подумать, что все они прелестные очаровашки, не пытавшие, не убивавшие никого, не обидевшие в жизни даже мыши.

Потом вспомнили, что у штандартенфюрера Бауэра два дня назад был день рождения, который он проигнорировал. Ему исполнилось 55. Высокого роста, худой, с впалыми щеками, горбатым носом и тонкими губами, он ворчит, что в плену отмечать день рождения не в радость. Он пессимист. И на чем свет начинает ругать войну, Гитлера, который вместо того, чтобы наращивать успех там, где все шло хорошо, почему-то пошел на Восток.

– Зачем понадобилось нападать на СССР, когда под тобой вся Европа? – спросил он, глядя поверх очков на генерала Манфреда.

– Как зачем? – сказал Манфред. – Гитлер считал, что для обеспечения должного уровня процветания не хватало земли. Для решения этой задачи и была развязана Вторая мировая. И план обустройства захваченной территории у него был. Я ознакомлен был с Директивой номер 32 под названием «План Ольденбург». От Вислы до Уральских гор. За выполнение плана отвечал Геринг. Территорию планировалось поделить на 4 инспектората (Ленинград, Москва, Киев, Баку). Крым должен быть полностью очищен от населения и заселен немцами. Восток России стать полем для экспериментов под руководством Альфреда Розенберга. И неважно, что Гитлер его не любил, считая не вполне адекватным. И тем не менее за эксперимент отвечал Розенберг. В конечном итоге территория СССР должна была быть поделена на 7 отдельных государств, которые становились «феодальными придатками» Германии. Эти территории планировалось заселить немцами. Славянам в этом «немецком раю» уготована роль «обслуживающего персонала». Порабощенный народ получал бы только импортную продукцию и был бы от нее полностью зависим. У подчиненных народов следовало поощрять коррупцию: она развращает, ослабляет нацию, и ее легче держать в повиновении.