Читать книгу Сердце Тенебраса. Кровь полумесяца - - Страница 2

Современный Санкт-Петербург. Ноябрь.

Ледяной дождь сеял колючую изморось над Невой, превращая огни дворцов в размытые акварельные пятна. Но в самом сердце города, в отреставрированном особняке на Миллионной улице, царил иной климат – искусственный, парниковый, отрешенный от смены сезонов. Здесь проходил ежегодный «Бал Алого Полумесяца», главное светское событие вампирского сообщества, призванное демонстрировать соблюдение Пакта Теней.

Леон стоял у огромного окна, за которым бушевала настоящая погода, и чувствовал себя экспонатом в этом идеально сохранившемся музее. Его пальцы слегка сжимали хрустальный фужер с «рубиновым нектаром» – синтетическим заменителем крови премиум-класса, подкрашенным и ароматизированным до полной неузнаваемости. На вкус – дорогая пыль с привкусом тщеславия.

Зал сиял. Люстры времен Александра Второго, отреставрированные с безупречной точностью, отражались в паркете, натертом до зеркального блеска. Дамы в платьях от кутюр, стилизованных под кринолины и турнюры, но сшитых из современных умных тканей, мягко шуршали, перемещаясь по залу. Кавалеры в смокингах, безупречные, как манекены, обменивались тихими репликами. Музыка – струнный квартет, игравший переложения современных саундтреков в манере Чайковского – лилась сладким, убаюкивающим ядом. Все было прекрасно, мертво и невыносимо фальшиво.

«Леон».

Голос отца, Кассиуса, прозвучал прямо за его плечом, тихо, но с той неотвратимой силой, что заставляет выпрямляться по стойке «смирно». Леон медленно обернулся.

Кассиус выглядел, как всегда, – воплощением нестареющей власти. Его темно-серый смокинг сидел безукоризненно, в седеющих висках – мудрость, во взгляде – сталь. В его левой руке был такой же фужер, но он, кажется, даже не прикасался к нему губами.

«Ты дистанцируешься, сын. Это заметно. Старейшина Волынский спрашивал, не болен ли ты».

«Я в полном порядке, отец. Просто… устал от декораций».

«Это не декорации, Леон. Это ритуал. Наша стена. Наш щит. Каждый жест, каждое слово здесь – кирпич в укреплении позиций Сангвис. Ноктюрн наблюдает». Кассиус кивнул в сторону группы у рояля. Там, среди аристократов, выделялось несколько фигур. Они были одеты не менее безупречно, но в их манерах, в чуть более свободных позах, в прямых взглядах чувствовалась иная энергия – энергия новых денег, технократии и скрытой угрозы. Эребуса среди них не было, но его люди были тут. «Они мечтают, чтобы мы ослабили хватку. Чтобы мы заигрались в человеческие сантименты. Не дай им повода».

«А что, если наша хватка сама по себе стала проблемой?» – вырвалось у Леона, прежде чем он успел взвесить слова.

Холод в глазах Кассиуса стал абсолютным. «Проблема – это слабость. Забвение долга. Ты – последний прямой наследник нашей линии. В твоих жилах течет кровь основателей. От тебя ждут не философских вопросов, а действий. Найди способ возвысить клан. Используй любые средства, но сохрани то, что есть. Или все это…» Он чуть заметно, но выразительно оглядел зал, «…растворится в их новом, жестоком мире. Как сахар в воде. Подумай об этом».

Он коснулся плеча Леона, жест, который должен был выглядеть отеческим, но ощущался как постановка клейма, и растворился в толпе, оставив после себя морозное молчание.

Леон вздохнул и снова повернулся к окну. Отец был прав. Это была игра, и правила в ней не менялись веками. Он чувствовал себя актером, запертым в спектакле, который идет уже тысячу лет и из которого нет выходов. Вечный холод, вечная маска, вечная война в шелковых перчатках.

И именно в этот момент его настиг Запах.

Он ворвался в сознание не через обоняние, а словно через пролом в самой реальности. Сначала – просто нота в густой смеси духов, воска, пищи и старого дерева. Потом она окрепла, выделилась. Это была не просто сладость. Это была… полнота. Звук самой глубокой тишины после долгого гула. Вкус первого глотка чистой воды после вековой жажды. Тепло живого очага в вечной мерзлоте его существования. В нем была сладость спелой малины и терпкость темного шоколада, но под этим – невероятная, звенящая чистота, свежесть горного воздуха после грозы, смешанная с нежным, пьянящим ароматом ночного жасмина.

Его кровь, всегда спокойная и холодная, словно взорвалась. По венам пробежал не просто голод, а мучительный, сокрушительный зов. Клыки набухли, едва не прорезая десну. Он инстинктивно прикрыл рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как все его существо, все веками натренированные инстинкты охотника кричат одно: «НАЙТИ!»

Это был запах Крови. Но такой, какой он не чувствовал никогда. Он был живым. Он был самой жизнью.

Леон, движимый слепым импульсом, пошел на этот запах, как лунатик. Он прошел через танцующий зал, не замечая взглядов, миновал столовую с ее ледяными изысками, вышел в зимний сад. Здесь было прохладнее, пахло землей, влагой и экзотическими растениями под искусственным светом. И здесь запах стал нестерпимо сильным.

Он свернул за массивную оливу в кадке и увидел ее.

Девушка в простом темно-синем платье и теплом, потертом кардигане. Она стояла на небольшой стремянке, поправляя композицию из белых орхидей и красных ягод на высокой этажерке. Рядом валялась коробка из-под цветов, упаковочная пленка. Она была помощницей флориста, задержавшейся, чтобы доделать работу после официального оформления.

Олеся. Он еще не знал ее имени, но его кровь выла от знания.

Она была… реальной. Незначительной деталью в безупречной картине бала. Прядь каштановых волос выбилась из небрежного пучка и упала на щеку. Она ловким движением заправила ее за ухо, сосредоточенно хмуря брови. На ее пальцах были следы от проволоки и земли. Она что-то напевала себе под нос, простую современную мелодию, и этот тихий, человеческий звук врезался в тишину его мира, как гром.

Леон замер, пожирая ее глазами. Его жажда бушевала, разум затуманился. Он сделал шаг вперед. Всего один. Чтобы приблизиться. Чтобы…

«Ну-ну, что мы здесь имеем? Заблудившаяся овечка?»

Голос прозвучал справа, из арки, ведущей в служебный коридор. Леон резко обернулся, мгновенно вернувшись в настоящее.

В проеме стоял вампир из клана Ноктюрн. Леон узнал его – один из молодых «ястребов», приближенных к Лилит. Его звали, кажется, Глеб. Он был в дорогом, но вызывающе современном костюме, волосы убраны гелем, во взгляде – наглая, хищная любознательность. Его ноздри чуть дрогнули. Он тоже почуял.

«Кажется, кейтеринг прислал не только закуски, но и… главное блюдо, – сказал Глеб, облизывая губы. Он медленно вошел в зимний сад, явно игнорируя Леона, его взгляд был прикован к Олесе. – Не положено слугам задерживаться после сдачи объекта, милочка. Нарушение контракта».

Олеся вздрогнула, обернулась и, увидев двоих мужчин, инстинктивно отступила, наткнувшись на этажерку. Орхидеи дрогнули.

«Я… я почти закончила. Сейчас соберусь и уйду».

«Не торопись, – Глеб улыбнулся, обнажив идеально ровные, и слишком острые клыки. Он сделал шаг к ней. – У нас тут как раз перерыв. Может, покажешь, что еще умеешь, кроме цветочков?»

Леон, до этого момента бывший статуей, встроился между Глебом и стремянкой. Его движение было плавным, без резкости, но неотвратимым, как движение двери сейфа.

«Она права. Работа закончена. Ей пора».

Голос Леона звучал тихо, но с той ледяной, не допускающей возражений интонацией, которую он перенял у отца.

Глеб медленно перевел на него взгляд, смерив с ног до головы. «А, наследник. Прошу прощения, не заметил. Но какое, собственно, дело тебе до обслуги? Сангвис теперь и горничных опекают?»

«Это частная территория, на которой проходит мероприятие, регулируемое Пактом, – отчеканил Леон. Он вспомнил каждую букву свода правил. – Пункт седьмой: «Всяческая деятельность, способная привлечь внимание или причинить вред смертным в зонах проведения официальных церемоний, строжайше запрещена». Ты собираешься его нарушить? На глазах у полусотни свидетелей?»

Он не повышал голос, но каждое слово падало, как увесистый камень. Глеб нахмурился. Ему была не важна девчонка, ему было важно проявить силу, досадить Сангвис. Но открытое нарушение Пакта на их же территории было бы глупостью, за которую Лилит с него бы кожу сняла.

«Я всего лишь выражаю интерес, – процедил он. – Бал такой скучный. Хотел развлечься».

«Развлекайся на танцполе, – холодно парировал Леон. – Или я буду вынужден доложить Совету Старейшин о твоем… чрезмерном интересе».

Слово «Совет» подействовало. Глеб скривил губы в подобие улыбки. «Как скажешь, Кассиусевич. Храни свою… гуманитарную помощь». Он бросил последний жадный взгляд на Олесю, развернулся и исчез в коридоре.

В зимнем саду воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом музыки из зала. Леон почувствовал, как напряжение медленно спадает, но запах, этот божественный, мучительный запах, все еще висел в воздухе, сводя его с ума.

Он обернулся к девушке, стараясь придать лицу нейтральное, даже слегка отстраненное выражение.

«Вам стоит уйти. Через служебный выход, вон там».

Олеся слезла со стремянки, ее глаза были широко раскрыты, в них читались испуг, недоумение и осторожная благодарность. Она быстро стала скидывать инструменты в коробку.

«Спасибо, – выдохнула она, не глядя на него. – Он… он был странный. Вы – охрана?»

Леон кивнул, не в силах вымолвить больше слов. Каждая клетка его тела требовала от него другого. Подойти. Прикоснуться. Укусить. Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

«Да. Охрана. Уходите. Быстро».

Его тон прозвучал резче, чем он планировал. Олеся вздрогнула, схватила коробку и, пробормотав еще одно «спасибо», почти побежала к указанному выходу.

Леон смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась за ней. Затем он прислонился к холодному стеклу витрины, закрыл глаза и сделал глубокий, ненужный ему вдох. В легкие снова ворвался остаточный шлейф ее аромата – жасмин и та самая кровь.

Трепет прошел по его телу. Но это был не только голод.

Впервые за многие-многие годы сквозь вековой лед его бессмертия пробилось что-то иное. Острое, жгучее любопытство. И смутное, забытое чувство, которое он с трудом опознал. Желание не обладать, а… защитить.

Он открыл глаза. В отражении в темном стекле на него смотрело бледное, отчужденное лицо наследника древнего рода. Но внутри что-то сдвинулось. Началось.

Бал вокруг него продолжался, но Леон уже его не слышал. Он слышал только эхо шагов на каменных ступенях и тихий, настойчивый звон в собственной крови, который теперь звучал на две ноты: голод… и вопрос.