Читать книгу Отсчёт - - Страница 2

Крик кассирши, пятнадцатилетней Светки, эхом стоял в подсобке даже через час. Он не звучал ушами, а давил на барабанные перепонки, смешиваясь с запахом дешевого одеколона, маринованных огурцов из банок на полках и чем-то ещё – медным, резким, запахом беды.

Люда лежала на боку, между ящиками с консервами и старой швейной машинкой «Зингер». Лицо её, обычно румяное, властное, было перекошено в сторону, рот приоткрыт, глаза закатились так, что были видны только белки, испещренные лопнувшими сосудами. Одна рука судорожно сжимала полу халата. Доктор Савельев, местный фельдшер, уже отвел взгляд, доставая из чемоданчика тонометр, но не для неё – для себя. Он был бледен.

– Инсульт, – пробормотал он, не глядя на Гордеева. – Обширнейший. Скорая из райцентра будет только через сорок минут. Она уже… её уже не…

Гордеев кивнул. Он не видел необходимости снова проверять пульс. Смерть в комнате была не гостем, а хозяином. Он смотрел не на тело, а на пространство вокруг. На пыльный пол, где не было следов, кроме девичьих копок от каблучков и следов самой Людмилы Петровны. На стол, где лежала открытая тетрадь с учётом долгов – «Иванову – 200 р., Сидоровой – 350…». Рядом – остывшая кружка с чаем, в которой плавала полураспустившаяся заварка.

«Вошедшая женщина… которая на неё похожа».

– Света, – тихо, но чётко сказал Гордеев, обращаясь к девочке, которую усадили на стул в углу и накрыли пледами. Ее трясло. – Свет, посмотри на меня.

Она подняла на него мокрые, безумные глаза.

– Ты видела, как вошла эта… женщина?

– Н-нет… Тётя Люда сама вышла из-за прилавка. Сказала: «О, а ты когда успела?» Г-глядела куда-то… не на меня. Мимо. Потом сказала: «Иди в подсобку, поговорим». И пошла. Я… я подумала, это ее родственница из города. Они же похожи, говорила она.

– Кто говорила?

– Тётя Люда. Не раз говорила: «У меня есть двоюродная сестра, мы как близняшки, только она в городе живёт, учёная». Я… я не видела, кто вошёл. Тётя Люда шла одна. В подсобку… будто с пустотой разговаривала.

Гордеев почувствовал, как по спине снова пробежал тот же холодный мурашек, что и у витрины. С пустотой.

– А слова… «Время вышло»… ты их расслышала?

Девочка закрыла лицо руками и просто закивала, судорожно, как в лихорадке.

Савельев тяжело вздохнул, застегивая чемоданчик.

–Алексей Игоревич, ребёнок в шоке. Её бы домой, к матери. А здесь… что расследовать? У Людмилы Петровны было давление за двести, она три инфаркта на ногах перенесла, всем известно. Смерть, увы, естественная. Трагическое совпадение.

– Совпадение, – без интонации повторил Гордеев. – Как и с Михаилом Семеновичем. У которого тоже было сердце. И который тоже перед смертью видел… кого-то.

– Видел он, не видел… Вдова могла что-то напутать от горя. А тут девочка-подросток, напугалась до истерики, могла услышать что угодно.

Гордеев знал, что доктор прав. С точки зрения протокола и здравого смысла. Но в его груди, там, где когда-то жил следователь, а теперь обитала лишь тупая грызущая боль, шевельнулось что-то острое. Инстинкт. Тот самый, что заставлял оборачиваться в тёмном переулке, не слыша шагов.

– Хорошо, Миша. Забирай Свету, отведи. Я тут еще посижу.

Когда они ушли, и в магазине остался только милицейский патруль у входа да он один в подсобке, Гордеев позволил себе опуститься на пустой ящик из-под «Белорусских» сгущенки. Тишина навалилась, густая, почти осязаемая. Он закрыл глаза.

«Время вышло».

Чьё время? Время жизни? Или время… отсрочки?

Он открыл глаза и вновь посмотрел на лицо Людмилы Петровны. Властная, резкая женщина. Держала весь посёлок в ежовых рукавицах, цены смогла накрутить, сдачу могла недодать, но и помочь могла – продуктами в долг, когда на заводе задерживали зарплату. Жила одна. Муж сбежал давно, дети в городе. Ни врагов, ни, казалось бы, страшных тайн.

Но Гордеев вспомнил разговор утром с Марией Семеновной, вдовой учителя. Та, плача, обмолвилась: «Миша в последнее время стал какой-то… тревожный. Говорил, что его мучает старый грех. Я спрашивала – какой? Он отмалчивался. Сказал только: «Про Катюшку ту, помнишь?» А я не помню какую Катюшку…

Катюшка. В Вереске Кать – десятки. Но в контексте «старого греха» это прозвучало как колокол.

Гордеев встал, подошёл к столу. Тетрадь с долгами. Карандашная смета. И вдруг, под толстой зеленой папкой с накладными, он увидел уголок фотографии. Старой, бумажной, с волнистым краем.

Он осторожно вытащил её. Снимок был сделан лет двадцать назад, не меньше. На нём группа людей на фоне какого-то здания – то ли пионерлагерь, то ли дом отдыха. Молодые, улыбающиеся. Он узнал Людмилу Петровну – полную, румяную, с той же властной улыбкой. Рядом с ней – Михаил Семёнович, худой, с неизменной трубкой в зубах. И ещё несколько лиц, знакомых и не очень. А в центре, обнявшись, стояли две девушки. Одна – та самая «ученая» сестра-близняшка? Они и вправду были похожи. А вторая… Гордеев прищурился. Смугловатое лицо, тёмные глаза, длинная коса. Что-то в ней было знакомое. Где-то он это лицо…

И тут его взгляд упал на обороте. Чьей-то аккуратной рукой были выведены дата: «Июль 1998» и фамилии. Он пробежал список. Людмила Ковалёва (Петрова). Михаил Семёнович Орлов. И далее… «Екатерина В., Анна В.».

В. Волкова. Катя Волкова.

Память ударила, как обухом по темени. Десять лет назад. Тот самый страшный год, когда он еще работал в городе, а в Вереске случилось громкое дело. Пропала, а потом нашли в реке у старой мельницы пятнадцатилетняя Катя Волкова. Утопление. Вердикт – несчастный случай, вероятно, суицид. Но ходили слухи. Очень темные слухи. О том, что девочка стала свидетельницей чего-то. Или кого-то. Расследование вел не он, но дело было на слуху.

Люда и Михаил Семёнович были там, на той фотке. В 1998-м. В том же месте, что и Катя Волкова. Что это было? Лагерь? Сельский слёт учителей?

Гордеев сунул фотографию в карман куртки. Сердце билось неровно, не от страха, а от того щемящего, забытого чувства, которое называется «зацепка». Он вышел из подсобки, кивнул патрульным.

– Никого не пускать, пока не приедет бригада.

На улице уже сгущались сумерки. Фонари на Проспекте Победы зажглись жёлтыми, тусклыми точками. Он застегнул куртку, собираясь идти в участок, чтобы поднять старые архивные папки, если они еще сохранились.

И снова увидел его.

Там, в конце улицы, где тень от старой водонапорной башни ложилась на дорогу черным клином, стояла фигура. Высокая, в такой же куртке. Стояла абсолютно неподвижно, смотря прямо на него. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть лицо, но осанка, манера держать голову, даже то, как руки были засунуты в карманы – всё было до жути, до тошноты знакомо. Это был он сам.

Гордеев замер. Он не сомневался в этом. Это был не двойник в привычном смысле. Это было его отражение, выплеснутое из зеркала прямо в реальность. Мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение: игра света, усталость, галлюцинация на фоне стресса. Но что-то более глубокое, животное, кричало об обратном.

Он сделал шаг вперёд.

Фигура не двинулась с места.

Гордеев ускорил шаг, почти перешёл на рысь.

Тень повернулась и плавно, без спешки, скользнула в боковой переулок, ведущий к старому парку.

Гордеев побежал. Его ботинки гулко стучали по асфальту. Он влетел в переулок, почти слепой в наступающей темноте. Никого. Только ветер гнал по земле охапку сухих листьев. Он пробежал до конца, выскочил на пустырь перед парком. Ни души. Только скелеты голых деревьев и скрип качелей на ржавых цепях.

Он остановился, тяжело дыша. Не от бега – от адреналина, впившегося когтями в горло. Он обернулся. Вереск лежал внизу, в долине, зажигая редкие огоньки. Мирный, спящий. И смертельно больной.

Он медленно достал из кармана фотографию. При свете фонаря на углу лица на снимке казались призрачными, почти зловещими. Люда. Учитель. Катя Волкова. И теперь… он.

Двойник в конце улицы не был угрозой в физическом смысле. Он был сообщением. Знаком. И Гордеев с ужасом начинал понимать язык, на котором это сообщение было написано.

Оно было написано на языке вины.

Он сунул фотографию обратно в карман и медленно, очень медленно, пошёл обратно к участку. Он больше не сомневался. Убийства были связаны. И связаны с тем старым, тёмным делом, которое город старательно забыл. А двойники… они были не убийцами в прямом смысле. Они были предвестниками. Счетоводами. Они приходили и объявляли, что кредит времени, отведенный на забвение, исчерпан.

И теперь они пришли за ним.

В кармане его куртки, рядом с фотографией, ждал свой черед старый, никогда не извлекаемый пистолет Макарова. Он носил его как часть формы, как забытый атрибут прошлой жизни. Впервые за многие годы он почувствовал его холодный вес не как обузу, а как что-то… необходимое.

Но против чего он мог выстрелить? Против собственной тени?

Гордеев вошел в здание участка. Дежурный, молодой Пашка, что-то сказал ему, но он не расслышал. Он прошёл в свой кабинет, запер дверь, сел за стол и включил настольную лампу, отгоняя сгущавшуюся тьму за окном.

На столе лежала незаполненная форма протокола осмотра места происшествия. Он взял ручку, но вместо этого вытащил из ящика чистый лист бумаги и написал вверху: «Волкова, Екатерина. 2008 год. Следствие. Свидетели. Связь с Орловым М.С. и Ковалёвой Л.П.»

Потом ниже, почти неосознанно, он вывел ещё одно слово, обвел его несколько раз в рамочку, пока бумага не начала рваться:

ДВОЙНИК.

А за окном, в непроглядной тьме вересковской ночи, его тень, теперь отделённая и обретшая форму, стояла, прислонившись к стволу старой липы, и смотрела на освещенный квадрат окна кабинета участкового Гордеева. Она ждала. Её время ещё не пришло. Но оно приближалось с каждым тиканьем часов на старой ратуше, с каждым вздохом человека за окном, с каждой новой строчкой в его расследовании.

И она знала – рано или поздно участковый сам откроет ей дверь.