Читать книгу Отсчёт - - Страница 3

Архив Вересковского участка представлял собой не комнату, а диагноз. Это был бывший угольный склад в подвале здания, куда десятилетиями сваливали всё, что казалось ненужным, но выбросить рука не поднималась. Стеллажи, сбитые из грубых досок, грозили обрушиться под тяжестью картонных коробок, заляпанных непонятными пятнами. В воздухе висела стойкая смесь запахов: пыль, прелая бумага, мышиный помет и подвал сыростью. Здесь хранилась не память, а её бледный, заброшенный призрак.

Гордеев стоял посреди этого хаоса с фонариком в руке. Луч света выхватывал из мрака надписи на коробках: «Дела по МВД, 1995-1997», «Хоз. отчёты, 2000-2005», «Акты проверок». Системы не было. Поиск нужного дела грозил занять дни, если не недели.

Но теперь у него была не просто профессиональная обязанность. Теперь у него был личный демон, стоявший за его спиной в тёмном переулке. И фотография в кармане.

Он начал с самого очевидного – с коробок, помеченных 2008-2010 годами. Сдвинул одну – из неё посыпались трупики моли и сухие личинки. Внутри лежали папки с делами о кражах куриц, порче заборов. Ничего о смерти подростка.

Он отбросил коробку в сторону, поднял облако пыли, заставившее его закашляться. «Это безумие, – думал он. – Я роюсь в хламе, пока в городе… что? Пока в городе призраки сводят счёты?»

Мысль звучала абсурдно. Но абсурд был единственным, что оставалось, когда логика и факты упирались в стену «естественных причин».

Он перешёл к следующему стеллажу. И тут его взгляд упал на одинокую папку синего цвета, замурованную между толстыми книгами учета посевных площадей. Она выделялась. На ее корешке не было печатной этикетки, только неровная надпись от руки шариковой ручкой, уже выцветшая: «Волкова Е.С., 2008».

Сердце ёкнуло. Он потянулся, с трудом вытащил папку, чуть не опрокинув на себя кипу каких-то журналов. Папка была тонкой, пугающе лёгкой. Он отнес её к единственному относительно чистому месту – к старому табуретку у входа, сел и открыл.

Первым листом было стандартное заявление о пропаже человека, поданное Анной Волковой, сестрой. Дата – 12 сентября 2008 года. Описание: Екатерина Волкова, 15 лет, рост 165, худощавого телосложения, темные волосы, карие глаза. Последний раз видели вечером 11 сентября возле Дома Культуры. Была одета в джинсы, синюю кофту. Особые приметы – родинка над левой бровью.

Дальше шли протоколы опросов. Скупые, казенные строки.

Свидетель: Орлов М.С., учитель истории. «Катю знал как прилежную ученицу. В тот вечер видел её мельком у библиотеки. Она шла в сторону парка. Выглядела спокойной».

Свидетель: Ковалева Л.П., продавец магазина. «Ничего не видела. Вечером была на складе, считала товар».

Свидетель: Сидоров П.А., тракторист. «Видел, как она разговаривала с каким-то парнем у мельницы. Не местный, машина иномарка. Номер не запомнил, тёмная».

И здесь – первый сбой. Следующая страница была копией рапорта о прекращении поисков по линии «несчастный случай/суицид». Основание: «Наличие личных дневниковых записей несовершеннолетней, указывающих на депрессивное состояние и суицидальные мысли. Отсутствие признаков насильственной смерти. Показания свидетеля Сидорова П.А. признаны недостоверными ввиду его алкогольного опьянения в указанный день».

Дело было закрыто. Быстро. Чисто. Слишком чисто.

Гордеев листал дальше. Фотография места, где нашли тело: старая мельница на окраине, река Вересковка, осенний берег. Фото самой Кати – школьное, улыбающаяся девочка с темными, грустными глазами. Те самые глаза, что смотрели на него с группового снимка 1998 года. Девочка-подросток и ребенок на том фото – одно лицо.

И тут он наткнулся на последний лист, который был просто вложен в папку, не подшит. Это была копия справки из городской психоневрологической больницы. На бланке. Диагноз: «Острая реакция на стресс, галлюцинаторные явления». Пациент: Волкова Анна, сестра погибшей. Дата – октябрь 2008 года. В графе «Примечания» неразборчивым почерком было выведено: «Настаивает на версии убийства. Утверждает, что сестра «увидела чье-то настоящее лицо». Состояние обострено, требует наблюдения».

«Видела чье-то настоящее лицо». Фраза отдалась в голове Гордеева странным эхом. Видела… чье-то лицо. Не то, которое показывали всем. А настоящее.

Как двойник показывает настоящее лицо человека? Он же его точная копия. Или… нет? Может, двойник – это и есть настоящее лицо? То, что скрыто внутри? Тень сущности?

Он закрыл папку, сжал её в руках. Теперь у него были имена, связь и мотив. Смутный, призрачный, но мотив. Катя Волкова что-то увидела или узнала о ком-то из этих людей – об Орлове, о Ковалёвой. Возможно, и о других с той фотографии. Что-то такое, что разрушило бы их «настоящие», приличные лица для всего поселка. И это «что-то» привело к её смерти. Смерти, оформленной как суицид.

А теперь, десять лет спустя, кто-то… или что-то… начало сводить счёты. Не с убийцей – с соучастниками. С теми, кто замолчал, кто отвел глаза, кто подделал бумаги или дал ложные показания.

«Время вышло». Время молчания. Время безнаказанности.

Он поднялся, папка прижата к груди. Пыль кружилась в луче его фонарика, как пепел. Он знал, что теперь ему нужно. Нужно найти Анну Волкову.

Когда он вышел из подвала в коридор, его ждал Пашка, молодой сержант, с круглыми от беспокойства глазами.

– Алексей Игоревич! Вас искали. Звонила… эта… вдова учителя. Мария Семёновна. Говорит, что срочно надо вас видеть. Что-то нашла.

– Нашла? Что?

– Не сказала. Голос, говорит, дрожал. «Скажите Алексею Игоревичу, что я вспомнила. Про Катю. И про его фотографию».

Ледяная игла прошла по позвоночнику Гордеева. Его фотографию. Та, что он нашёл у Людмилы Петровны, была у него в кармане. Но какое отношение он сам имел к тому снимку 1998 года? Никакого. Он тогда даже не служил в Вереске.

Или… имел?

– Хорошо, – хрипло сказал он. – Я к ней. А ты, Паш, сделай мне одну вещь. Подними всю подноготную на Орлова Михаила Семёновича и Ковалёву Людмилу Петровну. Не только официальную. Спроси стариков, кто что помнит про их молодость, про конец девяностых. Особенно – про лето 1998 года. И про какую-то поездку, где они снимались на фоне… не знаю, санатория, лагеря.

Пашка кивнул, но в его глазах читалось недоумение и суеверный страх. Слухи уже ползли по Вереску, как сырость по стенам.

Гордеев вышел на улицу. Ночь была беззвёздной, небо налито густой тушью. Он сел в свой уазик, бросил папку на пассажирское сиденье. Перед тем как завести мотор, он на секунду замер, посмотрев в зеркало заднего вида. Его собственное лицо, изрезанное морщинами усталости и напряжения, смотрело на него. И в этот миг ему показалось – совсем на долю секунды – что отражение не повторило его моргания. Что оно задержалось, застыв с открытыми, слишком внимательными глазами.

Он резко дёрнул головой. Отражение моргнуло. Просто игра света, усталость. Всё.

Он завёл мотор и вырулил на пустынную улицу.

Дом Орловых был на окраине, одноэтажный, рубленый, с резными наличниками, потемневшими от времени. В окне горел свет. Гордеев припарковался, взял с сиденья папку и фотографию, и вышел.

Он ещё не дошёл до калитки, как дверь дома распахнулась, и на пороге возникла Мария Семёновна. Она была без платка, седые волосы взлохмачены, в руках она сжимала какую-то тетрадь в клеёнчатой обложке.

– Алексей Игоревич, – выдохнула она, и её голос звучал так, будто она бежала несколько километров. – Слава Богу. Входите, входите скорее.

В доме пахло ладаном и старой мебелью. Она почти втолкнула его в горницу, усадила за стол.

– Я… я после вашего ухода стала искать, – затараторила она, листая тетрадь дрожащими пальцами. – Всё, что осталось от Миши. Фотографии, письма… И нашла. Вот. – Она протянула ему потрёпанный конверт.

В конверте были фотографии. Не одна, а несколько. Тот же самый снимок, что он нашёл у Людмилы Петровны, но ещё два других. На одном – группа на фоне большого деревянного здания с табличкой «Дом творчества Сосновый Бор». На другом – те же люди, но уже неформально, за столом, с бутылками и закусками. И здесь Гордеев разглядел больше деталей. Среди смеющихся лиц он увидел не только Орлова, Ковалёву и Катю Волкову (девочкой лет десяти), но и ещё троих: сурового мужчину в очках, которого он узнал – бывший глава сельсовета, недавно умерший от инсульта; женщину с ярко-красной помадой – заведующую местным клубом; и… молодого мужчину в милицейской форме образца конца 90-х.

Форма была ему знакома. А лицо…

Гордеев вгляделся. Молодое, гладкое, ещё без морщин усталости вокруг глаз. Но черты… черты были его собственными. Это был он. Алексей Гордеев. Лет на десять моложе.

Он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он никогда не был в «Сосновом Бору». Он не помнил этой фотографии. Он не помнил этого времени.

– Это… это не я, – прошептал он, но голос звучал чужим.

– Это вы, Алексей Игоревич, – тихо, но неумолимо сказала Мария Семёновна. Её глаза были полны не страха, а жалости. – Я сперва тоже не поверила. Но посмотрите на дату на обороте.

Он перевернул фотографию. Тот же почерк. «Август 1998. «Сосновый Бор». На память от коллег из Вереска».

1998 год. Он тогда только-только окончил академию МВД. Его первым местом службы был… да, соседний район. Он мог быть там. На каком-то межрайонном семинаре, слёте молодых специалистов. Но почему он не помнил? И что он делал в компании этих людей? Людей, которые теперь умирали.

– Мария Семёновна… что это за место? «Сосновый Бор»?

– Это был дом отдыха для… ну, для своих. Для учителей, медиков, милиции из нашего и соседних районов. Миша ездил туда почти каждый август. Он… – она опустила глаза, – он любил там отдыхать. Говорил, там можно расслабиться, почувствовать себя человеком, а не учителем.

«Расслабиться». Слово прозвучало зловеще. Гордеев смотрел на своё молодое лицо на фотографии. Оно улыбалось. Оно выглядело… счастливым. Беспечным. Таким, каким он уже давно не был.

– Что там произошло, Мария Семёновна? Что случилось в том августе? И при чём здесь Катя Волкова? Она же на этих фото есть, ребёнком.

Старуха сжала губы в белую ниточку. Слёзы выступили у неё на глазах.

–Я не знаю. Клянусь, не знаю. Миша никогда не говорил. Но после той поездки… он изменился. Стал замкнутым. А про Катю… он сказал тогда странную фразу, когда узнал, что её нашли. Сказал: «Это началось. Оно вернулось». А когда я спросила – что «оно»? Он посмотрел на меня так, будто я призрак, и сказал: «Тень. Наша общая тень».

Тень. Двойник.

Гордеев медленно поднялся. В ушах стоял шум. Он снова был на краю пропасти, но теперь эта пропасть была выстлана не чужими, а его собственными фотографиями. Он был частью этого. Частью чего-то тёмного, что произошло двадцать лет назад в доме отдыха «Сосновый Бор». И теперь эта тень, это «оно», вернулось. И двигалось по списку. От фотографии к фотографии. От прошлого греха – к нынешнему возмездию.

И его имя, его лицо тоже было в этом списке.

– Спасибо, Мария Семёновна, – он взял фотографии. – Я… я должен разобраться.

Он вышел из дома, не слыша её прощальных слов. Ночь поглотила его. Он стоял у своего уазика, глядя на тёмные контуры спящего Вереска.

Теперь он понимал. Двойник, которого он видел, – это не просто мистическая угроза. Это был вестник из его собственного прошлого. Из того августа 1998 года, который его память тщательно стёрла. И Катя Волкова, и все эти смерти… они были звеньями одной цепи. Цепи, которая сейчас смыкалась вокруг его шеи.

Он залез в машину, но не завёл мотор. Он сидел в темноте, сжимая в руках фотографию, где его молодое «я» беззаботно улыбалось в камеру, не подозревая, какой счёт открывается в тот самый момент.

А на заднем сиденье, в кромешной тьме, где не было видно отражений в зеркале, что-то шевельнулось. Или это только показалось.