Читать книгу Запасной пульс - - Страница 2

Всё началось с того, что соседка снизу перестала плакать.

Обычно Вера плакала тихо, по ночам, в промежутке между вторым и третьим часом. Лёжа на диване и глядя в потолок, Артём знал её график точнее своего. Сначала – долгая, тягучая тишина. Потом – сдавленный всхлип, будто тело не выдерживало и ломалось пополам. Потом – монотонный, безнадёжный шепот. Он никогда не разбирал слов. Не надо. Он знал суть. Суть была в том, что полгода назад её сын Игорь пошёл за хлебом и не вернулся. Не погиб. Просто ушёл. Оставил телефон, кошелек, паспорт. Испарился в обычный вторник.

И вот, в прошлую пятницу, тишина.

Артём сначала подумал – уснула. Потом – уехала. Но на следующий день встретил её в лифте. Она везла пакет из «Пятерочки». Улыбалась. Глаза были сухими, спокойными, как два голубых озера после бури. Слишком спокойными.

– Всё хорошо? – спросил он, и язык заплетался от неловкости.

– Замечательно, – ответила она, и её улыбка стала ещё шире, ещё не естественней. – Всё наладилось.

Он кивнул, заперся в своей однушке и сел на пол у входной двери. От неё пахло. Не духами, не бытовой химией. Пахло стерильным кабинетом. Точнее – полным отсутствием запаха. Как будто из воздуха вырезали кусок и заменили его вакуумом.

На следующий день пропал запах кофе из квартиры напротив. Старый профессор Семён Васильевич варил его каждое утро в турке, и густой, горьковатый аромат просачивался через все щели. В семь утра Артем проснулся от тишины. Не просто тишины – от отсутствия ожидания. Его организм, привыкший к кофейному сигналу, забил тревогу. Он выглянул в глазок. Профессор выходил в коридор, чтобы забрать газету. Шёл ровно, спокойно, без своей привычной сутулой задумчивости. Его лицо было гладким, как отполированный камень. На нём не было ни утренней усталости, ни привычной легкой грусти. Не было ничего. Он улыбнулся почтальону той же пластиковой, готовой улыбкой, что и Вера.

Артем отшатнулся от двери.

Третьим исчез звук скрипки. Девочка с пятого этажа, Лиза, репетировала каждый вечер. Она играла идеально, с фальшивыми нотами, но с такой яростной, подростковой тоской, что Артём иногда ставил паузу в сериале и просто слушал. В её музыке жила вся невысказанная боль пятнадцати лет – ссоры с родителями, первая любовь, страх будущего.

Вечером во вторник – тишина. Абсолютная. Он включил на полную громкость телевизор, но звук будто упирался в стеклянную стену и не мог заполнить комнату. Он вышел на лестничную клетку. Из квартиры Лизы доносилась легкая поп-музыка. Веселая, беззаботная, пустая. Как звуковой фон в торговом центре.

Артём понял: что-то не так. Не с людьми. С воздухом. С самой тканью реальности в их доме.

Он работал удалённо, младшим копирайтером в рекламном агентстве. Его мир состоял из текстов про «уникальные ощущения» и «неповторимый вкус», которые он строчил для товаров, которых никогда не видел. Его собственная жизнь была настолько стерильной и предсказуемой, что он сам иногда чувствовал себя героем плохо написанного скрипта. Но эта новая, наступающая стерильность была иной. Она не была скучной. Она была агрессивной. Она выжигала не события, а эмоциональный след от них.

Он начал вести записи. Не в телефоне. В бумажном блокноте с жесткой корочкой, который купил в канцелярском магазине через дорогу. Ему почему-то казалось, что цифровые носители могут быть заражены.

«День 4. Исчез запах бабушкиных пирогов с капустой из 32-й квартиры. Бабушка Надя сегодня ходила в магазин. Шла, не опираясь на палочку. Глаза пустые. Спросила её о здоровье. Ответила: „Всё прекрасно, милок. Зачем болеть, когда можно не болеть?“ Странный ответ. Зачем болеть…»

«День 7. Пропал звук ссор из 11-й квартиры. Молодая пара. Раньше ругались по поводу и без. Теперь – тишина. Видел их вместе вчера. Держатся за руки. Улыбаются. Выглядят как манекены из рекламы счастливой семьи. Стало страшнее, чем когда они орали.»

Он пытался говорить с людьми. Осторожно, намеками.

– Вера, а Игорь-то… не звонил?

– Зачем? – удивилась она. – У него своя жизнь. И у меня своя. Всё на своих местах.

Её голос был ровным, как синтезированный аудио-ответ в колл-центре.

Артём понял: они не забыли факты. Они забыли чувства, привязанные к ним. Боль утраты, горечь разочарования, нервный трепет ожидания – всё это было аккуратно, хирургически изъято, как аппендикс. Осталась чистая, логическая схема: «Был сын. Он ушёл. Это событие. Жизнь продолжается.»

Он назвал это Эмоциональной эрозией. И она расползалась по дому, как плесень по стене в ванной.

А потом она добралась до него.

Проснувшись в одно утро, он не почувствовал тяжести. Обычной, смутной, утренней тяжести существования. Не было того привычного кома тревоги под ложечкой, который будил его даже раньше будильника. Не было раздражения от назойливой рекламы в подъезде. Не было даже легкой ностальгической грусти по запаху кофе профессора.

Было… ничего. Чистый, отполированный вакуум. Он подошёл к зеркалу. Его лицо было спокойным. Гладким. Он попытался наморщить лоб – мышцы слушались, но внутри не возникало привычного ощущения «озабоченности». Он сказал себе: «Ты в опасности». Слова отскакивали от его сознания, как горох от стенки. Он понял их смысл, но не почувствовал страха.

Это и был самый страшный момент – осознать угрозу и не испугаться.

Он схватил свой блокнот, в котором были записи, полные его прежних, уже исчезнувших тревог. Перечитал. Слова были чужими. Как будто их писал другой человек.

И тогда он сделал единственное, что пришло в голову. Он побежал в ванную, открыл шкафчик и вытащил старый флакон одеколона «Шипр». Подарок отца на совершеннолетие. Он ненавидел этот запах. Он был резким, старомодным, дешёвым и напоминал ему об отце – сухом, закрытом человеке, с которым они так и не нашли общий язык. Артём всегда откладывал флакон в дальний угол.

Он с силой дёрнул пульверизатор.

Резкий, терпкий запах ударил в нос, попал в горло, заставил закашляться. И вместе с ним, как удар током, вернулось чувство. Не конкретное воспоминание. Чистая, нефильтрованная досада. Раздражение. Обида на этот запах, на отца, на весь мир, который заставляет помнить то, что хочется забыть.

Слезы выступили на глазах. Не от запаха. От облегчения.

Он нашёл противоядие. Не позитивные эмоции. Неприятные. Резкие, неудобные, колючие. Потому что то, что расползалось по дому, стирает всё подряд – и боль, и радость. Оно стремилось к нейтральному нулю. А против нуля работает только резкий перепад. Любой ценой.

Он начал собирать Арсенал раздражения. Старую, царапают свитер шерсть. Просроченную банку тушёнки с кислым запахом. Записи дурацких телепередач, которые бесили его своей пошлостью. Фотографию бывшей, с которой остались только чувства неловкости и досады. Он намеренно окружал себя этим, дышал этим, заставлял себя злиться, раздражаться, скучать, тосковать.

Он стал носителем живого вируса чувств в стерильном мире.

Соседи начинали избегать его. Его квартира, пропитанная странными запахами и звуками, стала для них дискомфортной зоной. Профессор переставал улыбаться, проходя мимо его двери. Вера старалась не встречаться с ним взглядом в лифте.

А в одну ночь он проснулся от звука. Не в своей квартире. В стене. Глухого, методичного скрежета. Будто что-то большое и тяжёлое двигалось в бетонных перекрытиях между этажами. Скребло, стараясь процедить что-то. Или кого-то.

На следующее утро на двери его квартиры он обнаружил отпечаток. Не человеческой руки. Что-то влажное, бесформенное, оставившее на краске матовый, стерильный след. Место, где краска как бы умерла.

Оно знало о нём. То, что выжигало чувства. Оно чувствовало в нём угрозу – очаг активной, неудобной, живой памяти.

Артём приложил ладонь к холодной стали двери. Его сердце, полное намеренно вызванной тоски по несбывшемуся и злости на несправедливость мира, билось неровно и громко.

Он был запасным пульсом в теле, которое пытались превратить в идеальный, безжизненный манекен. И теперь ему предстояло решить: спрятать этот пульс и медленно задохнуться в чистоте. Или начать навязывать свой грубый, неровный ритм всему дому, рискуя встретиться с тем, что скребётся в стенах.

Он выбрал второе. Он достал колонку, подключил её к телефону и на полную громкость включил ту самую, фальшивую, полную тоски скрипку Лизы. Звук, как живая, яростная инфекция, хлынул в мертвый коридор.

Где-то в лифтовой шахте что-то вздохнуло – долгим, сухим, лишенным всякого смысла звуком.

Игра только начиналась.

Артём стоял в коридоре. Звук скрипки, искажённый дешёвой колонкой, был не музыкой, а оружием. Он бил по идеальной тишине подъезда, как молотком по стеклу. Где-то хлопнула дверь. Не от гнева – от инстинктивного, животного отторжения. Чистота отторгала заразу.

Он не выключал. Он поднял колонку и пошёл вниз по лестнице, оставляя за собой звуковой шлейф. На площадке третьего этажа встретил профессора Семёна Васильевича. Тот замер, прижав газету к груди. Его гладкое, полированное лицо впервые дрогнуло. В уголках глаз заплясали крошечные судороги, будто внутри что-то пыталось вспомнить, как морщиться.

– Выключите, – сказал профессор. Голос был ровным, но в нём появилась трещинка, микроскопическое напряжение. – Это… несанкционированный шум.

– Это Лиза играла, – парировал Артём, не убавляя громкость. – Помните? Фальшивила на второй позиции. У неё не получался vibrato. Вы говорили, что у неё нет таланта. И она плакала потом в лифте.

В глазах профессора промелькнула вспышка. Не воспоминания. Скорее, помрачение. Как у компьютера, в который попал вирус и файлы начали открываться не теми программами. Он молча развернулся и скрылся в своей квартире. Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком изоляции.

Артём спустился на первый этаж, к почтовым ящикам. Воздух здесь был гуще всего – пахло пылью, старой краской и тем самым стерильным вакуумом, который теперь был фоном всего. Он поставил колонку на пол, достал из кармана флакон «Шипра» и щедро пшикнул вокруг. Резкий, агрессивный аромат вступил в химическую войну с безвоздушной чистотой.

Из-за двери квартиры №1 (консьержки, тети Гали, которая всегда ворчала на мусор и улыбалась детям) донёсся звук. Не ворчание. Сухой, отрывистый кашель. Будто что-то застряло в горле, что нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть.

Он действовал. Он был диверсантом в оккупированном городе чувств.

На следующий день в его дверь постучали. Не соседи. Двое в одинаковых серых костюмах, с одинаковыми улыбками, натянутыми, как маски. У них не было бейджей. Только аккуратные портфели из искусственной кожи.

– Артём Сергеевич? – спросил первый. Голос был приятным, модулированным, лишенным регионального акцента. Идеальный голос автоответчика. – Мы из службы психологического благополучия жилого комплекса.

– Впервые слышу о такой, – сказал Артём, блокируя дверь телом.

– Она новая, – улыбнулся второй. Его улыбка была точной копией улыбки первого. – Мы заметили аномальную эмоциональную активность в вашей квартире. Шум, резкие запахи. Это может вызывать дискомфорт у других жильцов, стремящихся к гармоничной среде.

– Дискомфорт – это нормально, – огрызнулся Артём. – Это признак жизни.

– Ошибочное мнение, – парировал первый, не теряя улыбки. – Длительный дискомфорт ведет к стрессу. Стресс – к болезням. Мы предлагаем бесплатную процедуру гармонизации. Однократную. Безболезненную. После неё вы перестанете испытывать необходимость в этих… примитивных раздражителях. И ваши соседи снова будут чувствовать себя комфортно.

Их глаза были пусты. В них не было ни угрозы, ни любопытства. Была только холодная, технологичная уверенность санитара, предлагающего продезинфицировать гнойник.

– Процедура добровольная? – спросил Артём.

– Конечно, – хором ответили оба. – Но статистика показывает, что после беседы с нами 99,8% граждан делают правильный выбор.

Артём посмотрел на их начищенные до зеркального блеска туфли. На них не было ни пылинки. Ни намека на индивидуальность.

– Я подумаю, – сказал он и захлопнул дверь.

Он знал, что они вернутся. Не завтра, так послезавтра. И уже не в костюмах. И уже не с предложением.

Той же ночью скрежет в стенах возобновился. Он стал громче, целенаправленнее. Он двигался по вентиляционной шахте прямо к его квартире. Артём встал, прижал ухо к решётке в ванной. Сквозь шум своего сердца он расслышал не просто скрежет. Присутствие. Что-то огромное, инертное, лишенное формы, но обладающее волей. Волей к чистоте. Оно не злилось. Оно процеживало реальность, отделяя живое, шумное, пахнущее – как мусор.

Он не мог бороться с этим в одиночку. Его «Арсенал раздражения» был лишь личной защитой. Нужно было искать союзников. Живых.

Он вспомнил про Лизу. Девочку со скрипкой. Её музыка была живой, пусть и неумелой. Её тоска была настоящей. Значит, в ней что-то ещё осталось. Что-то, что не до конца выжгли.

На следующий день он дождался, когда её родители (улыбающиеся, спокойные, с пустыми глазами) уедут на работу, и постучал в её дверь.

Она открыла. На ней были наушники, из которых доносился тот самый безликий поп. Её лицо было гладким, но в глазах, прищуренных от яркого света в коридоре, он поймал остаток. След усталости. Легкую тень непонимания.

– Лиза, – сказал он быстро, прежде чем она успела захлопнуть дверь. – Я слышал, как ты играла. Раньше. У тебя… не получался vibrato. Ты плакала из-за этого в лифте.

Она замерла. Рука на двери ослабла. В её взгляде промелькнула та самая помеха, что была у профессора. Сбой в идеальной программе.

– Я… не помню, – выдавила она. Но сказала она это с интонацией вопроса. Не утверждения.

– Вот, – он сунул ей в руку флешку. – Я записывал. Иногда. Когда играла. Там три трека. Послушай. Не через наушники. Через колонки. На полную.

Она смотрела на флешку, как на артефакт с другой планеты.

– Они… не велели, – прошептала она.

– Кто? – настаивал Артем.

– Те… которые приходят, когда больно. Которые делают не больно.

Сердце Артема ёкнуло. Значит, был процесс. Не стихийная эрозия. Процедура.

– Они ошибаются, – сказал он тихо, но чётко. – Боль – это не ошибка. Это… маяк. Он показывает, что ты ещё живая. Послушай. Пожалуйста.

Он ушёл, оставив её стоять в дверях с флешкой в руке и с зарождающейся трещиной в глазах.

Вечером он не услышал поп-музыки. Из её квартиры доносилась тишина. Напряженная, густая. Он сидел у своей двери, прислушиваясь. И тогда, сквозь бетон, пробился звук. Один-единственный, фальшивый, дрожащий звук скрипки. Сорвавшийся, одинокий. Как первый крик новорождённого в стерильном родзале.

А потом – тишина. И через минуту – приглушённые, но настоящие, живые всхлипы.

Она плакала. Она вспомнила боль.

В эту же секунду свет в коридоре мигнул и погас. В темноте из вентиляционной решётки напротив его двери вырвался протяжный, влажный вздох. И запах – уже знакомый запах больничной стерильности, но теперь с примесью чего-то нового. С примесью раздражения.

Оно знало. Оно чувствовало вспышку живой, нестерильной эмоции. И это его… беспокоило.

Артём встал в темноте, зажег фонарик телефона. Луч выхватил из мрака его «Арсенал», разложенный у порога: колючий свитер, банку тушёнки, фотографию. Это было его оружие. Примитивное, уродливое, человеческое.

Он взял в руки банку. Просроченная тушенка. Символ неудачного похода, разочарования, досады. Он прижал её к груди.

Они шли к нему. И «служба психологического благополучия», и то, что скреблось в стенах. Они шли наводить порядок. Стерилизовать очаг заразы.

А он был готов. Он был носителем вируса жизни. Вируса, который назывался памятью. И первый пациент уже был заражен.

Теперь нужно было подготовиться к эпидемии.