Читать книгу Запасной пульс - - Страница 3

Звук скрипки был не музыкой. Это был симптом. Сорвавшийся, фальшивый звук, похожий на хруст ломающейся во льду ветки. А за ним – тишина. Та самая, мертвая тишина, что висела в доме последние недели, но теперь она была иной. Она была сознающей. Она прислушивалась. А потом пришли всхлипы. Не рыдания – не было на это сил. Короткие, прерывистые, будто тело отвыкло от этого процесса и пыталось вспомнить механику страдания.

Артём сидел на полу у своей двери, спиной к холодному металлу, и слушал. Сердце колотилось не от страха, а от странного, щемящего торжества. Он заразил. Вирус памяти проник через барьер безразличия. Один звук – и стерильная оболочка лопнула.

Свет в коридоре замигал и погас. Не аварийное освещение зажглось. Абсолютная тьма, густая, как смоль. Из решётки вентиляции напротив донеслось шипение. Не змеиное, а техническое – звук сжатого воздуха, вырывающегося из клапана. И запах. Запах больничного антисептика смешался с новым оттенком – резким, химическим, как перегар от сгоревшей платы. Запах раздраженной системы.

Оно знало.

Артём встал, не включая свет в квартире. На ощупь, по памяти, прошёл к окну. Улица внизу была залита обычным желтым светом фонарей. Машины проезжали. Всё как всегда. Значит, отключение было локальным. Только их подъезд. Только их этаж. Целенаправленная изоляция очага.

Он вернулся в прихожую, взял со стола самую дешёвую, вонючую сигарету, какую только смог найти утром в ларьке (он не курил, купил специально). Поднес к лицу, вдохнул. Едкий, ядовитый дым ударил в носоглотку, заставил закашляться. Отлично. Дисперсия раздражителя. Нужно было создать насыщенную среду, в которой стерильности было бы нечем дышать.

Потом он взял старый будильник с двумя колокольчиками – немой реликт из детства, который каждое утро терзал его нервы своей дребезжащей трелью. Завёл его и поставил на полку у двери. Стрелки светились в темноте зловещим зеленым светом. Он выставил время на 3:07. Завтра утром, в самый неподходящий момент, эта штука устроит адский переполох. Тактическое оружие непредсказуемости.

Его план был прост: превратить свою квартиру в неприступную крепость дискомфорта. В болото живых, неудобных воспоминаний, куда «санитары» боятся сунуть ногу.

Но одной обороны было мало. Нужно было развивать успех. Лиза плакала. Значит, связь налажена. Нужно было дать ей инструмент. Не просто память, а оружие.

Он сел за ноутбук, отключил Wi-Fi (кто знает, чем дышат эти стены) и запустил простейший аудиоредактор. У него были те самые записи Лизы. Три трека. Он открыл самый ранний. Девочка разучивала что-то классическое, вероятно, Шопена. Фальшивила ужасно. Слышно было, как ссылок дрожит в неуверенных пальцах, как она задерживает дыхание перед сложным пассажем. А потом – глухой стук. Смычок падает на пол. Тишина. И один-единственный, выдавленный сквозь зубы звук: « Чёрт…»

Это было чистое золото. Непереваренная, сырая эмоция. Ярость от собственного несовершенства.

Артём начал работать. Он не стал ничего исправлять, не добавил эффектов. Он сделал кое-что другое. Он выделил этот момент. Усилил падение смычка, сделав его громким, как выстрел. Усилил шёпот «черт», растянул его, наложил слабое эхо. Потом вырезал этот фрагмент – падение, тишина, проклятие – и сделал его лупом. Повторяющийся, навязчивый, гипнотический фрагмент. Двадцать секунд чистого, концентрированного отчаяния и гнева юного существа, застрявшего в неумелом теле.

Он записал этот файл на другую флешку. На этот раз подписал её: « Твоя ярость. Храни. Включай, когда станет слишком тихо.»

Оставаться в квартире было опасно. Система уже реагировала. Он ждал, пока на часах будильника не показало пять утра. Время, когда даже самый стерилизованный мозг находится в наиболее уязвимом, предрассветном состоянии. Он надел самый колючий свитер, сунул флешку и флакон «Шипра» в карман, взял в руки тяжёлый старомодный фонарь (еще один бабушкин наследник) и открыл дверь.

Коридор был погружен в темноту и тишину, но не в ту, прежнюю. Эта тишина была натянутой, как струна. Воздух вибрировал от неслышно напряжения. От двери Лизы пахло… соленой водой. Слезами. Живыми, нестерильными слезами.

Он быстро прошёл к её двери, присел на корточки и просунул флешку в щель под ней. Потом, не вставая, трижды пшикнул «Шипром» на дверную ручку и на коврик. Пусть пахнет. Пусть раздражает.

И тут свет зажегся. Резкий, холодный свет энергосберегающих ламп, заливший все неестественной белизной. И одновременно с ним загудел лифт, поднимаясь с первого этажа.

Они ехали. Быстро.

Артем рванулся не к своей квартире, а в противоположную сторону – к лестничной клетке. Он влетел на площадку, ринулся вниз, но не на этаж ниже, а вверх, на чердачный люк. Старая железная скоба была на месте. Он вскарабкался, с силой отодвинул тяжелую крышку и втянулся в царство пыли, паутины и древних, никому не нужных вещей.

Закрыв за собой люк, он замер, прислушиваясь. Внизу, на его этаже, открылась и закрылась дверь лифта. Послышались шаги. Не два, а больше. Мягкие, но чёткие. Они остановились у двери Лизы. Потом – у его.

Он прижался к горячей трубе отопления, задержав дыхание. В его кармане завибрировал телефон (он забыл его перевести в беззвучный режим). Уведомление. Он осторожно достал его, прикрыв экран ладонью.

Сообщение от неизвестного номера: « Артём Сергеевич. Мы знаем, что вы на чердаке. Процедура гармонизации будет проведена в обязательном порядке. Выходите. Это в ваших интересах.»

Он выключил телефон. Сердце бешено колотилось, но в голове была странная ясность. Они следили. Не камерами (он проверял – в подъезде их не было). Чем-то другим. Воздухом? Вибрациями? Самим пространством, которое стало для них проводником?

Он пополз вглубь чердака, за груду старых матрасов и сломанных стульев. Пыль вставала столбом, щекоча нос. Он чихнул. Звук показался ему невероятно громким в этой гробовой тишине.

И тогда он увидел её. Не Лизу. Другую.

В дальнем углу, у маленького слухового окна, завешенного мешковиной, сидела тётя Галя. Консьержка. Та самая, что всегда ворчала. Она сидела на перевернутом ящике, сгорбившись, и курила. Настоящую, вонючую, дешевую сигарету. Дым вился сизой струйкой, цепляясь за лучик уличного света, пробивавшийся сквозь дыру в ткани. Она курила так, как курят в последний раз – жадно, глубоко затягиваясь, чтобы пепел тлел ярко-красным.

Артем замер. Она подняла на него глаза. И в этих глазах не было ни стерильного спокойствия, ни пустоты. В них была усталая, выжженная тревога. Живая.

– Тебя тоже, значит, допекло, – хрипло сказала она, не вынимая сигарету изо рта. Голос был простуженным, хриплым, человеческим.

– Тётя Галя… вы… – он не нашёл слов.

– Я-то что, – она махнула рукой, стряхивая пепел на пол. – Я старуха. Мне уже всё равно. А они… – она кивнула в сторону люка, – они ко мне с их «процедурой» полгода назад приходили. После того как сын мой, козёл, деньги все пропил и на мою же пенсию сбежал. Говорят: «Мы уберем эту травмирующую ситуацию из вашего эмоционального поля». А я им: «А как же я тогда буду знать, что он козёл?» Не поняли юмора. Сделали укол какой-то. На неделю стало… легко. Как во сне. А потом, – она затянулась так, что сигарета затрещала, – потом я полезла на чердак за старым чемоданом. И нашла эту пачку. «Приму». Сыну покупала, от кашля. И запах… этот дурацкий, лекарственный запах… меня так воротило, так бесило… что аж слезы прошибли. От злости. Вспомнила, как он кашлял, сопливый, и как я ночами не спала. И всё вернулось. Вся моя злость на него. Вся жалость к себе. Вся эта… грязь жизни.

Она посмотрела на него исподлобья.

– А ты что, парень? Чем тебя уколоть хотели?

Артём молча достал из кармана флакон «Шипра» и протянул ей.

Она взяла, брезгливо понюхала, и вдруг… усмехнулась. Жёсткая, некрасивая, живая усмешка.

– О, батянин, да? Ненавистный запах. Классика.

– Они у меня в квартире, – сказал Артём. – И у Лизы, наверное, тоже.

Тётя Галя спокойно докурила, раздавила окурок о подошву тапка и встала.

– У Лизы… это та, что на скрипочке? Хулиганила?

– Да.

Старуха тяжело вздохнула.

– Жалко девчонку. Ну что ж… раз начало положено. Держись, сынок. Они первым делом связь режут. Не давай.

– Какую связь?

– Обычную! – она ткнула пальцем в сторону. – Телефон, свет, воду. Каналицию, может. Чтобы ты в своей вони сидел, как в бочке, и медленно задыхался от собственных воспоминаний, пока не попросишься к ним на чистенькую процедурку. Не давай. Шуми. Вонь пускай. Музыку дури включай. И ищи их провода.

– Чьи?

– Тех, что по стенам ползают! – она уже шла к дальнему углу, отодвигая ржавую батарею. За ней оказался лючок, ведущий в техническую шахту. – Они не призраки. У них своя механика. Трубы, вентиляция, проводка старая. Вот их кровь. Режь её.

Она вытащила из кармана халата старенькие, тупые кусачки.

– На, бери. Я себе еще найду. И слушай старуху: твоя лучшая защита – не спрятаться. Твоя лучшая защита – стать неудобным для системы. Чтобы на тебя одну сил тратить больше, чем на весь подъезд. Тогда они отступят. На время. Пока не привезут что-то посерьезнее.

Внизу, прямо под ними, раздался резкий, механический щелчок, а потом – нарастающий гул, будто включили мощный вентилятор. Воздух на чердаке затрепетал. Пахнуло озоном.

– Вот, начинается, – без эмоций сказала тётя Галя. – Озонаторы включили. Чистят воздух. От твоего «Шипра». Беги уже. И помни, парень: мы не герои. Мы – гвозди в башмаке у этой… штуки. Чем больше нас, тем хромоножке она будет ходить.

Артём взял кусачки. Металл был холодным и увесистым. Он кивнул старухе и полез обратно к люку.

У него теперь был союзник. И оружие. И миссия: не просто выживать, а портить. Портить идеальную, смертоносную чистоту этого дома своим живым, неудобным, вонючим существованием.

Он приоткрыл люк. Внизу, в белом свете ламп, стояли три фигуры в серых комбинезонах с черными, блестящими масками на лицах, похожими на противогазы без шлангов. Они что-то распыляли перед дверью его квартиры. Бесцветный аэрозоль, от которого воздух струился, как над раскаленным асфальтом.

Первый пациент был спасён. Теперь начиналась война.