Читать книгу Стеклянный человек. Православные рассказы - - Страница 5

«История о Мироне, студенте-интроверте, который всю жизнь старался быть незаметным, но однажды оказался перед выбором: сохранить комфортное молчание или защитить святыню, когда его голос предательски дрожит. Рассказ о том, что настоящий подвиг часто совершается людьми, которые больше всего на свете боятся поднять руку.»

Мирон ненавидел семинары. Он ненавидел их тихой, липкой ненавистью человека, для которого любой публичный жест – это восхождение на эшафот. Его стратегией было искусство мимикрии: сесть в середине ряда (не на первой парте, где ты как на ладони, и не на последней, куда лекторы любят посылать проверочные вопросы), слиться с серой спинкой стула, уткнуться в конспект и стать мебелью.

Он был профессиональным трусом. В школе он не заступился за котенка, которого гоняли старшеклассники (просто вызвал полицию по телефону и убежал). В метро он не делал замечаний хамам. Его стихией было «невидимое присутствие». Но полгода назад в этой налаженной системе безопасности произошел сбой. Мирон зашел в храм. Случайно, прячась от дождя, а остался – прячась от бессмысленности.

Теперь под его свитером крупной вязки висел серебряный крестик. Он жег кожу. Не физически, а ментально. Мирону казалось, что этот крестик – как маячок, который вот-вот запищит на весь университет, выдавая чужака.

– Итак, коллеги, переходим к деконструкции мифов, – голос Ореста Валерьевича, профессора культурологии, звучал бархатно и властно. – Религия как психотерапевтический костыль для незрелого сознания.

Орест Валерьевич был кумиром факультета. Блестящий эрудит, циник в модных очках, он умел уничтожать оппонентов одной ироничной улыбкой. Студенты его обожали и боялись. Возражать ему было всё равно что пытаться остановить поезд зубочисткой.

Аудитория 305 была залита холодным люминесцентным светом. Мирон привычно ссутулился, рисуя на полях тетради бессмысленные кубы. Только бы не спросил. Только бы пронесло.

– Рассмотрим понятие «святыни», – профессор прохаживался между рядами, поигрывая лазерной указкой. – Современный человек наделяет сакральным смыслом предметы, не имеющие объективной ценности. Это фетишизм, друзья мои. Чистой воды магическое мышление.

Он подошел к кафедре и взял в руки книгу. Это был альбом древнерусской иконописи, который кто-то из студентов принес для доклада.

– Посмотрите на это, – Орест Валерьевич открыл страницу с репродукцией «Троицы». – Красиво? Безусловно. Но что мы видим по сути? Доски, яичная темпера, олифа. Если я сейчас нарисую здесь смайлик маркером, объективно химический состав доски не изменится. Изменится только ваше восприятие, оскорбленное внушенными установками.

Аудитория хихикнула. Кто-то на задней парте одобрительно хмыкнул.

– Более того, – профессор вошел в раж, чувствуя податливость публики, – вся эта система табу держится исключительно на страхе. Страхе нарушить выдуманный запрет. Вот, например…

Он достал из кармана пиджака маленькую, ламинированную иконку – обычную, бумажную, какие продают в церковных лавках за копейки. Видимо, нашел в какой-то книге или отобрал как реквизит.

– Эту картинку кто-то забыл на подоконнике в столовой. «Спаси и сохрани» написано сзади. Заклинание. Если я сейчас порву её, – он демонстративно взял иконку двумя пальцами за края, – небо не упадет на землю. Молния не ударит в 305-ю аудиторию. Это просто картон и пластик.

В аудитории повисла тишина. Это была не молитвенная тишина, а та, что возникает в цирке перед смертельным номером. Студенты ждали шоу. Они достали телефоны, предвкушая контент для социальных сетей.

У Мирона перехватило дыхание. Сердце застучало где-то в горле, отдаваясь болью в висках. «Сиди, – приказал он себе. – Ты никто. Ты пыль. Если ты встанешь, он тебя размажет. Он высмеет тебя, и ты станешь изгоем до конца бакалавриата. Это всего лишь бумажная иконка, освящение не в материале, а в духе…»

Ум подкидывал теологические оправдания трусости. Но перед глазами стоял Лик. Тот самый, к которому он прикладывался в прошлое воскресенье, когда отец Леонид помазывал его елеем. Если он сейчас промолчит, то как потом подойдет к Чаше?

Руки Мирона затряслись. Это был не трепет героя, это была паническая тряска зайца, загнанного в угол. Он чувствовал, как пот течет по спине.

Профессор сделал легкое движение, натягивая картон. Раздался еле слышный треск ламината.

– Не надо!

Голос был чужим. Высоким, срывающимся, жалким. Мирон даже не сразу понял, что это крикнул он. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край парты, и его колени ходили ходуном.

Все головы, как по команде, повернулись к нему. Тридцать пар глаз. И взгляд Ореста Валерьевича – холодный, изучающий, как у энтомолога, нашедшего жука в неположенном месте.

– Простите, что? – профессор медленно опустил руки, но иконку не выпустил. – Студент… простите, не помню вашу фамилию.

– Белов, – прошептал Мирон. – Мирон Белов.

– Так что «не надо», студент Белов? Не надо демонстрировать свободу от предрассудков?

Мирон чувствовал, как краснеет. Лицо горело, уши пылали. Ему хотелось провалиться на нижний этаж, в подвал, исчезнуть. Он был жалок. Герои в фильмах говорят басом и чеканят фразы. А он блеял.

– Пожалуйста, отдайте мне, – выдавил он. – Это… это не просто картон.

– А что же? – Орест Валерьевич улыбнулся, предвкушая легкую победу. – Объясните нам с научной точки зрения. Где здесь локализуется святость? В молекулах целлюлозы?

Мирон молчал. Он не умел спорить. Он вообще говорить не умел. В голове крутились цитаты святых отцов, но язык одеревенел.

– Я не могу объяснить, – сказал он, и голос его задрожал еще сильнее, выдавая запредельный ужас. – Просто… если вы её порвете, вы порвете что-то во мне. И в себе тоже. Пожалуйста, не делайте этого. Вам ведь не больно, а мне… мне больно.

Это было совсем не то, что следовало сказать. Это было непрофессионально, неакадемично, сентиментально. Это было признание в слабости.

В аудитории кто-то прыснул. Регина, староста группы, закатила глаза.

Орест Валерьевич смотрел на трясущегося студента. Он видел этот страх. Он видел, как дрожат руки Мирона, как тот кусает губы. Профессор был умным человеком. Он понимал: когда трус встает на защиту, это страшнее, чем храбрость смельчака. Потому что смельчак опирается на свою силу, а трус переступает через свою природу.

Профессор мог бы сейчас уничтожить парня одной фразой. Мог бы пошутить про «оскорбленные чувства» и «средневековье». Но что-то в этой искренней, обнаженной беззащитности Мирона остановило его. Это было похоже на то, как если бы воробей встал против бульдозера, растопырив крылышки.

– Хм, – Орест Валерьевич повертел иконку в пальцах. – Аргументация уровня детского сада, Белов. Никакой науки. Чистая эмоция.

Он подошел к столу Мирона. Студент вжался в стул, ожидая удара.

– Но, – профессор положил иконку на край парты Мирона, – в рамках гуманизма мы не можем игнорировать даже иррациональную боль индивидуума. Забирайте ваш фетиш. Садитесь. Два балла за аргументацию, пять баллов за… – он запнулся, подбирая слово, – за наглядность.

Профессор вернулся к кафедре, мгновенно переключившись:

– Итак, продолжим. Фрейд считал…

Мирон не слышал лекцию. Он смотрел на маленькую иконку Спасителя, лежащую перед ним. Его руки все еще дрожали так сильно, что он не мог взять ручку. Сердце колотилось как безумное. Он чувствовал себя раздавленным, униженным, голым.

«Какой позор, – думал он. – Я мямлил. Я чуть не расплакался. Какой я защитник веры? Я посмешище».

Пара закончилась. Студенты с шумом вываливались в коридор. Мирон медленно собирал вещи, стараясь ни на кого не смотреть. Он хотел уйти последним, чтобы не встречаться взглядами с Региной и остальными.

– Эй, Белов

Он вздрогнул. Возле двери стоял Кирилл, высокий парень из параллельной группы, спортсмен, вечно ходивший в фирменной толстовке сборной университета. Тот самый, которого Мирон боялся больше всего, ожидая насмешек.

Кирилл подошел ближе. Мирон напрягся, ожидая тычка или шутки.

– Ты это… – Кирилл замялся, оглядываясь по сторонам, словно собирался передать что-то запрещенное. – Круто ты его. Я бы не смог.

– Что? – Мирон опешил. – Я же опозорился. Я трясся как осиновый лист.

– В том-то и дело, – серьезно сказал Кирилл. – Когда не страшно – это не смелость, это просто дурь или адреналин. А когда ты чуть в обморок не падаешь, но встаешь… Это, брат, другое.

Кирилл сунул руку в карман джинсов и на секунду, всего на мгновение, вытащил потертый кожаный шнурок с простым деревянным крестиком. И тут же спрятал обратно.

– Я тоже ношу. Но я промолчал. Сидел и думал: «Только бы не меня спросил». А ты встал. Спасибо тебе.

Кирилл хлопнул его по плечу – увесисто, но дружелюбно, и быстро ушел, растворяясь в потоке студентов.

Мирон стоял в пустой аудитории. Он взял иконку, бережно протер её рукавом свитера и положил в нагрудный карман, ближе к сердцу. Дрожь в руках прошла. Вместо неё разливалось странное, незнакомое тепло. Тепло, которое не зависит от того, насколько ты силен, красноречив или уверен в себе.

Вечером он пошел к отцу Леониду. Храм был почти пуст, только бабушка, протирающая подсвечники, да пара прихожан. Священник вышел из алтаря, снимая поручи.

– Батюшка, я сегодня опять испугался, – сказал Мирон, глядя в пол. – Там, в университете… Я выступил, но так жалко. Голос дрожал, чуть не плакал. Какой из меня христианин? Трусость одна.

Отец Леонид, грузный, седобородый, с добрыми глазами в сеточке морщин, улыбнулся и положил тяжелую ладонь на плечо юноши:

– Мирон, а ты знаешь, что мироносицы тоже боялись? Они шли ко Гробу «зело рано», в темноте, и страх их был велик. Стража, камень, смерть. Но они шли. Ноги дрожали, а они шли. И апостолы сидели за закрытыми дверями «страха ради иудейска». Сила Божия не в наших железных нервах совершается, а в немощи. Твоя дрожь – это твоя жертва. Ты преодолел гравитацию собственного страха. Это и есть подвиг.

Священник благословил его.

Мирон вышел на улицу. Город шумел, мигали вывески, люди спешили в метро, уткнувшись в экраны смартфонов. Мир был огромным, шумным и часто враждебным. Мирон знал, что завтра он снова будет бояться – экзаменов, грубых взглядов, будущего. Он остался интровертом, он не превратился в супергероя.

Но он сунул руку в карман, нащупал гладкий край маленькой бумажной иконки и улыбнулся. Теперь он знал секрет: дрожащая рука тоже может держать щит веры. И иногда этот щит, удерживаемый из последних сил трусом, оказывается прочнее любой брони.