Читать книгу Стеклянный человек. Православные рассказы - - Страница 7

«История о Семене, человеке, который превратил свою квартиру в крепость от внешнего мира, страшась любых конфликтов и вторжений. В Пасхальную ночь ему предстоит выбор: остаться в благочестивом комфорте или совершить подвиг, переступив через собственный страх ради спасения того, кого он боялся больше всего.»

Семен Игнатьевич жил в режиме энергосбережения души. Его квартира на четырнадцатом этаже современной новостройки напоминала герметичную капсулу космического корабля, дрейфующего в вакууме мегаполиса. Он работал удаленно, продукты заказывал через бесконтактную доставку, а с внешним миром общался исключительно посредством мессенджеров, где у него на аватаре стоял суровый византийский лик, хотя сам Семен вздрагивал от резкого звонка домофона.

Больше всего на свете Семен боялся «немирности». Этим удобным, церковно звучащим словом он прикрывал обыкновенную, липкую человеческую трусость. Он боялся кондукторов, боялся подростков у подъезда, боялся, что его спросят о чем-то на улице. Но главным его кошмаром был сосед справа – Данила.

Данила был воплощением всего, от чего Семен прятался за тройным стеклопакетом. Грузный, бритый наголо, с шеей, плавно переходящей в затылок, и татуировкой в виде колючей проволоки на предплечье. У Данилы был пес по кличке Гром – огромный, слюнявый стаффордшир, который, казалось, улыбался только тогда, когда представлял, как откусывает кому-нибудь ногу. Когда Данила с Громом выходили из лифта, Семен, если случалось ему оказаться рядом, вжимался в стену, превращаясь в штукатурку, и перестaвал дышать.

– Здорово, сосед! – обычно рявкал Данила, и от его баса в подъезде, казалось, мигали датчики движения.

– Д-добрый день, – пищал Семен, судорожно ища ключи дрожащими пальцами.

На Страстной седмице искушения, как известно, усиливаются. Для Семена искушением стал ремонт, который Данила затеял во вторник. Сверло перфоратора вгрызалось не просто в бетон, а прямо в мозг Семена, читающего Псалтирь. Семен терпел. Пойти и попросить тишины? Немыслимо. Лучше мученичество. «Я смиряюсь», – думал он, вставляя беруши. На самом деле он просто боялся, что Данила откроет дверь и посмотрит на него своим тяжелым, свинцовым взглядом.

К Великой Субботе шум прекратился. Наступила тишина, та самая, предпраздничная, звенящая, когда воздух густеет в ожидании Чуда. Семен подготовился основательно. Выгладил рубашку, почистил ботинки, собрал корзинку с куличом и крашеными луковой шелухой яйцами. Он планировал выйти в храм заранее, чтобы встать в темном углу, где его никто не толкнет, и погрузиться в молитву.

В одиннадцать вечера он уже стоял в прихожей, поправляя галстук перед зеркалом. Сердце трепетало от предвкушения праздника. Сейчас он выйдет, сядет в такси (эконом-класс он не заказывал, чтобы не нарваться на разговорчивого водителя) и унесется в сияющий огнями храм.

Вдруг за стеной, в квартире Данилы, раздался грохот. Не звук падающего стула, а тяжелый, глухой удар чего-то массивного об пол. И сразу после – жуткий, тоскливый вой Грома.

Семен замер. Рука с ключом повисла в воздухе. «Это не мое дело, – мелькнула спасительная мысль. – Может, шкаф уронили. Или празднуют уже. Пьют».

Вой повторился. К нему добавился какой-то скрежет, будто кто-то водил ногтями по ламинату. И тишина. Мертвая, пугающая тишина, в которой слышно было только, как гудит холодильник у самого Семена.

– Я опоздаю на Крестный ход, – прошептал Семен вслух, надеясь, что звук собственного голоса вернет его в колею благочестивого эгоизма.

Ноги сами хотели нести его к лифту. Уйти, убежать, скрыться в толпе молящихся, зажечь свечу и забыть. Но внутри, где-то под слоями страха и начитанного богословия, зашевелилась совесть – неудобная, колючая, как рыбья кость в горле.

«А если он умер? – шепнул помысел. – А ты прошел мимо. Какой тогда тебе Христос воскреснет, если ты мертвеца за стеной оставишь?»

Семен вспотел. Это был подвиг, на который он не подписывался. Идти к Даниле? К этому монстру? А если там пьянка? А если Гром без намордника?

Семен сделал шаг к двери. Потом назад. Его колени мелко дрожали – тот самый постыдный тремор, который он ненавидел в себе с детства, со школьных уроков физкультуры. Он перекрестился, но не размашисто, а мелко, как вор, и вышел на лестничную площадку.

Дверь соседа была массивной, черной, с глазком, заклеенным жвачкой. Из-за двери слышалось тяжелое, хриплое дыхание и поскуливание пса.

Семен протянул руку к звонку. Палец не слушался. Наконец, он нажал. Тишина. Никто не открыл. Но хрип стал громче.

– Эй! – крикнул Семен срывающимся фальцетом. – Данила! Вы там живы?

В ответ – удар в дверь изнутри, будто кто-то полз и ударился головой. И лай Грома – не злобный, а панический.

Семен дернул ручку. Заперто. Разумеется. Что делать? Вызывать МЧС? Это долго. Ломать? С его-то комплекцией…

Взгляд упал на коврик. Старый, резиновый коврик с надписью «Welcome», стертой до «We…». Данила, при всей своей брутальности, был человеком безалаберным. Семен однажды видел, как тот, вынося мусор, бросил ключи на тумбочку в тамбуре (у них был общий тамбур на две квартиры, который Семен забыл запереть в панике).

Семен метнулся к тумбочке в общем коридоре. Там, среди рекламных буклетов и пыли, лежала связка ключей с брелоком в виде боксерской перчатки. Данила забыл их, когда выходил курить?

Руки тряслись так, что Семен не мог попасть в скважину. «Господи, помилуй, Господи, помилуй», – бормотал он, и это была самая искренняя молитва в его жизни, искреннее всех вычитанных канонов. Ключ повернулся.

Дверь распахнулась. В нос ударил запах перегара? Нет. Запах ацетона. Резкий, сладковатый химический запах. Семен знал этот запах – у его покойной тетки был диабет.

Данила лежал в прихожей, неестественно подогнув ногу. Его лицо, обычно красное, было землисто-серым, покрытым липким потом. Глаза были открыты, но смотрели в никуда. Гром, увидев чужого, вздыбил шерсть, зарычал, закрывая собой хозяина.

Семен застыл. Перед ним был зверь, готовый разорвать горло, и человек, умирающий от гипогликемической комы (если Семен правильно помнил симптомы).

– Гром, – тихо сказал Семен. Голос дрожал, но странным образом в этом дрожании появилась какая-то новая нота. Не страха, а обреченности. – Гром, нельзя. Свои.

Пес перестал рычать, склонил голову набок. Он чувствовал запах страха, исходящий от этого маленького человека, но еще он чувствовал, что хозяину плохо, а этот маленький не нападает.

Семен сделал шаг вперед, ожидая укуса. Пес отступил, лизнул Данилу в ухо и сел, глядя на Семена с мольбой. Трусость испарилась, вытесненная необходимостью действовать. В голове включился какой-то холодный, четкий алгоритм.

– Скорая! – Семен выхватил телефон. – Адрес… Диабет… Кома… Срочно!

Потом он бросился на кухню. Сахар. Где у этого амбала сахар? На столе – горы грязной посуды, банки из-под протеина, пепельница. Сахарницы нет. Семен открыл шкафчик – пусто. Только гречка и макароны.

Он метнулся в свою квартиру. Дверь нараспашку. Схватил со стола кулич – сладкий, с глазурью. Вернулся. Разломил кулич, раскрошил глазурь в чашку, плеснул теплой воды из чайника, размешал пальцем.

Данила не мог глотать. Семен, перепачкавшись в липкой жиже, приподнял тяжелую, бритую голову соседа. Тот был тяжелым, как каменная статуя. Семен, обливаясь потом, втискивал сладкую кашицу за щеку умирающего, молясь, чтобы тот не задохнулся.

– Давай, брат, давай, глотай, – шептал Семен, забыв, что еще час назад боялся даже тени этого человека. – Христос Воскресе, слышишь? Не время помирать.

Гром сидел рядом и тихо выл, положив тяжелую лапу на колено Семена. Семен даже не заметил, как начал гладить пса по мощной холке.

Врачи приехали через двадцать минут. Самые долгие двадцать минут в жизни Семена, в течение которых он сидел на грязном полу, держа голову соседа на своих отглаженных праздничных брюках.

– Гипогликемия, – констатировал фельдшер, ставя капельницу. – Успели. Еще бы полчаса – и отек мозга. Вы родственник?

– Сосед, – сказал Семен.

– Поедете? Он пока не в себе, документы нужны, то-се.

Семен посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Крестный ход уже выстраивается. Хор уже поет стихиру «Воскресение Твое, Христе Спасе». Если он поедет, он пропустит всё. Пасхальную утреню, литургию, разговение с прихожанами.

– Поеду, – сказал он. – Только собаку закрою.

Он нашел поводок, отвел послушного Грома на кухню, налил ему воды. Пес посмотрел на него умными, янтарными глазами и вильнул хвостом – коротко, как бы отдавая честь.

В приемном покое городской больницы было людно и непразднично. Пахло хлоркой и страданиями. Где-то кричал пьяный, плакала женщина. Семен сидел на пластиковом стуле, в мятой рубашке с пятнами сладкой глазури, сжимая в руках пакет с документами Данилы, которые нашел в куртке.

Полночь наступила незаметно. Где-то там, в городе, звонили колокола, взлетали в небо фейерверки, люди обнимались и троекратно целовались. А здесь, под мигающей лампой дневного света, было тихо и серо.

– Семен? – раздался тихий голос.

Семен поднял голову. К нему подошел высокий священник в епитрахили, наброшенной поверх больничного халата. Это был отец Порфирий, больничный капеллан, которого Семен видел пару раз в епархиальных новостях.

– Христос Воскресе! – улыбнулся священник. У него были добрые, усталые глаза.

– Воистину Воскресе, отче, – пробормотал Семен, пытаясь встать и спрятать грязные пятна на одежде. – Я тут… с соседом. Не попал на службу.

Отец Порфирий посмотрел на пятна, на дрожащие руки Семена, на его измученное лицо.

– А вы думаете, служба только там, где позолота? – тихо спросил он. – Литургия – это «общее дело». Вы свое дело сегодня сделали. Самое главное.

В этот момент дверь смотровой открылась. Вывезли каталку. Данила был бледен, но уже в сознании. Он вращал глазами, пытаясь понять, где находится.

– Даня! – Семен вскочил. Страх исчез. Осталась только радость – простая, человеческая радость от того, что живой.

Данила сфокусировал взгляд на соседе. Узнал. Его губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули в подобии ухмылки.

– Сосед… – прохрипел он. – Ты, что ли?

– Я, Данила, я. Все хорошо. Врачи сказали, жить будешь.

– Гром… – вспомнил Данила.

– Кормлен, напоен, дома ждет. Я ключи у себя оставил.

Данила закрыл глаза, и по его грубой, небритой щеке скатилась слеза. Он нашарил руку Семена – ту самую, дрожащую руку «офисного планктона» – и сжал её своей широкой, татуированной ладонью.

– Спасибо, брат, – выдохнул он.

Семен стоял в больничном коридоре, держа за руку спасенного им человека. Он пропустил самую красивую службу в году. Он не слышал торжественного пения хора. Но в его сердце, которое всю жизнь дрожало от страха, вдруг зазвучал такой мощный, такой победный колокольный звон, какого он не слышал ни в одном соборе. Он понял, что его личная Пасха совершилась именно здесь, среди кафеля и запаха лекарств, у каталки соседа-уголовника.

Под утро он возвращался домой. Город был умыт рассветом, чист и тих. Семен шел пешком, вдыхая прохладный воздух. Он знал, что придет домой, выгуляет страшного пса Грома, а потом сварит крепкий кофе и будет ждать, когда можно будет навестить Данилу.

Он больше не боялся. Ни кондукторов, ни подростков, ни стука в дверь. Потому что тот, кто однажды переступил через стену собственного страха ради другого, уже никогда не вернется обратно в свою скорлупу. Смерти больше не было, был только свет, заливающий улицы, и бесконечная, торжествующая Жизнь.