Читать книгу Молчание гор. Повесть и рассказы - - Страница 4

Горы никогда не забудут, они молчаливо столетиями будут оплакивать самые черные дни нашего народа. Сердце никогда не предаст память об умерших от холода и голода, брошенных в далеких бескрайних степях Казахстана детей, женщин и стариков, и не затянутся те глубокие зияющие раны, нанесенные людям в те страшные дни выселения. Ушедшие никогда не вернутся, но их души будут тосковать по родине даже после смерти.

Каждый год 23 февраля я закрываю глаза и мысленно пытаюсь пройтись по тонкой нити прошлого, как по тонкому лезвию, в далекий 1944 год, когда были высланы чеченцы и ингуши, делаю ничтожные попытки прочувствовать все те ужасные события, которые произошли с нашим народом: что на самом деле пережили люди, которым дали около десяти минут на сбор имущества, накопленного десятилетиями? Когда вам сказали брать только самое ценное, но что может быть ценнее человеческой жизни и родины?

Ведь человек не может жить без родины так же, как не может жить без сердца, ссылка равнозначна смерти. И каждый высланный чеченец или ингуш до конца своих дней будет носить в своем сердце то большое кладбище, где были похоронены все те, кого он любил.

23 февраля 1944 года народ был обречен на долгие годы смертельной разлуки с родиной, людей погрузили в вагоны и депортировали в незнакомые

бескрайние степи. Они умирали от холода, голода и тяжелых болезней. Целая нация в одночасье лишилась всего: родных и близких, жилья и имущества, бесценных архивов и реликвий.

Несмотря на то, что тысячи чеченцев и ингушей были защитниками нашей страны, такую страшную цену они заплатили за бесстрашие, отвагу и преданность родине.

На рассказах о выселении было воспитано целое поколение, в том числе и наше, бабушки и дедушки со слезами на глазах, задыхаясь от боли каждого прожитого момента, делились своими воспоминаниями. Вероятно, мы никогда не смогли бы по-настоящему прочувствовать ту боль, если бы сами не примерили на себе огненные доспехи войны, на которых выжжена живая память, обжигающая душу пламенем бесконечных потерь. И сколько бы раз ни пересказывались события тех страшных дней, каждая история, разрывая душу на мелкие куски, выворачивает ее наизнанку:

«Когда нас выселяли, мне было всего девять лет, но за всю свою жизнь я ни на секунду не забывала ужасные дни депортации нашего народа. Долгие годы мне снились кошмары, крики детей и женщин, тихие слезы мужчин. Запах вагонов преследует меня по сей день, запах трупов, которые несчастные люди прятали в укромных местах, чтобы их не выбросили конвоиры в заснеженные степи, что практически никому не удавалось.

Я помню старика с белой бородой, как он вышел по необходимости на очередной станции, и поезд тронулся. Старик не успел подняться в вагон. Помню, как он кричал, чтобы мы не уезжали без него, бежал за поездом, но снег мешал ему ускорить шаг, он спотыкался, падал, поднимался и вновь бежал за вагоном в надежде успеть, махал нам руками, помню, как в его глазах застыла безысходность. Затем его обессиленный силуэт становился все меньше и меньше и, наконец, растворился в холодной заснеженной февральской дымке.

Прошло много лет, но старик иногда снится мне, машет рукой и просит остановить поезд, помочь подняться в вагон, но у меня ничего не выходит, и я просыпаюсь в слезах.

Я помню маленького двухмесячного Мухаммада, который был с нами в вагоне с матерью. Он умер от холода и голода на вторые сутки после выселения, и мать еще несколько дней держала его маленькое тельце на руках, как живого, чтобы довезти до неизвестного места назначения и похоронить, прочитав молитву. Не довезла. Пришли конвоиры и выбросили его в снег на

очередной станции так же, как и многих других. В те черные дни люди умирали целыми семьями.

Я помню плач молодой женщины из соседнего вагона, который с каждым днем становился все тише и тише. Через некоторое время и вовсе стих. Сердце матери не выдержало разлуки с ребенком, оставленным в детской колыбели, не дали время даже на то, чтобы она смогла взять своего ребенка на руки. Печаль по своему ребенку поглотила измученную душу женщины, и ее сердце остановилось навсегда.

Несмотря на то, что прошло много лет, достаточно тяжело об этом говорить, слова застревают комом в горле, не желая превращаться в звуки. Эти дни словно ужасные мгновения, затерянные во времени в паутине прошлого.

Но все же мне становится легче, когда делюсь воспоминаниями, и моя бесконечная боль немного притихает. Я пытаюсь представить своих родителей, братьев и сестер живыми и здоровыми, их улыбки и смех, теплые объятия, добрые и искренние слова, ведь человек – это не только семь букв, он соткан из сотен мыслей, чувств и череды бесценных воспоминаний. И наша жизнь состоит из слез горечи и радости, которые со временем высыхают, оставляя после себя только воспоминания.

В далеком 1944 году мой отец был на фронте, защищал нашу родину. В то время к нам подселили молодых солдат под предлогом ознакомления с местностью, и мама выделила им отдельный домик у нас во дворе, там было две комнаты.

Она кормила их, отдавая последнее, что у нас было, жалела, приговаривая, что они совсем еще молодые и им надо хорошо питаться, они ведь на чужбине, мы должны позаботиться о них, это наш долг.

Помню, как за несколько дней до выселения один из солдат, Евгений, который называл мою маму «мамой», предупредил ее о том, что нас скоро выселяют. Когда мама очередной раз готовила им обед, он постучался в дверь, и она вышла на крыльцо. Затем Евгений тихо ей что-то сказал, отводя глаза в сторону и боясь, что кто-то услышит его. Несмотря на свой возраст, я немного знала русский язык и понимала, что он говорил. Стоя за дверью, я услышала разговор, который запомнился мне на всю жизнь.

– Мама, ты знаешь, как я к тебе хорошо отношусь. Ты для нас ничего не жалеешь, отдаешь последний кусок хлеба. Я должен тебе кое-что сказать, но, если ты выдашь меня, нам всем не поздоровится. Никому не говори, пожалуйста, – нервничая, сказал дядя Женя. Мы его так называли, он был молоденьким девятнадцатилетним парнем, хотя и казался нам, детям, достаточно взрослым.

– Что случилось?! – удивленно повернувшись к нему, ответила мама.

– Вас завтра выселяют, – шепотом произнес дядя Женя.

– Как выселяют? За что? – со слезами на глазах ответила мама.

– Пожалуйста, не спрашивай. Я ничего не знаю. Нас подселили заранее, чтобы мы освоились здесь и готовили вас к долгой дороге, – ответил дядя Женя, отводя в сторону мокрые от слез глаза.

– Но мы ведь защищаем родину? Мой муж и единственный брат на фронте, они рискуют собственными жизнями ради нашего будущего, – ответила мама, пытаясь подавить в себе вселенское горе от услышанного.

– Мама, если бы только я это решал, мне запрещено говорить об этом, прости меня, если сможешь. Если я уйду на фронт и погибну, хочу, чтобы моя совесть была чиста, – промолвил тихо дядя Женя.

– Что же нам делать?! Дети еще совсем маленькие, куда нас отвезут? – задыхаясь, ответила мама.

– Вы поедете туда, где очень холодно. Я помогу тебе собрать необходимые вещи… хотелось бы отблагодарить тебя за твою доброту и заботу, – сказал дядя Женя.

– Сынок, неужели это правда? Как же нам быть? – все еще не осознавая всего предстоящего ужаса, ответила мама.

– Мама, все будет хорошо, ты ведь всегда говоришь, что все в руках Всевышнего, и нас этому учила, – сказал дядя Женя и быстро ушел.

– Да хранит тебя Всевышний, – крикнула мама ему вслед и схватилась за голову.

В этот момент я убежала в другую комнату и спряталась под кроватью, испугавшись, что дядя Женя узнает, что я все слышала. Затем в комнату зашла мама, медленно опустилась на железную кровать и горько заплакала. Я тихонько вылезла из-под кровати, села рядом с ней и крепко обняла ее. Мама поняла, что я все слышала, и сказала:

– Селима, все будет хорошо, не переживай.

– Мама, но куда мы поедем? Это же наш дом.

– Не знаю. Дочка, если в дороге со мной что-то случится, будь сильной и береги своих братьев и сестер.

– Мама, но как же так…

– Выслушай меня до конца.

– Как мы оставим дом и уедем отсюда? Может быть, это какая-то ошибка?

– Селима, я бы очень хотела верить, что это неправда.

– А как же папа и дядя? Они вернутся с фронта, а нас здесь не будет.

– Ты не переживай, они найдут нас, где бы мы ни были. Понимаешь?

– Я не хочу уезжать, я хочу жить у себя дома.

– Послушай меня, Кавказ будет всегда в нашем сердце! Всевышний везде с нами, куда бы нас ни отвезли, и с нами наша безграничная вера! Ты должна всегда это помнить!

– Да, мама. Хорошо.

– Помни, что мы родом из Чечни, мы чеченцы, тайпа Дишни, чтите свои обычаи и традиции, не предавайте себя и своих предков, знайте, кто вы и откуда! Относитесь с уважением к людям, какой бы они ни были национальности, это завет Всевышнего! Не копите в сердце ненависть и злобу, распространяйте лишь добро и взаимоуважение! И тогда вы станете достойными людьми! Достойными своих предков и отцов, достойными своей родины, Кавказа!

– Хорошо, мама. Я буду это помнить, я не подведу.

– Селима, ты всегда была умной девочкой, главное, береги своих братьев и сестер! Будьте опорой и крепостью друг для друга, которую никто не сможет сломать.

– Мамочка, я все поняла, не переживай! Я все сделаю, как ты сказала.

– И мы обязательно вернемся домой!

Затем мама крепко обняла меня, и я заплакала.

Тем временем мы видели из окна, как дядя Женя на заднем дворе собирает для нас в мешок кукурузную муку, немного вяленого мяса, теплое одеяло и фуфайку. После того, как все было готово, он подошел к окну и сказал:

– Мама, я сделал все, что мог. Собрал для вас в дорогу кое-что из еды и одежды. Пожалуйста, прости меня. Я вернусь на рассвете за вами. Заранее одень детей в теплую одежду. Это может вас спасти от холода в дороге.

– Хорошо, спасибо! – ответила мама, и дядя Женя ушел.

В семье нас было четверо, я самая старшая, затем Арби, ему было семь лет, Хутмат было

четыре года и Харону два года. Эта ночь была самой длинной на моей памяти, мы собрали все самое необходимое, приготовили детские теплые вещи, затем мама молилась и крутила четки до рассвета, взывая к Всевышнему с мольбой о помощи.

На рассвете к нам во двор забежала соседка Забу с заплаканными красными глазами. Увидев ее через окно, мама быстро завела ее в дом. Забу, вытирая слезы, сказала:

– Асма, ты слышала, что нас выселяют?

– Откуда ты узнала?

– Ко мне вчера приходила медсестра Полина, она живет у нас, сказала готовиться. Но она не знает, когда это случится.

– Да. Это правда. Я сама узнала ночью.

– Так, значит, это правда. Когда?

– Сегодня.

– Всевышний, помоги нам.

– Забу, послушай меня внимательно, быстро возвращайся домой, сейчас же одень потеплее мальчика и приготовь побольше еды в дорогу.

– Надо взять себя в руки, и это переживем.

– Забу, беги домой. Мало времени.

– Асма, только будь с нами рядом, ради Всевышнего. У меня только один сыночек маленький, ему ведь только два месяца, Мухаммад мой, а муж на фронте.

– Я буду рядом, выходи сейчас через сад, чтобы тебя не видели со двора, если вдруг кто придет.

Только Забу вышла из дома, как постучали в дверь. Мамы вышла на крыльцо и увидела солдат, среди которых был дядя Женя.

– Собирайтесь, вас выселяют. Даю вам ровно десять минут на сборы, – сухо сказал один из них.

Мама молча зашла в дом, разбудила детей, мы оделись, и затем наступил судный день для всего народа, «къемат-де»1. Людям разрешили взять только самое необходимое, в домах царила паника, на улице были слышны крики женщин и плач младенцев. Всех погрузили в грузовики и отправили на вокзал. Никто не знал, куда нас везут.

Женщины плакали, а мужчины еле сдерживали слезы. Затем один из них крикнул, пытаясь всех успокоить:

– Все по воле Всемогущего, и куда бы нас ни отвезли, с нами будет Всевышний! Мы должны покориться Его воле и с достоинством принять свою судьбу! Никогда не показывайте своих слез!

После этих слов люди немного притихли.

Доехав до вокзала за несколько часов, всех погрузили в вагоны, в каждом из которых было по несколько семей. Люди с высохшими слезами на глазах и разбитыми вдребезги сердцами, но не сломленные духом попрощались с родиной на долгих и мучительных тринадцать лет, а кто и вовсе навсегда.

Не оставили даже тех, кто сражался за родину, их демобилизовали и отправили в ссылку. Родины лишили всех без исключения.

Помню, что в вагонах не было никаких условий, люди умирали в дороге на каждой станции от голода, холода и тифа. Их трупы оставляли прямо на снегу без возможности захоронения.

В нашем вагоне в основном были дети. Маленький Мухаммад, его белоснежные ручки до сих пор у меня перед глазами, и тот страшный момент, когда конвоир отбирает у матери его бездыханное маленькое тельце, укутанное в одеяло, и выбрасывает в белый снег на очередной станции. После этого Забу обезумела от горя и долгое время была без сознания, она бредила, звала своего мальчика и мужа, на следующий день ее тоже не стало. Мама пыталась укрыть ее тело от солдат, не получилось.

На протяжении всего адского пути мы боялись даже словом обмолвиться, боялись, что и нас выбросят в снег, как Забу и Мухаммада. Ведь самым страшным был момент, когда вагоны останавливались, и мы понимали, что будут выбрасывать тела умерших, они не будут преданы земле и останутся забытыми в холодных бескрайних степях. Но нам невероятно повезло, никто из нашей семьи не умер, и мы ни живые, ни мертвые доехали до неизвестного места назначения.

Помню, как в первых числах марта вагон остановился и нас высадили в пустой местности на снегу. Было очень холодно. Затем, посадив на сани, отвезли в неизвестном направлении. Никто не знал, куда мы направляемся и где будем жить. У меня на руках был Харон, он не плакал, только лишь один раз тихо прошептал «хи»2, хотел пить.

Его маленькие ручки были холодными, как льдинки, а красные щечки говорили о том, что он еще жив. Взяв немного снега в руки, мама растопила его и протерла лицо и губы Харона. Он был все так же спокоен, и я лишь изредка проверяла его дыхание. Затем, потрогав его лоб, я почувствовала, что у него сильный жар. Испугавшись, я ничего не сказала маме, чтобы не расстраивать ее.

Помню, как позади нас было очень много трупов, белый снег окутывал их своей белоснежной пеленой, как будто хотел спасти в своих объятиях от земного ада.

Через некоторое время нас высадили на пустыре, и издалека виднелась маленькая изба, но от холода и голода мы не могли сдвинуться с места.

Арби и Хутмат крепко обняли меня с обеих сторон, пытаясь хоть как-то согреться. Харон все так же молчал, и, когда я посмотрела на него, поняла, что у него пропал румянец и глаза его были закрыты. Холодный, пронизывающий ветер трепал нас и сбивал с ног, как будто пытался разорвать на части и без того полуживых детей. В моей детской голове перемешались крики матерей, плач маленьких детей, и я не понимала, почему мы здесь, наяву ли все или во сне.

– Селима, вон там виднеется изба и нам надо дойти до нее, – с трудом выговорила мама.

– Мама, Харон посинел, у нег закрыты глаза.

– Дай-ка его мне.

Затем мама взяла на руки Харона и громко закричала:

– Харон, проснись! Проснись, родной! Мы выжили! Мы доехали! Ты должен открыть глаза! Я обещала отцу, что буду беречь вас даже от самой себя! Проснись!

Слезы, не успев покатиться по ее лицу, превращались в маленькие холодные льдинки, у нас не было сил даже плакать, мы обняли маму и так простояли на морозе несколько минут, не зная, что нам делать. За все это время я впервые увидела маму в безграничном отчаянии. Затем Хутмат упала без сознания, и в этот момент мама поняла, что, если мы не найдем убежище, можем все погибнуть. С трудом добравшись до той избы, мы на ходу забежали внутрь и упали без сил на пол. Было холодно, и, несмотря на это, дети сразу заснули, а мы с мамой молча смотрели друг на друга и на Харона, чье маленькое бездыханное тельце лежало рядом, и в тот момент нас согревали только горячие слезы, которые ручьем потекли по нашим замученным и замерзшим лицам. Пытаясь меня немного подбодрить, мама тихо прошептала:

– Селима, закрой глаза и представь наш дом, Кавказ! Его величавые горы, кристальные реки, ниспадающие каскадами, образуя мерцающие прохладные водопады, наши бескрайние горные долины с отвесными неприступными скалами. Наш уютный дом, в котором мы все рядом. И Харон. Ему теперь не холодно. Он рядом со Всевышним. Мой маленький мальчик.

После этих слов мама его поцеловала в ледяную щечку и, сильно прижав к себе, как будто пытаясь согреть, запела нашу любимую колыбельную:

«Аганан Илли»6

Затем тихонько взяв на руки Харона, мама вышла на улицу; она похоронила его в одеяльце в снегу, и, вернувшись обратно, легла рядом с нами, обняла нас и тихо прочитала молитву за Харона и всех ушедших. Так и завершился наш путь в неизвестность и началась ссылка длиною в бесконечность.

Каждый раз я с ужасом вспоминаю тот страшный морозный день. Мама, несмотря на все тяготы жизни, держалась стойко и всегда нас успокаивала: «Везде есть Всевышний! Где бы мы ни находились, запомните это! Он всегда с нами!».

Мы безропотно приняли свою судьбу.

Затем пришла весна, снег таял, и, казалось, природа согревала наши замерзшие души своими теплыми деньками, пытаясь прижечь раны лучами весеннего солнца.

Люди постепенно стали строить глиняные домики и обживаться на чужбине. Местные жители невзлюбили нас с самых первых дней, называли людоедами и дикарями, так как они нас совсем не знали, но по мере общения мы нашли общий язык, и они поняли, что мы такие же простые люди, как и все во вселенной.

Тяжелое было время, нас нигде не брали на работу, люди без еды продолжали умирать. Смерть ходила за нами по пятам. Позже мама с трудом устроилась дояркой, а затем, когда наступило лето, мы с братом и мамой работали в поле. И это спасло нашу семью от погибели. Одежду шили из мешков, обувь делали из коровьей кожи, тяжелое было время.

Помню, как мама плакала по ночам, чтобы мы не слышали и не видели ее слез, а днем, словно сделанная из стали, хрупкая чеченская женщина шла работать, чтобы прокормить своих детей. Время летело неумолимо, с фронта не было никаких вестей, мы не знали, живы ли наши мужчины или мертвы.

Со временем мы начали привыкать и к такой жизни уже вдали от родины, но очень сильно тосковали по ней, по горам, кристальным ручьям и водопадам, свежему горному воздуху, по Кавказу. Надеялись, что в один прекрасный день мы вернемся на родину, на Кавказ. Сотни раз представляли, каким же будет этот долгожданный день. И вернулись. Но не все.

Многие остались на кладбищах. Безвозвратно. Отец погиб на фронте. Мамин единственный брат пропал без вести. Люди были очень наивны и до последнего верили, что произошла ошибка и в скором времени все вернутся на родину. Но жестокая ошибка была исправлена только лишь спустя мучительных тринадцать лет бесконечного ожидания.

«В 2 часа утра 23 февраля 1944 года началась самая известная операция по этнической депортации – переселение жителей Чечено-Ингушской АССР, образованной за десять лет до этого путем объединения Чеченской и Ингушской автономных областей.

Депортации «наказанных народов» были и до этого – немцы и финны, калмыки и карачаевцы, и после – балкарцы, крымские татары и проживавшие в Крыму греки, болгары и армяне, а также турки-месхетинцы из Грузии. Но операция «Чечевица» по выселению почти полумиллиона вайнахов – чеченцев и ингушей – стала самой крупной».7

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 января 1957 г. «О восстановлении Чечено-Ингушской АССР» и снятием ограничений чеченцы, ингуши и многие другие репрессированные вернулись домой.

Сразу после указа десятки тысяч чеченцев и ингушей в Казахстане и Киргизии уволились с работы, распродали имущество и стали добиваться выезда к прежнему месту жительства.8

Знаменательная дата, когда чеченцам и ингушам вернули их Родину, является одной из важнейших в истории наших народов. Из уст в уста передавалось, что все возвращаются на родину, даже мужчины плакали от счастья.

Я помню тот день, когда нам сказали, что мы сможем вернуться на Кавказ. К нам пришла соседка Зинаида и сказала, чтобы мы срочно пришли на собрание. Оставив нас дома, мама ушла с Зинаидой. Мы не знали, по какому поводу было собрание, и очень переживали. Затем через несколько часов мама вернулась домой вся в слезах, улыбаясь, она крикнула с порога:

– Мы едем домой! На Кавказ! Нам разрешили вернуться! Наконец-то! Мы возвращаемся на родину! Слава Всевышнему, я дожила до этого дня! Альхамдуллилах1!

– Мама, неужели это правда? – восторженно воскликнул уже повзрослевший Арби.

– Да! Мы едем домой! – со слезами на глазах ответила мама.

– Спасибо, Всевышний! Наконец-то я увижу свой родной край! – сказав это, Арби совершил земной поклон в знак благодарности Творцу.

Иногда во сне мы все так же сидим рядом с мамой и читаем «Ясин»9, но уже в невероятно красивом месте, на зеленой лужайке, и мы бесконечно счастливы. Недалеко от нас играет Харон с бабочками. Его щечки все такие же розовые, и он такой же красивый и спокойный. Затем к нам подходит папа, садится рядом и говорит маме:

– Асма, ты сделала все, что могла для наших детей. Ты сдержала свое обещание, данное мне. Пусть Всевышний будет доволен тобой так же, как я доволен тобой!

Я часто вижу этот сон, и моя боль немного притихает.

На закате своей жизни я бы хотела сказать только лишь одно слово: «Альхамдуллилах!».

За тяжелые испытания и легкое терпение.

За слезы горечи и минуты радости.

За потери и приобретения.

За возвращение на родину.

За жизнь и веру.

Из депортации наша семья вернулась в родные места в июне 1957 года, как оказалось, без необходимых бумаг. Перед этим два года кочевали из района в район, из села в село, так как махнули на все нажитое рукой и пытались любыми способами выехать на Кавказ. Поэтому 7-й класс я не закончил. Ехали в товарных вагонах. Мы постоянно спрашивали: «Когда же покажется Кавказ?». Нам отвечали: «Скоро!». И вот мы на родине. Было послеобеденное время, когда по всему железнодорожному составу об этом громко объявили. Родной ландшафт не изменился. Молодые люди, закрыв глаза рукой, шарили взглядом по горизонту, высматривая чудо дивное – Кавказ. А в реальности мы увидели… сорное растение – бузину, которая привела в умиление старшее поколение. Растение росло по обе стороны железнодорожной колеи. Один вид родной бузины вызвал глубокие эмоции у людей. Никогда в своей жизни я больше не видел такого количества мужчин, рыдающих навзрыд, не пряча слез…»!10

«Домой на родину Кавказ»11

Чеченцам и ингушам, не дожившим до возвращения на Родину, посвящается!