Читать книгу Тень ангела - - Страница 1

Делемон утопал в сером молоке. Это был не туман, не дымка и даже не низкие облака – город будто погрузился в огромную чашу с грязноватой ватой. Альпы, обычно возвышающиеся над крышами как суровые, но величественные стражи, растворились. Их не было. Остался только мир в радиусе ста метров: мокрый асфальт, темные фасады домов из грубого камня, хмурые ели на склонах, упирающиеся в белесую пустоту. Воздух был плотным, неподвижным и таким холодным, что холод просачивался сквозь шерстяное пальто прямо в кости. Не морозный, колючий холод, а сырой, вяжущий, как влажная простыня.

В таком же сером молоке тонул и мой монитор в редакции «Истории под фонарем». Курсор мигал на белом листе, издеваясь над моей пустотой. Заголовок: «Традиции и инновации: как семейная сыроварня «Альпенглюк» сохраняет вкус Швейцарии». Текст под ним был таким же пресным, как выдержанное вино. Я пыталась выжать из себя хоть каплю энтузиазма, найти тот самый «интересный угол», о котором твердили на факультете журналистики. «Аромат созревающего сыра – это песнь терпения и любви к земле…» – стерла. Чушь.

Офис гудел тихим, сонным гулом старых компьютеров и приглушенных разговоров. Пахло пылью, бумагой и усталостью. Я сжала пальцы на клавиатуре, пытаясь поймать хоть одну мысль, которая не была бы окрашена в оттенки этого вечного серого.

– Келлер!

Голос прорубил воздух, как топор. Я вздрогнула всем телом, прежде чем успела что-либо осознать. Сердце сорвалось в бешеный, неровный галоп, ударившись о ребра. В груди стало тесно и жарко, хотя в помещении было прохладно.

Над моим столом нависла тень. Шеф, господин Дюваль. Его лицо, обычно красное, сейчас было цвета старого мрамора.

—Вы еще здесь? – выпалил он, не дожидаясь ответа. – Эта статья о сыре должна была быть у меня вчера! Или вы думаете, мир ждет, пока Стефания Келлер соизволит найти вдохновение?

Его рука, мясистая, с золотым перстнем, мелькнула в воздухе, указывая на монитор. Не на меня. Просто жест. Но мое тело не понимало разницы. Каждый мускул напрягся, готовясь к удару, который никогда не последует. Горло перехватило. Я попыталась вдохнуть, но воздух будто застрял где-то в пищеводе.

– Я… почти закончила, господин Дюваль, – выдавила я, и мой голос прозвучал тонко и чужо.

—«Почти» нас не кормит! – рявкнул он, и капельки слюны брызнули на край моего стола. – Если к трем ее нет на моей почте, можете собирать вещи. На ваше место найдется десяток таких же, кто не будет витать в облаках!

Он развернулся и зашагал прочь, его тяжелые шаги отдавались в полу. Я сидела, не двигаясь, пока стук его ботинок не затих в коридоре. Только тогда позволила себе сделать первый настоящий вдох – прерывистый, дрожащий. Ладони были ледяными и липкими. «Это ничего, – прошептала я себе мысленно, старую мантру.

– Он не ударил. Он никогда не бьет. Это просто крик. Просто крик.

Но тело, мое предательское тело, помнило другую логику. Где крик – это прелюдия. Где взмах руки – это не указание, а угроза.

Оставшуюся часть дня я дописывала статью механически, подбирая самые безопасные, самые банальные слова. Скука была моим щитом. Если все серо, если все безлико и неинтересно, то ничего и не цепляет. Никаких острых углов. Никаких вспышек. Серость – это анестезия.

Дорога домой была ритуалом отупения. Я шла по промозглым улицам, воротник пальто поднят до ушей. Серый свет начинал сгущаться в сумерки.

На главной дороге, несмотря на погоду, кипела жизнь. Из витрин дорогих магазинов лился теплый желтый свет. Группа девушек моего возраста, в ярких пуховиках, с шапками, смеясь, рассказывали друг другу что-то, жестикулируя. Их смех звенел, как стекляшки, и тут же разбивался о каменную мостовую. Они выглядели такими… легкими. Как будто их кости были полыми, а сердца не обвивали стальные тиски страха.

Потом я увидела пару. Он, высокий, наклонился к ней, что-то шепнул на ухо. Она засмеялась и прижалась к его плечу. У меня по спине пробежала резкая, ледяная дрожь. Не зависть. Отвращение. В голове, против воли, вспыхнула картинка: не его нежное прикосновение к ее щеке, а другая рука. Грубая. Хватающая за волосы, а потом острач боль. И голос, не шепчущий нежности, а шипящий что-то грязное и злое.

Шрам на спине, тот самый, что тянулся от шеи до копчика – не аккуратный рубец, а бугристая, некрасивая рельефная карта прошлого, – отозвался тупой, ноющей болью. Как будто кто-то провел по нему холодным пальцем. Я резко дернула головой, сбрасывая образы, как собака, стряхивающая воду. «Не сейчас. Не здесь».

Я свернула с оживленной улицы в свой переулок, где фонари горели тускло и редко. Мой дом – старое каменное здание, когда-то бывшее складом, – угрюмо подпирало серое небо. Ключ щелкнул в замке с привычным скрипом. Я вошла в подъезд, пахнущий капустой и старостью, и побрела вверх по лестнице, в свою квартиру, где единственным звуком будет тиканье часов и где серость за окном, наконец, перестанет быть фоном, а станет содержанием. Еще одного дня.

За дверью меня ждала тишина. Такая густая, что ею можно было подавиться. Я прислонилась лбом к холодному дереву, закрыв глаза. Делемон дышал за стеной своим сырым, равнодушным дыханием. И я дышала с ним в такт, пытаясь раствориться в этом сером молоке, стать его частью. Стать невидимой. Стать ничем. Это было безопаснее всего.

Серый свет из окна писал на моем столе бледный, безжизненный прямоугольник. Я пялилась в него, пытаясь заставить слова про «экологически чистые удобрения для альпийских лугов» сложиться во что-то, отдаленно напоминающее связный текст. Просто белый шум. Безопасный, скучный, мертвый белый шум. Уткнувшись подбородком в клавиатуру, светлая копна волос обняла меня сзади, словно черепаха я спряталась от всех.

– Опять твоя идиллическая рутина, Стеф?

Голос был как вспышка слишком яркого света в полутемной комнате – резкий, пронзительный. Я вздрогнула, не от страха, а от внезапности. Кэт уже стояла рядом, облокотившись на перегородку моей кабинки. Ее фигура отбрасывала на мой стол длинную, искаженную тень. Она была изящной во всех смысла, черные как смоль волосы падали с плеч, взгляд острый, но из-за кучки веснушек она всегда казалась мне милой.

Она пахла сигаретами, дешевым кофе и чем-то еще – едким, химическим. Запахом ночных дежурств на месте преступлений, который въелся в кожу и волосы.

– Рутина – это неплохо, Кэт, – пробормотала я, не отрываясь от экрана. – Она предсказуема.

Кэт фыркнула, и звук этот был полон такого презрения, что по моей коже пробежали мурашки. Она взяла с моего стола кристалл-массажер для рук – глупый сувенир от какой-то ярмарки – и начала перекатывать его между пальцами с нервной, почти хищной энергией.

– Предсказуема, – повторила она, растягивая слово. – Знаешь, что тоже предсказуемо? То, что в понедельник утром мне позвонят из участка, или из морга и скажут: «Фрау Хелльберг, у нас для вас материал. Опять». – Она бросила кристалл на стол. Он глухо стукнул о дерево. – В прошлый раз это был рыбак, который неделю вылавливал из озера куски одного и того же бизнесмена. А на прошлой неделе – история о том, как «любящий» отец держал свою дочь в подвале десять лет. Прекрасный материал, правда? Очень вдохновляет на творчество.

Ее голос был низким, сдавленным, будто она говорила сквозь стиснутые зубы. Но в нем не было страха. Была усталая, циничная ярость. Она наклонилась ко мне ближе, и ее тень полностью поглотила мой стол. От нее пахло мокрым асфальтом и холодным потом.

– А позавчера, – прошептала она так, что слышала только я, – была история для личного архива. Туман в Делемон стоял такой, что в трех шагах не видно лица. Искали потерявшегося грибника. Не нашла грибника. Нашла… руку. Свежую. Женскую. Изящную, с маникюром. Лежала на мхе, будто ее там кто-то аккуратно положил. А в двух метрах… – Кэт сделала паузу, ее глаза, запавшие от недосыпа, сверлили меня. – Маленькое платьице. В горошек. Весь в грязи и… ржавых пятнах. Детское.

У меня в горле встал ком. Воздух в офисе, всегда спертый, стал вдруг густым и сладковато-отвратительным, как запах в холодильнике, где что-то забыли и оно протухло. Я непроизвольно отвела взгляд, уставившись в мерцающий экран.

– Кэт… – начала я, но голоса не было.

—Что, Стеф? – она выпрямилась, и ее тень отпрянула, но ощущение давления осталось. – Жутко? Мне тоже было жутко. Потом я пошла и написала об этом восемьсот слов для вечернего выпуска. А после этого выпила полбутылки виски, чтобы уснуть и не видеть эту руку. Она во сне все равно являлась. Без платья.

Она обвела взглядом мою кабинку, мой жалкий монитор с текстом об удобрениях. В ее взгляде было что-то голодное и одновременно брезгливое.

– А знаешь, о чем я мечтаю, Стеф? – ее голос внезапно стал неестественно светлым, почти девичьим, и от этого стало еще хуже. – Мечтаю получить хоть раз твое задание. Например, осветить благотворительный ужин какого-нибудь толстосума из Цюриха, который отстегнул тысячу франков приюту для собак, чтобы его сфотографировали для соцсетей. Или написать про открытие новой пекарни с «автентичным альпийским хлебом». – Она произнесла это с такой ядовитой сладостью, что у меня сжался желудок. – Никакой крови. Никаких расчлененок. Никаких окровавленных детских платьев в тумане. Просто… белый шум. Скучный, безопасный, предсказуемый. Как у тебя.

Она сказала это не как комплимент. Это был приговор. И обвинение. В ее мире я была трусливой, прятавшейся за юбкой шефа, тогда как она ходила по краю бездны и смотрела в нее каждый день. И где-то в глубине ее зависти, я с ужасом понимала, была тень правды. Ее ад был реален. Мой – самоизоляция в серой башне из страха. И какой из них был хуже?

Кэт вздохнула, и весь ее напускной сарказм схлынул, обнажив просто чудовищную усталость.

—Ладно, – буркнула она, отходя от моего стола. – Иди пиши про свое дерьмо для лугов. Мне звонить в морг – уточнять, нашли ли к той руке остальное, – ее лицо стало мягче, уголки рта поднялись и она добавила, – помни я все равно люблю тебя.

Она ушла, оставив после себя шлейф холода и того въедливого, химического запаха. А я сидела и смотрела на слова про удобрения. Они расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные черные закорючки. Белый шум больше не казался безопасным. Он казался постыдным. Трусливым. И самым страшным было то, что где-то в глубине души, под всеми слоями страха, я почувствовала крошечный, ядовитый укол того же самого – зависти. К ее смелости. К ее способности смотреть в лицо тому самому ужасу, от которого я бежала всю жизнь.

Я сглотнула, сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали, и снова уставилась в экран. В серый, безопасный, предсказуемый прямоугольник света. Но теперь он был окрашен в оттенки крови и тумана, и от этого спастись было некуда.