Читать книгу Тень ангела - - Страница 5

Следующий день был странной пародией на жизнь. Я функционировала, как запрограммированный манекен. Улыбалась на глупые шутки Дэвида, кивала на трезвые замечания Кэт, жевала еду, которая казалась безвкусной ватой. Но внутри все было выжжено дотла, остался только холодный, ясный состав плана.

Он родился этой ночью, пока я смотрела на фотографию сломанных пальцев. Я не могла больше быть пассивной. Не могла ждать следующего конверта, следующего наказанного, следующего визита в мою спальню. Я должна была действовать. Если нельзя убежать, нельзя спрятаться – нужно напасть. Один раз. Из последних сил.

Дэвид и Кэт, сами того не зная, стали частью этого плана. Их постоянное присутствие – смех в кафе, споры о моде в магазине, даже их забота – было ширмой. Пока они окружали меня теплом и нормальностью днем, я копила каждый грамм отчаяния и ярости для ночи. С Кэт мы наконец-то стали говорить без слов – ее взгляды были полны вопроса и тревоги, мои – ледяного решения. Мы стали ближе, но эта близость была окрашена в цвет грядущего прыжка в пропасть.

Вечером, проводив их, я закрыла дверь и встала спиной к ней, оглядывая свою квартиру. Не как дом. Как поле боя.

Сначала я взяла нож. Кухонный, с длинным, узким лезвием. Он лежал в моей ладони, холодный и смертельный. Но пальцы затряслись так, что лезвие зазвенело о столешницу. И в голову, как вспышка, ударила картинка: не я, вонзающая его в темную ткань. Нет. Я видела себя – бегущую по коридору старого дома, волосы, вырванные с корнем чьей-то сильной рукой, и затем – пронзительную, огненную боль, рассекающую спину от шеи до поясницы. Шрам под одеждой заныл, как живой. Нож выпал из пальцев с глухим стуком. Я не могла. Это оружие было слишком тесно связано с моей собственной болью, оно парализовало.

Тогда мой взгляд упал на скалку. Массивную, деревянную, знакомую до боли. Оружие домашнего уюта, превращенное в дубину. В школе я метала мяч не ахти как, но сильно. И точно. Рука помнила это движение – короткий замах, точный бросок. Это была не убийственная точность ножа, это была сила удара, оглушающего, отбрасывающего. Я сжала ее в руке. Дерево было теплым, уютным, обманчиво невинным. Но вес чувствовался. Мои пальцы, мокрые от холодного пота, обхватили рукоять крепко. Да. Так.

План был простым, почти идиотским в своей простоте. Не спать. Спрятаться в углу прихожей, за высокой вешалкой. Ждать щелчка замка. А когда он войдет, спиной ко мне, сделать один шаг. Замахнуться. И ударить. Со всей силы, которую только можно выжать из тела, из страха, из ненависти к этому ужасу. По голове. Чтобы оглушить. Чтобы свалить. Чтобы выиграть несколько секунд, минут, часов – не знаю. Просто чтобы перестать быть мишенью.

Часы пробили два. В квартире стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком моего сердца. Я стояла в своем углу, прижавшись спиной к стене, скалка прижата к груди, как жезл. Каждый мускул был напряжен до дрожи. Я слушала. Каждый скрип дома заставлял вздрагивать.

И тогда он раздался. Щелчок. Тихий, уверенный, как будто ключ поворачивался в своем родном замке.

Дверь беззвучно отворилась.

Он вошел. Высокий, темный, заполняющий собой весь дверной проем. И на его плечах, в свете луны, падавшем из окна в прихожей, сидел тот самый череп. Рога отбрасывали на потолок длинные, изогнутые тени. Он замер на секунду, как бы прислушиваясь, а затем медленно, с невозмутимой, хищной грацией, двинулся вперед, к двери в мою спальню. Спиной ко мне.

Вот он. Мой момент. Тело вспомнило все: и баскетбольный зал, и страх, и ярость. Я сделала шаг из тени, беззвучно. Моя рука, держащая скалку, занеслась назад, мышцы спины и плеча сгруппировались для удара. Я вдохнула – и ударила. Со всей дури. Со всем отчаянием.

Но страх – плохой советчик. Темнота исказила расстояние. Я не рассчитала.

Вместо глухого, сочного удара по затылку или виску, скалка с глухим, костяным стуком обрушилась ему на спину, чуть ниже шеи. Я почувствовала, как дерево встретилось с чем-то твердым, упругим, живым.

Он застонал. Не крик боли, а низкий, звериный выдох ярости и удивления. И все его медлительное, ритуальное спокойствие испарилось. Его движения стали молниеносными, неестественно резкими. Он не упал. Он развернулся.

Его рука, быстрая как щелкающая ловушка, схватила скалку, которую я все еще сжимала в оцепенении, и вырвала ее из моих пальцев с такой легкостью, будто я была ребенком. Вторая его рука взметнулась вверх, занося отобранное оружие для ответного удара.

Я застыла, парализованная. План рухнул. Оружие было у него.

А потом его свободная рука впилась мне в шею.

Не для того, чтобы задушить сразу. Чтобы прижать. Чтобы обездвижить. Его пальцы, холодные сквозь тонкую ткань перчатки, сомкнулись вокруг горла с чудовищной, неумолимой силой. Воздух перекрыло мгновенно. В ушах зазвенело. Я захрипела, пытаясь вдохнуть, но это было невозможно. Его лицо, вернее, пустые глазницы черепа, были в сантиметрах от моего.

И тогда на меня обрушилось нечто, что было хуже страха смерти.

Паническая атака.

Его другая рука впилась мне в шею, сжимая, но это было уже вторично. Главное случилось раньше. Занесенная скалка в его руке – вот что убило меня.

Я попыталась вдохнуть, чтобы закричать, чтобы хоть что-то, но горло уже было пережато. Рот открылся в беззвучном, судорожном глотке. Воздух не пошел. Он не просто не проходил – он словно наткнулся внутри на каменную стену. Мои легкие, вместо того чтобы расшириться, сжались, окаменели, превратились в два тяжелых, бесполезных комка в груди. Я судорожно, как рыба на берегу, ловила ртом пустоту, но каждый глоток лишь обжигал пищевод паническим спазмом.

Внутри всё стало тяжелым и недвижным. Лёгкие – камень. Сердце – дико колотилось, но его удары казались глухими, как будто оно стучало в свинцовый саркофаг моей грудной клетки. Сознание отчаянно сигналило: «Дыши! Дыши!», но тело было парализовано древним ужасом, куда более сильным, чем любой разумный страх перед этим конкретным человеком в маске.

Я видела, как скалка в его руке замерла в воздухе, я видела пустые глазницы черепа, смотрящие на меня. Но это было словно через толстое, мутное стекло. Реальным был только этот замах. Это была физическая казнь, приведенная в действие моим же телом, моей же памятью клеток, кричащей, что поднятая рука – это конец, это боль, это уничтожение.

Я обмякла в его хватке, но не от удушья, а от этого внутреннего паралича. Всё, что осталось от Стефании Келлер, пытавшейся дать отпор, – это дикое, немое животное, застывшее в ожидании удара, который всё не обрушивается, и медленно умирающее от невозможности сделать самый простой в мире – вдох.

Следующее, что я осознала – это холод паркета подо мной. Он посадил меня у стены, моя спина уперлась в жесткие обои. Свет, резкий и безжалостный, ворвался в комнату, ударив по черепу на его голове, заставив костяные изгибы и пустые глазницы бросить резкие тени. Я и так почти не видела. Мир был затянут белой, звенящей пеленой. Я судорожно держалась за шею, хотя его пальцы уже отпустили. Горло горело, но настоящая тюрьма была внутри – эти окаменевшие, не слушающиеся легкие.

– Котенок, – его голос пробивался сквозь гул в ушах, настойчивый, но… странный. Без той леденящей власти. – Котенок, посмотри на меня… Черт. Долбаная маска…

Он выругался. Спокойно, с досадой. Но маска оставалась на месте. Рогатый череп по-прежнему венчал его голову, безжизненно смотря на меня своими черными провалами.

Резкие шаги удалились на кухню, вернулись. Перед моим лицом замелькало что-то прозрачное – стакан. Но я не могла пить. Не могла даже понять, как это делается.

Потом – прикосновение. Но не грубой перчатки. Голые пальцы появились из-под длинных рукавов. Холодные, мокрые от воды. Они мягко, с неожиданной нежностью, провели по моим щекам, лбу, вискам, смывая пот, панику, пытаясь вернуть осязание. Я не видела его глаз, только ощущала сосредоточенное внимание, исходящее от этой неподвижной костяной личины.

– Смотри на меня, котенок, – он говорил тихо, почти умоляюще. Его пальцы остановились на моих скулах, мягко поворачивая лицо к пустым глазницам. – Только дыши. Сделай глубокий вдох и потом выдохни, как будто задуваешь свечу. Давай, моя девочка, ты сможешь.

Его слова были четкими, командами, брошенными в хаос. Мой разум, отчаянно цепляясь за что-то внешнее, за любой порядок, ухватился за них. Я попыталась. Судорожный, хриплый всхлип. Потом еще. «Как свечу». Я представила пламя. И выдохнула дрожащим, сбивчивым потоком.

– Вот так. Молодец. А теперь… сожми мои руки. Со всей силы, какая есть. А потом разожми. Давай же, котенок, только не закрывай глаза. Дышишь. Сжимаешь. Давай, милая.

Он протянул мне свои ладони. Большие, сильные, со следами каких-то старых шрамов на костяшках. Я впилась в них пальцами, сжимая изо всех сил, будто они были спасательным кругом в бушующем море паники. Напрягала каждую мышцу, потом резко отпускала. Снова вдох. Выдох. Сжатие. Разжатие. Ритм. Его голос, ведущий меня сквозь шторм. Постепенно, мучительно медленно, каменная плита в груди начала трескаться. Воздух, острый и холодный, проник в легкие. Дыхание стало глубже, ровнее.

И только когда спазм начал отступать, обнажив дрожь и полное истощение, он заговорил снова. Его голос, доносящийся из-под черепа, стал тихим, сдавленным, полным раскаяния.

– Боже… Прости. Прости, прости, котенок. Долбаная скалка… Я на автомате, Стеф. Я даже не думал, чтобы тебя… О, Боже… – Он провел рукой по маске, будто по лицу. – Стеф, прости. Я бы никогда не подумал сделать тебе больно, малыш. Никогда.

«Малыш». И это «прости». Они прозвучали как взрыв из-под жуткой личины. Слезы, которые не могли выйти во время паники, теперь хлынули потоком. Тихие, горькие. Они текли не от страха перед рогатым силуэтом. А от контраста. От этого невероятного тепла его голых рук, держащих мои, от этого испуганного за меня тона, от этих слов, которые ломали все, что я о нем думала.

Он увидел мои слезы – должен был увидеть, ведь я смотрела прямо в темные провалы, где скрывались его глаза. Его рука потянула меня к себе. Аккуратно. Обнял. Прижал к своей груди, и я почувствовала жесткие края черепа у своего виска.

Я уткнулась лицом в ткань его темной одежды. Она пахла дымом, холодным ночным воздухом и… цитрусом. Свежими, дорогими духами. А под тканью было тело – твердое, теплое, живое. Его рука осторожно, почти робко, гладила меня по спине, избегая области старого шрама.

– Котенок, прости, – его шепот, искаженный немного маской, доносился до меня. – Больше никогда такое не повторится. Прости меня.

И я сидела. Сидела в объятиях рогатого черепа. И внутри, сквозь остатки дрожи, начало разливаться что-то немыслимое. Покой. Странный, парадоксальный покой. Потому что из-под этой маски исходили не ложь и угроза, а чудовищная, искренняя правда. И от этой двойственности – кость и нежность, угроза и забота – мир потерял опоры. Но в самой глубине, там, где была пустота, теперь теплился опасный огонек. Огонек, горевший в обманчивом покое его объятий, под безмолвным взглядом пустых глазниц.