Читать книгу Тень ангела - - Страница 2

Полгода – это примерно сто восемьдесят восходов солнца, которое так и не пробивалось сквозь вечный альпийский туман. Сто восемьдесят дней серого молока, заливавшего улицы, окна, мысли. Ничего не изменилось. Я по-прежнему писала о сыроварнях, ярмарках шерсти и экологичных способах утилизации навоза. Мои статьи были такими же пресными и предсказуемыми, как график отлива и прилива в горном озере, которого здесь не было. Шеф по-прежнему орал. Я по-прежнему замирала, когда кто-то рядом делал слишком резкий взмах рукой. Шрам на спине по-прежнему ныл на смену погоды, как живой барометр боли. Я стала мастером по растворению в интерьере. Я – пыль на столе, тень на стене, тихий щелчок клавиш в углу открытого пространства. Безопасно. Мертво.

Кэт за эти полгода стала еще более острой, ломкой, пропитанной никотином и чем-то горьким. Ее репортажи о происшествиях гремели на всю прессу. Она говорила о насилии с ледяной, клинической точностью, за которой чудилась бездонная усталость. Мы почти не общались. Только кивки в коридоре. Иногда я ловила на себе ее взгляд – тяжелый, оценивающий, полный того странного сплава зависти и презрения, что вспыхнул в тот день полгода назад. Она была тенью в моем сером мире, но тенью слишком контрастной, слишком живой в своем отчаянии.

И вот, в один из абсолютно ничем не примечательных дней, когда я в сотый раз переписывала вступление к материалу о новом сорте картофеля, эта тень материализовалась у моего стола.

Но это была не та Кэт.

Она стояла, слегка ссутулившись, руки зажаты в кулаки и спрятаны в карманы поношенной кожаной куртки. Но не это было странно. Странны были ее глаза. Обычно жесткие, как кремень, сейчас они были огромными, влажными, с расширенными зрачками. В них светился чистый, почти щенячий, животный страх. И что-то еще – лихорадочная, безумная надежда.

– Стеф, – ее голос был не криком, а сдавленным шепотом, который прорезал офисный гул острее любого окрика. – Стефания.

Я медленно оторвалась от монитора, чувствуя, как внутри все сжимается в холодный комок. Это не предвещало ничего хорошего. Ничего из мира моих безопасных, скучных статей.

– Кэт? Что случилось?

Она не ответила. Ее взгляд метнулся по сторонам, будто выискивая невидимых наблюдателей в полупустом офисе. Потом она присела на корточки рядом с моим креслом, чтобы быть на одном уровне. Ее движения были неестественно резкими, порывистыми. Я инстинктивно отпрянула, спинка кресла уперлась мне в лопатки, напомнив о шраме.

– Слушай, – она зашептала еще тише, так что мне пришлось наклониться. От нее пахло потом, холодным ветром и… страхом. Таким же едким, как в тот день с рассказом о руке. – Ты помнишь, я говорила… про слухи. Те, что ходят уже месяцы.

Я кивнула, не понимая. Лесные байки про сатанистов, странные огни. Очередной городской миф для пугливых обывателей. Ничего для серьезной журналистики. Ничего для меня.

– Это не слухи, – выдохнула она, и в ее голосе прозвучала такая неподдельная, голая уверенность, что по моей спине пробежал ледяной иглами мурашек. – Это правда. Я… я почти уверена. «Братство Пастыря». Они собираются в лесах. Не просто пьют и кричат. Они… проводят что-то. Обряды. Я видела… следы. Странные. Не от животных.

Она замолчала, сглотнув. Ее кадык резко дернулся.

– И… там есть он. Их лидер. Говорят, он носит… – она замерла, и глаза ее стали совсем стеклянными, – …череп. Огромный. С рогами. Барана или козла. Я… я хочу снять это. Хочу сделать материал, который взорвет эту дыру нахрен. Реальный материал. Не про отрубленные руки, которые уже стали рутиной. Про тьму, которая тут, под боком.

Она посмотрела на меня, и в ее щенячьем, умоляющем взгляде внезапно вспыхнула знакомая, жесткая искра амбиций. Но амбиций, приправленных чистым адреналином страха.

– И я не могу одна, – прошептала она, и ее пальцы вцепились в край моего стола, костяшки побелели. – Не смогу. Нужен кто-то… на подстраховке. Чтобы сидел в машине. С включенным двигателем. С телефоном в руке. Чтобы… если что… – она не договорила, но смысл повис в воздухе между нами, густой и нехороший. Чтобы позвонила в полицию. Чтобы не дала мне пропасть.

– Кэт, это безумие, – вырвалось у меня, и мой собственный голос показался мне слабым и жалким. – Ты же сама говорила… лес, ночь, непонятно кто… Это же…

– Опасно? – она закончила за меня, и на ее губах дрогнула что-то вроде улыбки, но без единой капли веселья. – Да. Опасно. А написать восемьсот слов о том, как бизнесмен из Цюриха жалеет бродячих собак – безопасно. Я знаю. Я завидую этой безопасности, Стеф. Но я больше не могу. Я должна это сделать. И ты… ты мне нужна. Пожалуйста.

Она сказала это слово – «пожалуйста» – с такой надрывной, унизительной мольбой, что у меня перехватило дыхание. Это была не просьба коллеги. Это был крик, хватающийся за соломинку. И этой соломинкой была я. Тихая, серая, никому не интересная Стефания Келлер.

Я посмотрела в ее огромные, полные ужаса и надежды глаза. Посмотрела на свой монитор, где мигал курсор в середине слова «картофелеуборочный». Посмотрела в серое окно, за которым клубился вечный туман, прячущий и горы, и лес, и все, что в нем могло быть.

И почувствовала, как что-то внутри, заржавевшее от долгой спячки, с тихим, леденящим скрежетом сдвинулось с места. Это был не порыв смелости. Нет. Это была та самая ядовитая капля зависти, которую она когда-то впрыснула в меня. Зависти к ее миру, где были хотя бы краски – даже если это был только черный и багровый. К миру, где что-то происходило.

– Когда? – спросила я, и мой голос прозвучал чужим, плоским.

—Сегодня. Ночью. После одиннадцати. Я заеду за тобой.

—Хорошо, – сказала я. И мир вокруг, такой привычный и серый, будто качнулся, дав трещину, сквозь которую потянуло ледяным, пахнущим хвоей и гнилью, ветром из чащи леса.

Двигатель «Форда» Кэт захлебнулся, захрипел и затих, будто и сам был не рад, что привез нас сюда. Последний щелчок повернутого ключа прозвучал в салоне оглушительно громко. И на нас обрушилась тишина.

Это была не просто тишина – это был физический гнет. Плотный, ватный, вязкий. Ни шелеста листьев. Ни потрескивания веток. Даже ветра не было – воздух висел неподвижным, ледяным пологом. Мои уши, привыкшие к офисному гулу и уличному шуму, звенели от этой абсолютной, могильной тишины. Даже птицы не пели. Вернее, их не было. Казалось, все живое разом покинуло этот уголок. Или затаилось, замерло, боясь выдать себя. Меня пронзила дикая мысль: а что, если мы – теперь единственные живые существа в этом лесу? Или… не единственные?

Я вылезла из машины. Холод впился в щиколотки и пополз вверх по ногам, несмотря на плотные джинсы. Воздух пах не сосной и сыростью, а чем-то кисловатым, металлическим, как старая кровь на железе. И гнилью. Сладковатой, глубокой гнилью, идущей из-под земли.

– Пошли, – прошептала Кэт. Ее лицо в свете экрана телефона было бледным, восковым, глаза – двумя черными дырами. Она снова была собой – собранной, острой, но напряжение в ней вибрировало, как натянутая струна.

Мы двинулись. Не по тропе – тропы здесь не было. Мы продирались сквозь частокол темных, мокрых от тумана елей. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, словно чьи-то костлявые пальцы пытались удержать, не пустить дальше. Под ногами хрустел не снег, а что-то другое – мерзлый мох, хвоя, а может, и кости мелких зверьков. Каждый звук нашего шага казался предательски громким, кричащим о нашем присутствии в этой всепоглощающей тишине.

Темнота была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной субстанцией. Фонарик Кэт вырезал из нее жалкий, дрожащий конус, в котором плясали мириады пылинок-кристалликов льда. За его пределами – абсолютная, бархатная чернота. Густая, как деготь. Я шла, уставившись в спину Кэт, чувствуя, как эта чернота смыкается за моей спиной, отрезая путь к отступлению. Она давила на виски, заставляла сердце биться глухо и неровно, будто оно стучало не в груди, а где-то в подземелье.

Именно поэтому, когда звук впервые прорезал тишину, я чуть не вскрикнула.

Это были голоса.

Не крики, не пение. Гулкое, низкое, монотонное бормотание. Нестройное, будто несколько десятков глоток повторяли одно и то же нараспев, на непонятном, гортанном языке. Звук доносился издалека, сквозь чащу, приглушенный, но от этого не менее жуткий. Он не принадлежал этому лесу. Он был чуждым, древним, как скрежет камней под землей.

Кэт замерла, подняла руку. Ее пальцы сжали мой рукав так сильно, что я почувствовала боль даже сквозь ткань. Она не смотрела на меня. Она смотрела вперед, туда, куда вел фонарик. И туда же, сквозь черные стволы деревьев, пробивался еще один, неверный свет.

Оранжевый. Дрожащий.

Огонь.

Мы двинулись дальше, теперь уже почти на цыпочках, пригнувшись. Бормотание становилось отчетливее. В нем проскальзывали какие-то гортанные выкрики, короткие и резкие. Воздух стал теплее, но не приятнее – его пропитал запах дыма. Не чистого соснового дыма костра, а тяжелого, маслянистого, с примесью паленой шерсти и… чего-то сладковато-приторного, от чего затошнило.

Чаща начала редеть. Мы присели за буреломом, огромным поваленным стволом, покрытым скользким мхом и лишайниками, похожими на язвы. Кэт пригнула голову, я последовала ее примеру. И увидела.

Поляна.

Небольшая, неровная, будто выгрызенная в теле леса какой-то болезнью. В центре, подпирая низкое, свинцовое небо, пылал костер. Не костерок для тепла. Огромное, яростное пламя, которое пожирало не дрова, а какие-то черные, бесформенные глыбы, отбрасывая на стены из деревьев гигантские, пляшущие тени. Вокруг огня стояли фигуры.

Они были одеты во что-то темное, бесформенное, сливающееся с ночью. Движения их в такт бормотанию были резкими, угловатыми, неестественными. Как у марионеток на невидимых нитях. Их было много. И все они были обращены к одному месту – к каменному выступу, возвышавшемуся над поляной напротив костра.

Но между костром и выступом, в самом центре расчищенного круга, лежала она.

Девушка. Совсем юная, почти ребенок. Бледная кожа в свете пламента казалась фарфоровой, почти сияющей. На ней было что-то светлое, простое – рубашка или легкое платье. Ее руки и ноги были раскинуты, будто ее уронили с небес, и она так и застыла. Она не двигалась. Только светлые волосы колыхались от жарких потоков воздуха, идущих от костра. Это была картина одновременно жуткой красоты и чистейшего кошмара.

И все эти темные фигуры, этот гул – все было сосредоточено на ней. Она была эпицентром. Молчаливым, неподвижным центром этого бурлящего круга.

А на каменном выступе стоял Он.

Высокий, невероятно широкоплечий в своей темной, тяжелой одежде. И на его плечах, вместо головы, сидел череп. Настоящий, массивный, желтовато-костяной череп барана или дикого козла. Пустые глазницы, черные, как та пропасть, из которой мы только что вышли, были устремлены не на огонь, а на девушку в центре. А над ними – рога. Огромные, изогнутые, как серпы, будто выточенные из черного обсидиана и отполированные огнем. Они впивались в ночное небо, будто метили его. Он стоял неподвижно, но в его позе, в наклоне черепа чувствовалась сосредоточенная, хищная энергия. Он был тем, перед кем лежала жертва. Тем, кто отдавал приказ.

Я не дышала. В горле встал ком, и мир сузился до этой троицы: пляшущее пламя, бледное тело на земле и безмолвный истукан с рогами. Это был не просто ритуал. Это была подготовка. Развязка была неминуема, и от осознания этого по телу пополз леденящий паралич.

Именно в этот момент Кэт, забыв обо всем на свете, кроме своего материала, сделала роковой шаг. Она приподнялась над буреломом, чтобы лучше видеть, чтобы поймать в объектив камеры эту центральную фигуру, эту картину ада. Ее нога, неуверенно поставленная на скользкий мох, соскользнула. Сухой сучок под ней хрустнул.

Хруст был негромким. Но в ритмичном гуле и треске пламена он прозвучал, как щелчок взведенного курка.

Бормотание оборвалось, сменившись напряженной, режущей тишиной.

Все фигуры замерли,разорвав круг.

И череп на каменном выступе медленно,с нечеловеческим, механическим скрипом, оторвался от созерцания жертвы и повернулся. Пустые глазницы, в которых плясало отражение адского пламени и бледного пятна на земле, уставились прямо в нашу сторону, в черноту за буреломом.

Тишина, наступившая после хруста, была в тысячу раз страшнее. Это была тишина охоты, прерванной на самом важном моменте.

Кэт застыла в полуприседе, ее глаза в ужасе встретились с моими. Мы оба поняли одновременно.

Мы не просто свидетели. Мы помеха. И сейчас все эти темные фигуры, и этот рогатый страж у жертвенника, знают, где мы.

Что-то щелкнуло внутри меня. Не мысль, а чистый, животный инстинкт, заглушивший парализующий страх. Я впилась пальцами в плечо Кэт, чувствуя под курткой кость, и рванула ее вниз, за бурелом, со всей силы, о которой сама не подозревала. «Беги!» – хрип вырвался из моего горла, больше похожий на стон.

И мы побежали.

Мы метнулись обратно в черную пасть леса, туда, где, как нам казалось, осталась машина. Ноги проваливались в хлюпающую, невидимую жижу. Ветки, как плети, хлестали по лицу, царапали щеки, рвали волосы. Я не чувствовала боли, только леденящий укол адреналина в каждом ударе сердца. Сзади, сквозь собственный свист в ушах и треск ломаемых сучьев, доносился другой звук – топот. Не один. Много ног. И свист. Низкий, пронзительный, нечеловеческий свист, режущий тьму.

– Кэт! – выкрикнула я, пытаясь не отставать от ее темной спины, мелькавшей впереди.

Она не обернулась.Она просто бежала, сломя голову.

Я обернулась на секунду, отчаянно пытаясь понять, далеко ли они. И в этот миг споткнулась. Не о корень – о что-то мягкое, податливое, отчего по спине пробежала волна омерзения. Потеряв равновесие, я полетела вперед, ударившись грудью о скользкое, массивное бревно, перегородившее путь. Воздух вырвался из легких со стоном. Я упала на сырую, пахнущую гнилью землю.

Боль вспыхнула в колене, остро и жгуче. Дышать было нечем, только короткие, хриплые всхлипы. Я попыталась встать, но нога подкосилась. В тусклом свете, пробивающемся сквозь чащу, я увидела на джинсах, чуть ниже колена, темное, расползающееся пятно. Не грязь. Более темное, более липкое. Кровь. Мысль была тупой, далекой: Порвала джинсы. Надо будет зашить.

И тогда я почувствовала его.

Не услышала. Не увидела. Почувствовала. Присутствие. Огромное, тяжелое, заполняющее собой пространство между деревьями. Тепло, исходящее не от костра, а от живого, дышащего тела, остановившегося в двух шагах.

Я медленно, с болью в шее, подняла голову.

Он стоял надо мной.

Черная, массивная тень на фоне чуть более светлой тьмы. И над ней – череп. Лунный свет, пробившийся сквозь разрыв в облаках, упал на него косым, холодным лучом. Кость отливала синевой и мертвенной белизной. Пустые глазницы были теперь не просто черными дырами – они были бездонными. В них не было ничего. Ни злобы, ни любопытства. Только пустота, наблюдающая за добычей. Рога, огромные и закрученные, будто вонзались в самое небо.

Я замерла. Весь мир сжался до этого образа. До этого невозможного, дышащего ужаса. Страх накрыл с головой, плотный, как вода, лишая воли, мысли, надежды.

Он наклонился. Скрипнула кожа, ткань. Его рука в тяжелой, грубой перчатке медленно, почти нежно, протянулась к моему лицу. Я видела каждую выпуклость на потрескавшейся коже перчатки, каждую зацепку. Он собирался коснуться. И от этого прикосновения, я знала, сойду с ума.

– Котенок упал, – прошептал он. Голос был низким, хриплым, как скрежет камней под землей. Но в нем не было злорадства. Была какая-то странная, леденящая душу констатация факта.

Перчатка была в сантиметре от моей щеки. Я закрыла глаза, готовясь к прикосновению, к тому, что будет после.

И тут – вспышка.

Ослепительно-белая, рвущая сетчатку, как удар ножом. Она ударила сбоку, из гущи кустов, окрасив на миг череп в зловещий, неестественный белый цвет.

Мы оба, я и Он, вздрогнули и повернулись к источнику света. Из темноты кустов доносилось паническое, громкое дыхание. Камера. Это была Кэт. Она не убежала. Она снимала.

Череп резко повернулся от меня к кустам. В его неподвижности появилось напряжение, готовность к прыжку.

– Беги, котенок, – сказал он, уже не шепотом, а четко, повелительно, все еще глядя в сторону вспышки. В его голосе прозвучало что-то новое – не терпение, а… предупреждение. Последнее.

Мне не нужно было повторять дважды.

Какая-то пружина внутри, которую я считала сломанной, распрямилась. Я оттолкнулась от земли, не обращая внимания на пронзительную боль в колене, на мокрое пятно крови на джинсах. Я рванула. Не оглядываясь. Сквозь кусты, мимо того места, где была вспышка, туда, где, как мне молилось, была дорога.

Ноги несли сами, подгоняемые чистым, животным ужасом. В ушах стоял гул, но я различила крик – не его, а ее. Кэт.

И вот – просвет. Асфальт, холодный и твердый под подошвами. И в двадцати метрах, под единственным уличным фонарем, ждал старый «Форд». А рядом с ним, прыгая на месте, была Кэт. Ее лицо было искажено гримасой паники.

– Быстрее, быстрее, Стеф! – закричала она, голос сорвался на визг.

Я долетела до машины, вырвала дверь, ввалилась на холодное сиденье. Запах старой кожи, сигарет и страха ударил в нос.

– Гони! Гони! Гони! – выкрикивала я, хватая Кэт за рукав, тряся ее, не в силах произнести ничего другого. Мое тело била крупная дрожь, зубы стучали так, что, казалось, расколются.

Кэт, не глядя на меня, с бешено вращающимися глазами, вонзила ключ в замок зажигания. Двигатель, после вечной, мучительной паузы, рыкнул и чихнул. Она втопила газ, и «Форд» рванул с места, швырнув меня на сиденье.

Я обернулась, прилипнув лбом к ледяному стеклу. Там, в черной раме леса, на краю света от фонаря, на миг мелькнула высокая фигура. Темная, с двумя загнутыми к небу рогами. Неподвижная. Смотрящая вслед.

Потом лес поглотил и его, и мы мчались в темноту, оставляя позади только рев мотора и запах моего собственного, леденящего страха, въевшегося в кожу.

Машина неслась по узкой лесной дороге, подскакивая на кочках, будто пытаясь оторваться от земли. Фары «Форда» выхватывали из тьмы лишь короткие отрезки мокрого асфальта и черную стену елей, все еще бегущую вдоль левого борта. Я впилась пальцами в потрескавшуюся кожу сиденья, пытаясь унять дрожь, которая колотила меня изнутри, как в лихорадке. Каждый шорох, каждый скрип подвески заставлял сердце останавливаться. Я ждала, что из той черной стены прямо перед капотом вырвется Он, с рогами, отражающими свет фар.

Кэт молчала. Ее пальцы, вцепившиеся в руль, были белыми до самых костяшек, будто выточенными из мрамора. Ее дыхание было частым и свистящим. Мы неслись в темноту, и эта темнота начинала казаться безопаснее, чем тот островок света и ужаса, который мы оставили позади.

И тут, почти у самого края света фар, где лес отступал, уступая место редким кустам, из черноты отделилась тонкая фигура. Она вышла на дорогу не резко, а как тень, выскользнувшая из-за ствола, и замерла, прямо по курсу.

Я вскрикнула, вжимаясь в сиденье. Кэт ударила по тормозам. Резина завизжала по мокрому асфальту, и нас швырнуло вперед. В свете фар застыла та самая девушка. Бледное, испачканное землей лицо, светлые, спутанные волосы. На ней была только та самая простая светлая рубашка, теперь грязная и порванная в нескольких местах. Она стояла босиком на холодном асфальте, дрожа всем телом, как осиновый лист. Ее глаза, огромные от ужаса, смотрели на нас, но, казалось, не видели.

– Сюда! Быстро, в машину! – заорала Кэт, распахивая свою дверь и почти вываливаясь наружу.

Девушка не двигалась. Она просто смотрела, ее губы беззвучно шевелились.

– В машину, блин, сейчас же! – крикнула я, и мой собственный голос, хриплый от паники, кажется, до нее дошел.

Она рванулась вперед, движения были скованными, неуверенными, будто она забыла, как ходить. Кэт успела открыть заднюю дверь, и девушка почти упала на заднее сиденье, свернувшись калачиком. Дверь захлопнулась. В салоне, помимо запаха страха и пота, появился новый – запах сырой земли, древесной трухи и чего-то сладковато-тревожного, как испуганное животное.

Кэт вдавила газ, и мы снова рванули вперед. Скорость была уже безумной для этой дороги. Я обернулась. Девушка сидела, прижавшись спиной к дверце, обхватив колени руками. Она смотрела в никуда, а по ее грязным щекам медленно текли чистые слезы, оставляя белые дорожки. Она не издавала ни звука.

Напряжение, страх, адреналин – все это клокотало во мне, как кислота, разъедая последние остатки самообладания. Вид этой дрожащей, беззвучно плачущей фигуры на заднем сиденье, которая еще несколько минут назад лежала в центре того круга ада, стал последней каплей.

– Твою мать, – вырвалось у меня тихо, почти шёпотом. Потом громче. – Твою мать. Твою мать! – Я повернулась к Кэт, и все, что копилось, прорвалось наружу диким, срывающимся криком. – ЧТО ЭТО, БЛЯДЬ, ТОЛЬКО ЧТО БЫЛО?! Что это было, Кэт?! Кто они? Кто этот… этот… с рогами?! И она! – я ткнула пальцем назад, не глядя. – Что они с ней сделали?! Что они собирались сделать?! Ты видела? Ты видела это?!

Мои слова, грубые, истеричные, висели в воздухе салона, смешиваясь с ревом мотора и моим собственным прерывистым дыханием. Кэт молчала секунду, ее челюсть была сжата так сильно, что на скулах играли желваки.

– Не знаю, – сквозь зубы выдавила она наконец, ее глаза прикованы к дороге. – Не знаю, Стеф. Ритуал. Жертвоприношение. Черт его знает! Но мы ее вытащили. Мы ее вытащили, понимаешь?

– Мы ничего не вытащили! – завопила я. – Нас чуть не поймали! Какого хрена ты вообще фоткала там? Меня… он… – голос оборвался, когда в памяти всплыло леденящее прикосновение его взгляда из-под черепа, протянутая перчатка. Я затряслась с новой силой.

Сзади послышался слабый звук. Девушка кивала. Просто кивала, уткнувшись подбородком в колени. Слезы капали на ее грязные босые ноги. Она не сказала ни слова. Только кивала, будто подтверждая каждое мое истеричное слово, каждый невысказанный ужас.

Кэт резко свернула с лесной дороги на более широкое шоссе, ведущее в сторону города. Но не в центр.

– Куда? – спросила я, голос севший.

—В Полицейский участок, – коротко бросила Кэт. – Там сейчас дежурит Лангер. Он… он нормальный. Не задаст лишних вопросов сходу. Надо сдать ее. И все рассказать. Всю правду.

Она сказала это с такой железной решимостью, будто это был план, а не акт отчаяния. «Сдать ее». Слова прозвучали холодно. Эта девушка была не спасенной жертвой, а живым доказательством. Оружием. И нашим единственным шансом.

Я снова обернулась. Девушка перестала кивать. Она просто сидела и смотрела в темное окно, за которым мелькали редкие огни окраин. В ее молчании было что-то более страшное, чем любой крик. В нем был весь тот лес, весь тот костер, и пустые глазницы черепа, наблюдающие за ней даже сейчас.

А я сидела, сжимая до боли свои колени, чувствуя, как порез под тканью джинс пульсирует в такт безумной гонке сердца. Мы мчались прочь от леса, но ужас сидел с нами в машине. На переднем сиденье. И молча плакал на заднем.