Читать книгу Рыжая Бестия. Убежище для чужих теней. Книга 3 - - Страница 1

Лондон. Весна 1870 года.

Воздух в небольшой, скромно обставленной квартире на Бейкер-стрит пахнет пылью, типографской краской и крепким, почти горьким кофе. Никаких медных спиралей, стеклянных шкафов с артефактами или зелёного света газовых рожков. Только полки, ломящиеся от книг, разбросанные по столу корректуры, старый глобус и стопки газет со всей Европы.

За столом, щурясь при тусклом свете керосиновой лампы, сидел человек. Он сильно изменился за пять лет. Строгая элегантность Алджернона Кольта сменилась небрежной интеллигентностью частного исследователя. Дорогой костюм уступил место удобному, поношенному пиджаку, золотые очки теперь с простыми стёклами, а в глазах вместо холодного блеска поселилась глубокая, хроническая усталость. Он вёл несколько колонок в научно-популярных журналах, консультировал издателей по истории оккультизма и… выжидал. Его настоящее имя теперь было известно немногим. Для мира он был Элиас Фэлкнер, литератор и историк.

Перед ним лежала раскрытая папка. Не отчёты «Порядка», а вырезки из провинциальных газет, письма от информаторов, собственные заметки, сделанные мелким, нервным почерком. Все они касались одного предмета: Агнессы Грей.

Он перебирал листы. Заметка из «Йоркшир Геральд» двухлетней давности: «Местные легенды обретают мир: таинственные явления в фамильном склепе лордов Девонширских прекращены благодаря вмешательству экспертов». Анонимная благодарность в «Лидс Меркьюри» за «разрешение давнего земельного спора путём изучения исторических документов и семейных преданий». Слухи, доносившиеся из Шамблз: о странном, но уважаемом «Бюро», куда идут за советом не только суеверные горничные, но и солидные джентльмены. О кружке энтузиастов, изучающих «местный фольклор и историю ремёсел». О мальчике с острым слухом, работающем на железной дороге и предотвращающем мелкие аварии.

Фэлкнер (бывший Кольт) откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. На его лице не было ни злости, ни сожаления. Был лишь холодный, аналитический интерес. Его миссия потерпела крах. Архивариус бежал в Европу, его империя контроля развалилась, как карточный домик. Сам он был бы арестован или устранён, если бы не его способность растворяться в толпе и вовремя сжечь мосты. Но он не сдался. Он просто сменил инструмент.

«Рыжая бестия, – прошептал он в тишине комнаты. – Ты победила солдат. Но сможешь ли ты победить саму себя?»

Он взял листок с последней записью, сделанной сегодня утром после получения письма из Йорка. Информатор (бывший мелкий клерк, некогда связанный с «Порядком», а теперь подкупленный) писал о необычных симптомах у мисс Грей. О её возрастающей замкнутости, о слишком долгих «медитациях», о случаях, когда она выходила из Бюро с пустым, отсутствующим взглядом, будто не видя окружающего мира. О том, что её ближайший соратник, журналист Теодор Рэй, выглядит озабоченным.

«Фаза истощения, – констатировал он про себя. – Классическая для сильных сенситивов, взявших на себя непосильную ношу. Они горят ярко, но недолго. Их свет притягивает мотыльков – живых и мёртвых, – и в конце концов они сгорают, не в силах отфильтровать чужую боль от своей. Интересно… до какой степени она уже растворилась?»

Он достал чистый лист бумаги и начал писать. Адрес был ему хорошо знаком: Цюрих, Швейцария, доктору Танис Ренар. Их знакомство, начавшееся в подвалах «Истинного Порядка» и закончившееся её предательством, теперь свелось к редкой, сугубо деловой переписке. Она изучала историю и психологию оккультных движений. Он поставлял ей анонимные, но точные сведения о современных феноменах. Взамен получал доступ к её академическим выводам. Холодный, взаимовыгодный обмен информацией между бывшими коллегами, которые ни на секунду не доверяли друг другу.

«Дорогая доктор Ренар, – писал он, – Ваши последние тезисы о «синдроме психопомпа» в контексте незащищённых медиумов XIX века были, как всегда, проницательны. Позвольте предложить вашему вниманию уникальный полевой случай, идеально иллюстрирующий вашу теорию…»

Он описал симптомы Агнессы, не называя имён и места, но с такой клинической точностью, что Танис, несомненно, догадалась бы, о ком идёт речь. Он представлял это не как отчёт, а как «клиническое наблюдение», предлагая обсудить возможные исходы и… «гуманные интервенции».

«…Объект нашего старого, общего интереса, – продолжал он, – эволюционирует по предсказуемой, но трагической траектории. Внешнее давление устранено, что позволило болезни проявиться в чистом виде: это аутоагрессия дара, пожирающего носителя. Когда кризис наступит – а он неизбежен, – она окажется на распутье. И здесь, как мне кажется, научное сообщество (в лице таких здравомыслящих людей, как вы) могло бы предложить не репрессивные меры старого «Порядка», а цивилизованную альтернативу. Не клетку, а… санаторий. Не подавление, а управляемый покой. Из лучших, разумеется, побуждений – ради сохранения уникального феномена для науки и избавления самого субъекта от непосильного бремени».

Фэлкнер знал, что Танис Ренар презирает его методы и его сущность. Но он также знал её академическую жажду, её веру в науку как в инструмент помощи. Он играл на этой струне. Предлагал не захват, а «спасение». Искушение для того, кто когда-то сам отверг «Порядок», но по-прежнему верил, что знание должно приносить практическую пользу.

Он поставил точку, запечатал конверт и подошёл к окну. Лондонский смог клубился внизу, скрывая контуры города. Где-то там, на севере, в старом каменном городе, молодая женщина с медным фонарём в руках медленно превращалась из воина в памятник самой себе. А здесь, в дымном Лондоне, её бывший охотник, перекрасившийся в учёного-наблюдателя, готовил новую, изощрённую ловушку. Ловушку из сочувствия, научного интереса и предложения «тихой комнаты».

«Ты думала, что твоя битва закончена, Агнесса Грей, – тихо сказал он стеклу, за которым отражалось его собственное, постаревшее и лишённое иллюзий лицо. – Но самые опасные враги – это те, кто предлагает помощь, когда ты слаба. Удачи. Тебе она понадобится против моих… лучших побуждений».

Он потушил лампу. В комнате остался лишь тусклый отсвет уличного фонаря на стальном набалдашнике его трости, лежавшей на столе. Холодный, безжизненный свет. Предвестник иной, внутренней зимы и новой, куда более тонкой игры.