Читать книгу Рыжая Бестия. Убежище для чужих теней. Книга 3 - - Страница 2

Йорк. Октябрь 1870.

Осень пришла рано и властно, окрасив стены Минартера в цвет старого золота и засыпав Шамблз хрустящим ковром из листьев. В Бюро на Стоунгейт пахло, как всегда, – книгами, воском, сушёными травами. Но к привычному букету добавился новый, едва уловимый оттенок – запах озона стал постоянным, сладковатым и тяжёлым, как перед грозой, которая никогда не начиналась.

Агнессе Грей было двадцать лет, но она чувствовала себя на все сорок.

Она сидела за своим столом и не видела разложенных перед ней бумаг – отчёта Лукаса о вибрациях нового моста через Фосс, письма от Молли Стоун с пучком засушенного болотного мха и странной, испещрённой линиями галькой, счёта от Теодора на покупку нового, усовершенствованного фонографа. Её взгляд был обращён внутрь. Туда, где уже несколько дней стоял непрерывный, низкочастотный гул.

Это был не шум города. Не гул генератора в углу (Теодор давно заменил его на более тихую и эффективную модель). Это был гул из-за Порога. Фоновый шум того самого мира, с которым она установила слишком прочную, слишком широкую связь. Раньше она открывала «двери» точечно, для решения конкретных задач. Теперь дверь, казалось, оставалась приоткрытой всегда. Сквозь неё просачивалось всё: тихие стоны забытых могил, эхо давних радостей, невысказанные упрёки, обрывки песен, забытых ещё при королеве Елизавете. И её собственное сознание, как губка, впитывало эту бесконечную ленту чужого опыта.

Физически она почти не изменилась. Лишь тени под глазами стали глубже, а в самих глазах, некогда ярко-зелёных и живых, появилось что-то отстранённое, будто она постоянно прислушивалась к далёкому, неслышному для других разговору.

Её размышления прервал тихий стук в дверь. Не клиентский звонок снизу, а стук в дверь её кабинета.

«Войдите».

В комнату осторожно вошёл Лукас. Ему было уже восемнадцать, и из тощего, испуганного мальчишки он превратился в худощавого, сосредоточенного юношу. Черты лица стали резче, но в глазах сохранилась та же болезненная чуткость, теперь обузданная дисциплиной. Он был одет в простую, но чистую рубашку и жилетку, его руки были слегка испачканы машинным маслом – он только что помогал Кроу с капризным двигателем для новой вытяжки в лавке.

«Мисс Грей, вы просили напомнить… Сегодня в четыре у сквайра Фаррингтона. Он прислал экипаж».

Агнесса медленно перевела на него взгляд, словно возвращаясь из далёкого путешествия.

«Сквайр Фаррингтон… Да, конечно. Благодарю, Лукас». Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась слабой, механической. «Отчёт по мосту я просмотрела. Твои наблюдения точны. На следующей неделе съездим, сделаем замеры вместе».

«Вам… вам не нужно ехать одной? – осторожно спросил Лукас. – Я могу… или мистер Рэй…»

«Со сквайром я справлюсь сама, – отрезала Агнесса, и в её голосе прозвучала усталая резкость. – Это просто формальность. Он выздоравливает уже три года, но ему по-прежнему нужны заверения, что «проклятие снято». – Она встала, и её движение показалось Лукасу слегка замедленным, будто она несла невидимый груз. – Приготовь, пожалуйста, мой портфель. Обычный набор».

Лукас кивнул и выскользнул за дверь. Он давно научился не только слышать вибрации металла, но и чувствовать колебания в людях. И в Агнессе сейчас вибрировало что-то нехорошее. Не болезнь. Не усталость. Что-то вроде… расфокусировки. Как будто её сущность медленно растворялась в каком-то бескрайнем, безличном поле. Он сжал кулаки, чувствуя своё бессилие. Он мог предсказать поломку моста, но как починить душу?

Поездка в Гринлоу-Холл была утомительной, но предсказуемой. Сквайр Фаррингтон, окончательно оправившийся от кошмара пятилетней давности, превратился в добродушного, немного скучающего помещика, одержимого идеей, что в его доме всё ещё «нечисто». Агнессе потребовалось менее часа, чтобы ещё раз обойти дом, «проверить» заранее подготовленные обереги (простые кристаллы кварца, заряженные её намерением на покой) и убедить сквайра, что его дом – самое безопасное место во всём Йоркшире. Она делала это автоматически, её настоящие мысли были далеко. Они были с той молодой женщиной из приюта Св. Марии, которая приходила несколько дней назад.

Та женщина, Эмили, потеряла сестру-близнеца год назад. И с тех пор чувствовала её присутствие. Не как призрак, а как часть себя. Она говорила, что иногда просыпается и не понимает, кто она – Эмили или Клара. Она искала не изгнания духа. Она искала разграничения. «Помогите мне найти, где заканчиваюсь я и начинается она», – умоляла она. Это был тончайший, сложнейший запрос. И Агнесса, погрузившись в её ауру, почувствовала не разорванную нить, а спутанный, болезненный клубок из двух очень похожих жизненных энергий. Распутать его, не повредив, было невероятно сложно. Она потратила на попытку несколько часов и ушла ни с чем, пообещав подумать. И с тех пор этот клубок жил в ней, добавляя свой тихий, навязчивый шум к общему гулу.

Возвращаясь в город в сумерках, Агнесса смотрела в окно экипажа на проплывающие мимо поля. Краски заката казались ей приглушёнными, далёкими, как будто смотрела она на мир через толстое, закопчённое стекло. Она сжала в кармане плаща тот самый кусок яшмы, подаренный Молли. Камень был тёплым, но его тихое «напоминание о дороге» тонуло в общем рокоте её внутреннего моря.

В Бюро её ждал Теодор. Он сидел в её кресле, читая свежий номер «Таймс», но вид у него был не читательский, а сторожевой. Он отложил газету, когда она вошла.

«Ну как, успокоила старого параноика?»

«На полгода, – машинально ответила Агнесса, снимая плащ. – Потом снова позовёт. Он уже получает от этого удовольствие».

Она села напротив него, и Теодор не смог сдержать лёгкой гримасы беспокойства. Он видел её каждый день, и поэтому перемены были так очевидны. Она была не просто уставшей. Она была… истощённой на каком-то глубинном уровне. Как свеча, догорающая не с краёв, а изнутри.

«Агнесса, нам нужно поговорить».

«Если это о фонографе, я просмотрела счёт, всё в порядке…»

«Не о фонографе! – он повысил голос, чего почти никогда не делал. – О тебе. Посмотри на себя. Ты спишь по четыре часа. Ты едва ешь. Ты разговариваешь с нами, а сама смотришь куда-то в пустоту. Лукас боится тебя беспокоить. Кроу ворчит, что ты «тащишь на себе всё болото разом». Что происходит?»

Агнесса закрыла глаза. Ей хотелось сказать ему, чтобы он оставил её в покое. Что она справится. Что это просто период напряжённой работы. Но ложь не шла с губ. Она доверяла Теодору. Любила его. Эта любовь, тихая и прочная, была одним из немногих якорей, ещё удерживавших её в мире живых, в мире конкретных чувств и чаепитий в пять часов.

«Они не уходят, Теодор, – тихо сказала она. – Раньше… раньше они приходили, получали помощь и уходили. А теперь… они остаются. Все. Каждый шёпот, каждый вздох, каждый невыплаканный смех. Они как… пыль. Оседают на мне. И я не знаю, как стряхнуть. Если я закрою дверь… – она открыла глаза, и в них вспыхнул искренний страх, – …я боюсь, что не смогу её открыть снова. Что потеряю дар. А без него… кто я?»

Теодор встал, подошёл и опустился перед её креслом на колени, взяв её холодные руки в свои.

«Ты – Агнесса Грей. С или без дара. Ты – та, кто построила это место. Кто собрала нас всех. Кто спасла сквайра, помогла сотням людей. Дар – это инструмент. А не ты сама. Ты начала использовать его, чтобы помогать. А теперь… кажется, он начал использовать тебя».

«Но если я перестану… что будет с ними? С теми, кто придёт? С Эмили, которая не может отделить себя от сестры? С духом того солдата, что до сих пор ищет свою невесту на вокзале?»

«Мир просуществовал тысячелетия без твоего вмешательства, – мягко, но настойчиво сказал Теодор. – Не всякая боль должна быть исцелена. Не всякая тайна – раскрыта. Ты не можешь взять на себя ответственность за все страдания этого мира, Агнесса. Ты сломаешься».

«А если я уже сломана?» – прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала детская беспомощность.

Теодор притянул её к себе, обнял. Она была такой лёгкой, такой хрупкой в его объятиях.

«Тогда мы тебя починим. Все вместе. Кроу, Молли, Лукас, я. Мы – твой круг. Мы – твоя защита. Но для начала ты должна позволить нам помочь. Должна сделать перерыв».

Она молчала, уткнувшись лицом в его плечо. Внутри всё сопротивлялось. Долг звал. Гул требовал внимания. Но физическая теплота Теодора, его твёрдая, реальная любовь была сильнее. Она кивнула, не в силах говорить.

«Хорошо, – сказал Теодор, и в его голосе прозвучало облегчение. – Завтра ты никуда не едешь. Никаких клиентов. Мы поедем за город. Просто так. Без духов, без камней, без гула. Посмотрим на осенние листья. Как обычные люди».

Он говорил это с такой твёрдой уверенностью, что Агнессе на мгновение показалось: да, это возможно. Просто смотреть на листья. Просто быть человеком.

Он уговорил её поесть хоть немного супа, который Лукас принёс из соседней харчевни, и ушёл, лишь когда увидел, что она засыпает, сидя в кресле у камина. Пообещав зайти рано утром.

Но когда он ушёл, и Агнесса, разбуженная резким щелчком полена в камине, осталась одна в тишине Бюро (гул, конечно, никуда не делся, он был внутри), её взгляд упал на медный фонарь. Он стоял на своём месте, чистый, отполированный. И в его матовой поверхности ей вдруг почудилось не её отражение, а нечто иное.

Тихий, безликий свет, льющийся из самой глубины металла. Он не был враждебным. В нём не было ни боли, ни печали, ни вопросов. Он был… спокойным. Обещающим покой. Не сон, не забвение, а нечто большее – полную, абсолютную тишину. Тишину, в которой не будет ни гула, ни чужих голосов, ни этого давящего долга. Просто тишина.

Она резко отвернулась, сжав виски пальцами. Сердце колотилось. Это было ново. Это было страшно. И самое страшное – часть её, уставшая до смерти, измотанная вечным шумом, смотрела на тот свет не с ужасом, а с тоской. С надеждой.

Внизу, на Шамблз, зажглись фонари. Их свет был жёлтым, тёплым, живым. Звуки вечернего города – голоса, скрип повозок, смех – доносились приглушённо. Но для Агнессы они звучали как из-за толстого стекла. Реальность отдалилась. А тихий, безликий свет из фонаря казался единственной настоящей вещью в комнате.

Она потушила лампу и легла, укрывшись одеялом. Но сон не шёл. Она лежала в темноте и чувствовала, как по её внутреннему ландшафту медленно, но неотвратимо наползает туман. Туман без звуков, без образов, без мыслей. Он просто был. И он обещал конец борьбе.

«Нет, – прошептала она в подушку, цепляясь за якорь голоса Теодора, за обещание завтрашней поездки за город. – Я не сдамся. Я Агнесса Грей. У меня есть круг. У меня есть дело».

Но слова звучали пусто. А тишина за Порогом звала всё настойчивее. Не угрожая, не требуя. Просто предлагая. Как самое простое, самое окончательное решение.

Она стояла на краю. Не пропасти безумия, а чего-то более коварного – пропасти абсолютного, безразличного покоя. И её следующий шаг определял, устоит ли она, найдя способ жить с даром, не растворяясь в нём, или позволит тишине поглотить себя, превратив из наследницы света в наследницу пустоты.

За окном пролетела поздняя птица, сорвав с крыши горсть листьев. Где-то в Лондоне человек по имени Элиас Фэлкнер запечатывал письмо, в котором предлагал «гуманное» решение её проблемы. А в Йорке Агнесса Грей, сжав кулаки под одеялом, из последних сил пыталась удержаться в мире, который всё больше хотел отпустить её в небытие.