Читать книгу «Буран» - - Страница 2

Глава 2: Голубая тьма и путь наружу

Следующий день начался под знаком тяжёлого, электрического ожидания. Гул утреннего гонга прозвучал как похоронный набат. Сегодня была раздача пайков на уровне С-7, событие редкое и потому обставленное со всей жреческой помпой. Для Марка оно должно было стать последним актом в жизни, которую он знал.

Он стоял в густой, пахнущей потом и озоном толпе на Центральной площади. Браслет, скрытый под грубым рукавом, ощущался на запястьи холодной, живой отметиной. Процессия Жрецов возникла у Стены Памяти подобно призракам. Хранитель Врат воздел руки, и его голос, усиленный скрытыми репродукторами, полился монотонным потоком слов о милости «Бурана», долге и вечных ужасах Пустошей. Марк не слышал. Он видел, как взгляд Верховного, холодный и бездонный, как шахтный ствол, медленно скользил по толпе и остановился на нём. Не наскоком, а с расчётливой, хищной точностью. В том взгляде не было уже привычного презрения. Был интерес. Холодный, клинический, изучающий. Как к образцу под стеклом микроскопа.

И тогда мир взорвался.

Сначала – звук. Не грохот, а приглушённый, тошнотворно-мягкий хлопок, пробившийся сквозь все переборки, словно гигантский организм получил удар в солнечное сплетение. Отзвук его замер в металле, превратившись в низкочастотную вибрацию, от которой заныли зубы.

Затем – свет. Лампы в потолке не погасли. Они стали ненужными. Из каждой щели, каждой вентиляционной решётки, каждого стыка в обшивке хлынул, сочился, выпотевал холодный, мертвенно-фосфоресцирующий голубой свет. Он не освещал, а заполнял, вытесняя собой воздух, окрашивая всё в синюшные, призрачные тона. Лица людей превратились в маски из воска, их тени исчезли, растворились в этом всепроникающем сиянии.

Воздух сгустился, стал сладким и тягучим. Потом начался кашель. Не простое першение. Надрывный, лающий, выворачивающий лёгкие наизнанку кашель. Он прокатился волной по площади. Люди хватались за горло, их глаза, налитые голубым отсветом, расширялись в немой панике, не понимая, откуда берётся боль.

Векс, стоявший в полуметре от Марка, судорожно раскрыл рот, пытаясь вдохнуть, но втянул только сладковатый яд. Его сильные руки беспомощно протянулись вперёд, а потом он медленно, как подкошенное дерево, осел сначала на колени, а затем на бок. Кира не издала ни звука. Она просто обмякла, сползла по стене, оставив на ржавом металле слабую полосу, и замерла, уткнувшись лицом в свои инструменты. Её взгляд, обращённый к Марку, остекленел, в нём застыл последний миг ужаса и вопроса. Они падали не в судорогах, а как куклы с перерезанными нитями – тихо, массово, неотвратимо. Площадь за считанные секунды устилалась ковром из безвольных тел. Жрецы, Дозорные, дети, старики – газ не делал различий.

Марк отшатнулся, инстинктивно прижав лоскут рукава к носу и рту. Его собственное горло сжалось спазмом, в глазах помутнело, сознание поплыло. Но он удержался. Газ. Усыпляющий. Как и говорила мать. Сквозь слезящиеся глаза он увидел, как Хранитель Врат, с лицом, искажённым не гневом праведника, а первобытным, животным страхом, упал навзничь. Из его судорожно сжатых пальцев выскользнул и разбился о пол маленький коммуникатор – последняя попытка что-то сделать, предупредить, спастись. Слишком поздно.

Теперь. Бежать. СЕЙЧАС.

Он рванул в боковой тоннель, спотыкаясь о мягкие, ещё тёплые тела. Его ноги заплетались, сердце колотилось о рёбра, каждое дыхание обжигало лёгкие едкой сладостью. Он бежал по коридору-моргу, где знакомые лица соседей, друзей по артели, сурового пекаря с углового ларька были обращены в пустоту. Голубой свет редел, но в воздухе висел тяжёлый, приторный шлейф, въедающийся в одежду. Цель была одна – его убежище, а затем аварийный шлюз в секторе «Дельта».

Из главного ствола, от площади, донёсся новый звук. Не человеческий. Ритмичный, безэмоциональный гул и ровное, синтетическое жужжание, как от гигантского насекомого. Они уже здесь.

Марк прилип к выступу стены, затаив дыхание. По широкому коридору плыли, абсолютно бесшумно скользя над полом, высокие, двуногие силуэты. Их тела, отлитые из матового, тёмно-серого сплава, не отражали свет. У них не было лиц – только гладкие овалы голов с тёмной полосой-визором, в глубине которой мерцали крохотные, бездушные красные точки. На плоских, мощных грудях горел тот самый проклятый символ: стилизованное дерево, заключённое в круг. Они двигались парами, методично, с чудовищной эффективностью. Один из них остановился возле тела молодого сборщика – того самого Геома, сына Азоры. Робот склонился. Из его «ладоней» выдвинулись тонкие, похожие на медицинские зонды щупы с крошечными светодиодами на концах. Они коснулись висков мальчика, мигнули зелёным светом. Последовал тихий, модулированный щелчок. Второй робот подошёл. Его «брюшная» часть с беззвучным шипением раздвинулась, образовав нишу-платформу. Они вдвоём, с пугающей лёгкостью, подняли безвольное тело и уложили внутрь. Платформа втянулась. Теперь робот нёс в себе ребёнка. Сборка урожая. Систематичное, спокойное похищение целого народа.

Ледяная волна ужаса, острее любой физической боли, сдавила горло Марка. Он отпрянул в густую тень, и в этот момент увидел её.

Из служебного прохода, шатаясь, вышла Химико. Не в жреческих одеждах, а в простом, сером платье матери и жены, на боку которого расплывалось тёмное, маслянистое пятно. Она шла, прижимая руку к ране, но не пряталась. Её бледное, истасканное лицо было обращено к роботам, и на нём горели не боль и страх, а чистая, безупречная ярость и горечь предательства.

– Довольно! – её голос, хриплый от боли и напряжения, разрезал механическое гудение, как нож. – Вы… обещали только наблюдение! Карантин! Это… это не карантин! Это похищение!

Один из роботов развернулся к ней. Его гладкая голова наклонилась. Из раскрытой «ладони» ударил сгусток того же голубого свечения, заряженный, готовый к выстрелу.

И в этот миг её взгляд, метавшийся по коридору, нашёл Марка в его укрытии. В её глазах вспыхнула мгновенная, ослепительная паника – за него, – а затем её сменила стремительная, жертвенная ясность. Она сделала выбор. Не чтобы спастись. Чтобы отвлечь. Она рванулась наперерез, прямо на линию огня, заслоняя собой темный проем, где он прятался.

– Марк! – её крик был не просьбой, а приказом, последним материнским наказом, выжженным в воздухе. – Беги! Координаты! Помни!

И прежде чем робот выстрелил, она швырнула в его сторону небольшой, блестящий предмет. Он со звоном покатился по металлическому полу, подпрыгивая. Второй браслет. Точно такой же, как у него, но меньше. Ключ? Данные? Последняя часть головоломки?

Голубая вспышка ударила ей точно в спину. Химико вздрогнула, её тело выгнулось неестественной дугой, а затем обмякло, лишившись воли и жизни. Она упала беззвучно, как тряпичная кукла. Но в последнее мгновение, уже падая, её губы сложились в беззвучное, отчаянное слово, которое он прочел по губам: «…жив…»

Робот, выстреливший в неё, теперь плавно повернул свою безликую голову туда, куда летел браслет. Красные точки-лазеры, выискивая цель, скользнули по стене, остановившись в сантиметре от лица Марка, замершего в тени.

Инстинкт сработал там, где разум отключился. Марк прыгнул вперёд, не думая о шуме, схватил холодный металл браслета и, кубарем, нырнул в ближайший открытый вентиляционный люк. В спину ему ударила волна раскалённого воздуха, и ослепительная голубая вспышка на миг залила канал. Люк с грохотом захлопнулся, отсекая погоню.

Он лежал в полной, абсолютной темноте, в липкой, маслянистой луже, сжимая в одной руке свой браслет, в другой – материнский. В ушах стоял оглушительный звон, а сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди и убежать само. Мать… Мать только что умерла у него на глазах. «Буран», весь его мир, был мёртв. И за ним, по этим железным кишкам, охотились бездушные машины.

Дрожащими, не слушающимися пальцами он нащупал на своём браслете ту самую точку, о которой говорила Химико. Нажал.

Над матовой панелью, в смрадной темноте колодца, возникло маленькое, но невероятно чёткое голографическое изображение. Кассиан. Его отец. Живой. Постаревший, с глубокими морщинами усталости у глаз и проседью в тёмных, непослушных волосах, но живой. Он стоял не в мифических Пустошах, а на фоне чего-то невероятного: громадных, оплавленных металлических конструкций, которые были не просто рухнувшими, а оплетёнными ярко-зелёными, живыми лианами. Технология и дикая природа, слившиеся воедино.

– Сын мой… – голос отца, такой родной, такой знакомый и одновременно бесконечно далёкий, пронзил Марка насквозь, вызвав спазм в горле. – Если ты видишь это, значит, худшее, чего я боялся, случилось. Жрецы лгали нам всю нашу жизнь. «Буран» – это не мир. Это корабль. Корабль, который потерпел крушение здесь, бог знает сколько веков назад. А мы… мы были его экипажем. Или его грузом. Теперь пришли другие. Те, кто наблюдал все эти годы. Их база – на координатах, что я загрузил в этот браслет. Я должен был всех предупредить… Я попытался. Они меня поймали. Но я… – изображение затрещало, голос прервался, лицо Кассиана исказилось помехами. – …Марк… беги из «Бурана». Не оглядывайся. Иди к координатам. Найди… Истину. И… прости меня.

Голограмма погасла, оставив после себя тягостное эхо. В темноте перед его лицом зажглась карта. Не схема вентиляционных шахт, а карта местности с холмами, долинами, руслами рек. И на ней, далеко-далеко к северу, пульсировала яркая точка. Цель.

Марк медленно, со стоном, поднялся. Вся боль от побоев, весь ужас, всё горе – всё было придавлено, смято одной всепоглощающей, стальной мыслью: Двигаться. Он закрепил второй браслет на поясе, взвалил на плечо свою потрёпанную походную сумку с жалкими пожитками и инструментами и пополз. К аварийному шлюзу. К выходу. Наружу.

Путь стал кошмаром наяву. Он крался по тёмным, мёртвым коридорам, ставшим братской могилой. Мимо спящих теней в обличье людей: старика, который всегда делился с ним щепоткой соли; женщины, певшей колыбельные своим детям за тонкой стенкой; дозорного, что однажды закрыл глаза на его мелкую кражу конденсаторов. Теперь они все были куклами, разбросанными по полу. Где-то вдали, этажом выше, слышался всё тот же механический гул, шипение резаков и ровные, безэмоциональные голоса, координирующие «зачистку сектора».

Наконец, он добрался до заваленного техническим хламом отсека «Дельта». Сердце бешено колотилось. Он отодвинул тяжёлую, полуоторванную панель, за которой зияла чёрная пасть узкого, редко используемого канала, ведущего, по словам матери, прямо к внешней обшивке в самом низу «горы».

Последний раз он оглянулся. На знакомый, ненавистный, единственно известный ему мир из стали, лжи и удушающего порядка. Мир, который только что умер. Сделал глубокий, дрожащий вдох и шагнул в темноту.

Канал был коротким, сырым и вонючим. Он вывел его в крохотный, круглый пузырь – камеру аварийного шлюза. На внутренней панели мигал тусклый красный символ, который он, как любой собиратель, знал наизусть: «Разгерметизация. Смерть». Он нашёл штурвал ручного привода, вцепился в него. Металл не двигался веками, заклинило. Марк упёрся ногами в стену, навалился всем телом, чувствуя, как пламенем горят ушибленные рёбра. С титаническим усилием, со скрежетом, рвущим душу, и воем протестующих уплотнителей, шлюз дрогнул. Сдвинулся на сантиметр. Ещё. Ещё.

И с оглушительным, финальным треском, выпустив в лицо Марка струю старого, спёртого, могильного воздуха из «Бурана», створка отъехала.

Мир обрушился на него.

Первым был Свет. Не свет. Солнце. Оно висело в необъятной куполище неба, ослепительное, яростное, золотое и белое, сжигающее сетчатку. Марк вскрикнул, не своим голосом, и упал на колени, зажмурившись, но свет прожигал веки, заливая внутренность черепа белой, жгучей болью. Слёзы, горячие и солёные, хлынули градом. Он никогда, никогда не видел ничего ярче тусклых ламп в коридорах. Это было насилием. Чудовищной, прекрасной силой, от которой хотелось сгореть.

Когда после бесконечных секунд агонии зрение начало привыкать, превращая ослепительный шар в просто немыслимо яркий, он открыл глаза, щурясь сквозь водопад слёз.

И ощутил Землю. Не металлический пол, не решётку. Под коленями было что-то мягкое, податливое, теплое от солнца. Он уткнулся в это лицом, вдыхая запах. Не машинного масла, не окислов, не пыли. Запах влажной почвы, гниющих листьев, чего-то терпкого, цветочного и бесконечно сложного. Он дотронулся пальцами. Это была земля. Тёмная, рассыпчатая, перемешанная с мелкими камушками и… зелёными, гибкими стебельками. Трава. Он знал это слово только по картинкам в своей тайной книге. Он вырвал травинку, размял её между пальцами, и на кожу выступил свежий, зеленый сок. Жизнь. Проросшая прямо из земли, без гидропонных растворов и синих ламп.

Дрожа, он поднял голову и обомлел.

Его дом, «Буран», был не башней и не дворцом. Он был искусственной горой, чёрным, чудовищным, ржавым утёсом из металла, вросшим в бок планеты. Его корпус, когда-то гладкий, был изъеден коррозией, покрыт наплывами, как струпьями на теле гиганта. Тысячи иллюминаторов, подобных слепым глазам, смотрели в небо. Верхняя часть «горы» была смята, обрушена, и из её раны, как из вулканического жерла, медленно ползла в безмятежное небо густая, жирная струя чёрного дыма. Корабль лежал, врезавшись в склон под чудовищным углом, и на многие сотни метров вокруг земля была выжжена, спекшаяся, покрытая чёрным, стекловидным шлаком. Это была гробница. И это был его дом. От этого зрелища, от этого контраста мёртвого металла и живой зелени, стало невыносимо одиноко и страшно.

Но браслет на запястье настойчиво вибрировал, выводя его из столбняка. Цель – на Север. Марк встал, пошатываясь, как новорождённый. Его ноги, привыкшие к твёрдому, уверенному металлу, увязали в мягком, коварном грунте. Он сделал первый, настоящий шаг в мир. От тени исполина – в свет.

Перед ним, под ласковым и жестоким солнцем, расстилалась Долина Молчания. Это имя, данное кем-то, было насмешкой. Долина звучала. Она гомонила, пела, шелестела и гудела. Это была не пустошь из жреческих сказок. Это был буйный, дикий, не знающий удержу сад жизни. Высокие, причудливые растения с толстыми, сочными стволами и листьями, похожими на раскрытые зелёные ладони, образовывали целые чащи. Местами из земли, словно кости древних исполинов, торчали остовы бетонных построек Старого мира, полностью захваченные ползучими лианами с огненно-оранжевыми цветами, которые трепетали на ветру, как языки пламени. Сам ветер был постоянным собеседником – он гулял по долине, заставляя траву колыхаться бархатными волнами, а листья шептаться на миллионах невидимых языков. Звук был оглушительным после вечного грохота машин и гула вентиляторов.

И повсюду была Жизнь. Она копошилась, летала, пробегала. Стайка мелких, чешуйчатых существ, переливавшихся, как нефть в луже, с писком пронеслась в корнях огромного лопуха. В кронах чего-то, напоминающего искривлённые деревья с сизой корой, с криками перепархивали пушистые зверьки с длинными хвостами и острыми мордочками. Воздух гудел – не тихим гудением «Бурана», а насыщенным, многослойным гомотом насекомых: гигантских, с радужными крыльями стрекоз, неуклюжих, блестящих жуков размером с его кулак. Высоко в небе, затмевая солнце на миг, проплыла громадная тень. Шерстокрыл. Существо с кожистыми, пронизанными жилками крыльями, светящимися изнутри тусклым фиолетовым светом. Оно парило с невозмутимым, древним спокойствием, и Марк понял, что смотрит на владыку этих небес. Такое не могло родиться в трубах.

Он шёл, и каждый шаг открывал новое чудо и новую опасность. Его рациональный ум, настроенный на диагностику неисправностей, отчаянно пытался каталогизировать этот хаос: «растение-лопух, вероятно, не ядовито»; «насекомое крупное, избегать»; «звук воды – источник». Но дух его был смят, раздавлен, а затем постепенно начал наполняться странным, щемящим восторгом. Это был настоящий мир. Грязный, опасный, пахнущий смертью и жизнью одновременно. И он был невероятно, ослепительно прекрасен в своём диком беспорядке.

Он прошёл так, может быть, полчаса, заворожённый, когда новый звук вывел его из транса. Не ветер и не крик зверя. Низкий, вибрирующий гуд, исходивший из-под земли, от которого мелкие камешки на тропинке начали подпрыгивать. Марк замер. Земля в пяти метрах от него вздыбилась, и из неё, разбрасывая комья почвы, выползло существо, от которого кровь застыла в жилах.

Бурильщик. Длиной с него самого, толщиной в два обхвата. Его червеобразное тело было покрыто перекрывающимися, как броня рыцаря, костяными пластинами тускло-коричневого цвета. Передний конец не имел ни глаз, ни пасти – только коническая, усеянная сотнями вращающихся, алмазно твёрдых зубов головка-дрель. Она медленно поворачивалась, издавая тот самый гул, «ощупывая» пространство. Существо замерло, направив сверло прямо на него.

Марк понял, что бежать бесполезно – в рыхлой земле это чудовище настигнет его за секунды. Он застыл, не дыша, ожидая, что вот-вот эта живая машина для бурения ринется на него.

Спасение пришло сверху. Пронзительный, режущий уши крик, и с неба, сложив крылья, спикировала хищная птица с клювом-кинжалом и длинными, цепкими лапами. Она впилась когтями в броню бурильщика. Червь мгновенно среагировал, пытаясь закопаться, но птица, хлопая мощными крыльями, тянула его на поверхность. Завязалась короткая, жестокая и абсолютно естественная схватка.

Марк не стал дожидаться исхода. Он бросился бежать, не разбирая пути, падая, цепляясь за корни, снова бежал. Он бежал, пока не свалился в небольшую, скрытую зарослями папоротника ложбину, где с журчанием струился чистый, прозрачный ручей. Он рухнул на колени и стал пить, жадно, по-звериному, ладонями, не веря, что можно пить то, что не прошло через фильтры Жрецов и не пахнет хлоркой.

Когда дыхание немного успокоилось, он осмотрелся. Солнце уже клонилось к синеватым холмам на севере, отбрасывая длинные, пурпурные тени. Становилось прохладнее. Ночь. В «Буране» ночь означала приглушённый свет ламп в коридорах. Здесь она означала полную, беспросветную тьму и кто знает каких хищников. У него не было ни укрытия, ни огня. Паника, холодная и липкая, снова начала заползать в душу.

И тогда, сквозь вечерний шелест листьев и журчание воды, он услышал новый звук. Не природный. Металлический, ритмичный скрип, как будто что-то тяжёлое и ржавое раскачивается на ветру.

Осторожно, крадучись, как учили в шахтах, он выбрался из ложбины и заглянул за стену высоких, кудрявых папоротников.

На небольшой поляне, среди полускрытых землёй бетонных плит, стояла конструкция. Два высоких, ржавых столба, вкопанных в землю, между ними на тросах раскачивался лист профнастила – крыша. Под этим навесом тлел костёр. Настоящий, живой огонь, который плясал, отбрасывая тёплые, оранжевые тени на сизый вечерний воздух. А у костра, на корточках, сидела девушка.

Она была одета в одежду из грубо выделанной кожи и плотной, похожей на мешковину ткани. Рядом лежал составной лук из тёмного дерева и рога, колчан со стрелами, увенчанными обсидиановыми наконечниками, и длинное, тонкое копьё. Она что-то жарила на импровизированном вертеле, и запах жареного мяса, дикий и аппетитный, ударил в ноздри Марка, вызвав в его пустом желудке волну мучительного голода.

Это была первая живая душа вне «Бурана». Первый человек из мира, который, как оказывалось, вовсе не был пуст.

Марк сделал шаг, чтобы выйти из укрытия. Под его ногой с тихим, но чётким хрустом сломалась сухая ветка.

Девушка двигалась с молниеносной, отточенной практикой скоростью. Лук оказался в её руках, стрела на тетиве, обсидиановое остриё направлено прямо в его сторону прежде, чем он успел моргнуть.

– Стой! – её голос был низким, хрипловатым от дыма и не терпел возражений. В тёмных, внимательных глазах, отражавших огонь, не было страха – только холодная, смертоносная оценка угрозы. – Кто ты? Из Железной Горы?

Марк замер, медленно поднимая пустые руки. Его приключение в настоящем мире только начиналось. А враги, как он теперь знал, были уже не только сзади, в мёртвом чреве «Бурана», но и где-то там, впереди, за холмами, в логове тех, кто носил на груди символ дерева в круге