Читать книгу Дело о затерянном поселке - - Страница 3

Дорога на север из города Н. занимала шесть часов на старом, обшарпанном автобусе ПАЗике, пахнущем соляркой, перегаром и немытыми телами. Потом – три часа на попутном грузовике-лесовозе по зимнику, где машину кидало из стороны в сторону, а заснеженные ели мелькали за заиндевевшим стеклом, как частокол темных копий. И наконец – пешком. Семь километров по лесной дороге, уже не чищенной, только укатанной санями да гусеницами трактора. Казанцев шел, увязая по щиколотку в рыхлом снегу по краю колеи. Рюкзак за спиной тянул плечи вниз, в нем – минимальный запас: продукты, термос, спальник, аптечка, фонарь. И папка с бумагами.

Воздух здесь был другим. Не городским, спертым и маслянистым, а острым, колючим, наполненным морозной свежестью и запахом хвои. Дышалось тяжело – мороз щипал легкие, но сознание прояснялось, как от удара. Тишина. Не абсолютная – где-то далеко каркала ворона, с ветки сосны с мягким шурхом осыпался снег, скрипели на морозе стволы. Но эти звуки лишь подчеркивали глубину молчания. Оно было плотным, ватным, давящим на барабанные перепонки.

Заимка деда Семена оказалась на самом краю – дальше уже начиналась нехоженая, глухая тайга, уходящая волнами сизых холмов под низкое, свинцовое небо. Избушка стояла на пригорке, над замерзшей петлей речки. Не изба даже – барак, сложенный из темных, почерневших от времени бревен, с косой, просевшей крышей, крытой толем. Из трубы валил густой, белый дым, его сразу же прибивало к земле ветром. Рядом – снежный сарайчик, поленница дров, аккуратно прикрытая брезентом, и странное сооружение – высоченный шест с остатками флюгера наверху и несколькими пустыми консервными банками, звенящими на ветру. Охранная система бедняка.

Казанцев остановился, переводя дыхание. Пар вырывался изо рта клубами. Он сбросил рюкзак у крыльца – низкого, скрипящего, и постучал в дверь, обитый жестью, с огромной, ржавой щеколдой.

Сначала тишина. Потом из-за двери послышался шорох, кашель – сухой, раздирающий. Щелкнула задвижка. Дверь приоткрылась на толщину цепи, и в щели показалось лицо.

Лицо древнего, высохшего человека. Кожа – темная, как старая береста, в глубоких морщинах, будто исчерченная картой неведомой местности. Белесые, выцветшие глаза, смотревшие без выражения, но очень внимательно. Седая, всклокоченная борода. На голове – стеганая шапка-ушанка с отвислыми ушами.

– Кого надо? – голос был хриплым, глухим, как скрип снега под лыжами.

– Семена Игнатьича? – спросил Казанцев.

– Он самый. А ты кто?

– Меня зовут Андрей Петрович. Я по делу. Насчет одного геолога. Малинина.

Глаза в щели сузились. Пауза затянулась.

– Не знаю я никаких геологов. И дела вашего тоже. Идите, откуда пришли.

Дверь начала закрываться.

– Подождите, – Казанцев не повысил голос, но вложил в него команду, давно не использованную. – У меня есть кое-что. От него. Страница.

Дверь остановилась. Глаза снова появились в щели. Теперь в них было что-то кроме подозрения – настороженный, животный интерес.

– Какая страница?

– Из полевого дневника. Обгорелая. Там написано: «Спросить у деда Семена».

Старик молчал так долго, что Казанцев уже подумал, что тот не расслышал. Потом щелкнула цепь. Дверь отворилась, пропуская внутрь полоску холодного света и Казанцева.

Внутри пахло. Печкой, дымом, картошкой в мундире, немытой овчиной и еще чем-то кислым – квашеной капустой, может быть. И старостью. Запахом пыли, сохнущих трав и времени, застоявшегося в низкой, темной избе.

Комната была одна, но просторная. Посредине – большая русская печь, топившаяся сейчас, от нее шел сухой, обжигающий жар. У стены – деревянная кровать, застеленная ватным одеялом в грубых квадратах. Стол, грубо сколоченный, лавки. На окнах – замерзшие льдинки, почти не пропускающие свет. Освещалась изба двумя керосиновыми лампами – одна на столе, другая, поменьше, висела у печки. Свет был желтый, неровный, дрожащий, отбрасывающий гигантские, пляшущие тени на стены, заставленные всякой рухлядью: капканы, старые лыжи, связки лука, жестянки, бутыли.

Старик закрыл дверь, задвинул тяжелую задвижку. Потом подошел к столу, сел на лавку, кивнул Казанцеву на другую. Движения его были медленными, но точными, без суеты.

– Показывай, – коротко бросил он.

Казанцев снял пальто, повесил его на гвоздь у двери, почувствовав, как от тепла по спине разливается влажная теплота. Се напротив. Достал из внутреннего кармана папку, а из нее – ту самую кальку с переписанным текстом. Развернул, положил на стол перед стариком.

Тот не стал брать в руки. Склонился, вглядываясь. Губы его беззвучно шевелились, повторяя слова. Когда дошел до «Спросить у деда Семена», он резко откинулся назад, будто от удара. Выцветшие глаза расширились, в них мелькнул настоящий, неподдельный страх.

– Где ты это взял? – прошептал он.

– В золе. В гостинице, где жил Малинин. Его дневник сожгли. Эта страница чудом уцелела.

– Дурак он, дурак, – пробормотал старик, глядя в пустоту поверх лампы. – Совался, совался… Я же говорил – не ходи. Не ищи.

– Что не искать, Семен Игнатьич? Что такое «Дальний»?

Старик резко повернул к нему голову. Его лицо исказила гримаса, в которой было и страдание, и злость.

– Тебе-то зачем? Ты кто такой? Милиционер? Из органов?

– Я отставной. Расследую исчезновение Малинина. По просьбе его научного руководителя.

– Расследуешь… – старик фыркнул, звук вышел сухим, как треск ломающейся ветки. – Там не расследуют. Там… хоронят.

Он встал, прошелся к печке, пошарил в ящике, достал чугунок, поставил на заслонку. Потом обернулся, прислонился спиной к теплой кладке.

– Поселок Дальний… Его и нету, и есть. На картах его нет. И на земле почти нет. Развалины. Но в земле… в земле оно все есть.

– Что случилось там? В пятидесятых?

Семен Игнатьич вздрогнул, будто его хлестнули по щеке.

– Откуда ты знаешь про пятидесятые?

– Логика. Старые выработки. Секретный поселок времен Сталина. Потом – расформирование. Так?

Старик молчал, смотря на пламя в топке через щель. Его профиль на фоне огня казался вырезанным из темного дерева.

– Расформировали, – наконец произнес он, – это громко сказано. Закрыли. Забыли. Людей… вывезли. Говорят, вывезли. На бумаге.

«На бумаге». Фраза повисла в воздухе, тяжелая, как свинец. Казанцев ждал.

– Я тогда лесником тут был. Молодой еще. Мне свыше приказ: обеспечить периметр. Никого не пускать. А что внутри – не моего ума дело. И не лезь. Я и не лез. Но слышал. И видел кое-что.

Он помолчал, будто собираясь с силами.

– Сперва работали. Днем и ночью. Грузовики ходили, трактора. Потом… весной пятьдесят третьего. Шум был. Не взрыв – гул. Земля дрогнула. Потом тишина. Потом – машины с мигалками, но без сирен. Санитарные. Много. Потом опять тишина. А осенью приехали новые люди. В штатском. И начали вывозить. Но не всех. Часть бараков… они просто заколотили. И уехали. А я… я должен был смотреть. Чтоб никто не приближался.

– И вы смотрели все эти годы?

– А куда я денусь? – в голосе старика прозвучала горькая, усталая усмешка. – Дом тут. Охрана – работа. Потом ее и работы-то не стало, а привычка осталась. Смотреть. И молчать.

Он подошел к столу, сел, тяжело опускаясь на лавку.

– А потом ваш геолог пришел. Нашел тропу. Стал расспрашивать. Я отмалчивался. Он – настойчивый. Говорит: «Я там аномалию нашел. Фон». Ну, я ему и сказал напрямик: уезжай, парень. Забудь. Там… там земля болит. Мертвая. Он не послушал. Ушел. И не вернулся.

– Вы думаете, он погиб там?

Старик не ответил. Он потянулся к стоящей на столе бутыли с мутной жидкостью, налил в граненый стакан, отпил. Сморщился.

– Он там и остался. Как и другие. Туда ходить – мертвых тревожить. Их и так потревожили сполна. Они… они покоя не знают.

В избе стало тихо. Только потрескивали дрова в печи, да завывал за стенами ветер. Желтый свет лампы дрожал, колебля тени. Казанцев чувствовал, как холод, принесенный им с улицы, отступает, сменяясь липким, тревожным теплом. И запах – дыма, картошки, стариковского пота – становился гуще, почти осязаемым.

– Мне нужно туда, Семен Игнатьич.

Старик поднял на него глаза. В них не было удивления. Была усталая покорность.

– Я так и знал. С той бумажкой придешь – назад дороги нет. Ты что, думаешь, я не видел, как ты сюда шел? За тобой же следом шли.

Казанцев замер.

– Кто?

– Люди. На лыжах. С края леса наблюдали. Как ты вошел. Два человека. В камуфляже. Не местные. Не охотники – движение у них… казенное.

– Милиция?

– Не знаю. Но стрелять умеют. По походке видно. Ноги не волокут, смотрят по сторонам. Ждут.

Значит, Полозов не ограничился вежливыми отказами. Он выставил наблюдение. Или кто-то другой. «Кураторы». Те, кто сжигал дневники. Они уже здесь. Они ждут, что он сделает следующий шаг. И, возможно, этот шаг будет для него последним.

– Все равно, – тихо сказал Казанцев. – Мне нужно туда. Найти его. И понять, что там.

Старик долго смотрел на него, будто взвешивая.

– Ты не первый такой. Был еще один… давно. Тоже из ваших, из органов. Молодой, горячий. Тоже совался, вопросы задавал. Потом… его тоже вывезли. С перевязкой на голове. Больше я его не видел.

Казанцев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от мороза. От догадки.

– Когда это было?

– Лет десять назад. Может, чуть больше. Он сюда пришел, как ты. Спрашивал про Дальний. Говорил, расследует старые архивы. Я ему ничего не сказал. Но он ушел туда сам. Без проводника. Вернулся через день – белый как полотно. Сказал одно слово: «Лаборатория». А наутро приехали люди, забрали его. Аккуратно так. Под руки. Он не сопротивлялся. Смотрел пусто.

Десять лет назад. Молодой сотрудник. Расследование. Казанцев чувствовал, как куски мозаики начинают сходиться, образуя ужасающую картину. Не просто авария. Не просто заброшенный поселок. А что-то такое, что система охраняла десятилетиями. Уничтожая не только документы, но и тех, кто к ним приближался.

– Выведите меня туда, Семен Игнатьич. Я заплачу.

Старик махнул рукой, как от назойливой мухи.

– Какие там деньги… Мне деньги не нужны. Мне… – он замолчал, уставившись в темный угол, где висели старые, ржавые капканы. – Мне надоело молчать. И бояться. И слушать, как они там… шепчутся.

Казанцев не понял.

– Кто шепчется?

– Они. В Дальнем. По ночам, когда ветер с той стороны дует… кажется, будто голоса. Не я один слышал. И геолог твой, наверное, слышал. Оттого и написал: «Все еще живут?»

Тишина снова наполнила избу. Но теперь она была иной – насыщенной, тревожной, полной невидимых присутствий. Казанцев посмотрел на старика. Тот сидел, сгорбившись, его руки с узловатыми, кривыми пальцами лежали на столе, и эти пальцы слегка подрагивали.

– Когда пойдем? – спросил Казанцев.

– Завтра на рассвете. Ночью – никак. И они за нами не пойдут ночью – собьются и замерзнут. Утром – свежий след, мы быстрее. Знаю обходные тропы. Но учти… – он поднял на Казанцева свой выцветший взгляд, – дорога в один конец может быть. Я стар. Бегать не буду. Если что… стрелять умеешь?

Казанцев кивнул. Он не брал в руки оружие с того дня. Но умение не забывается. Как и страх.

– Ладно, – вздохнул старик. – Ночевать останешься тут. На печи место есть. А теперь давай, помоги дров подбросить, а то к утру остынет.

Он встал, пошел к поленнице у печи. Казанцев последовал за ним. Действия были простые, бытовые: взять полено, подбросить в огонь, поправить заслонку. Но в этой простоте была странная, почти ритуальная значимость. Они уже стали сообщниками. Сообщниками в деле, которое пахло не только тайной, но и смертью.

Позже, лежа на теплой, жесткой лежанке печи, Казанцев слушал звуки ночи. Старик хрипел за занавеской на кровати. Ветер выл в трубе, скребся сухой хвоей по стене. Где-то далеко, на краю восприятия, ему действительно почудился шум – не ветра. Как будто приглушенный гул. Или стон. Или просто кровь стучит в висках.

Он думал о молодом сотруднике десять лет назад. О слове «лаборатория». О том, что Виктор, его напарник, погиб как раз в ту пору. Или не погиб? Нет, это уже паранойя. Совпадение.

Но в темноте, под вой ветра, совпадения казались зловещими узорами на ткани реальности. И старик, хранитель этой тайны, спал беспокойно, ворочался и бормотал что-то во сне. Казанцев разобрал только одно слово, повторенное несколько раз: «Вывезли… не всех…»

Он закрыл глаза. Завтра – дорога. В белизну. В тишину. В место, где мертвые, возможно, и вправду не были до конца мертвы. И где его ждали не только призраки прошлого, но и очень живые люди с казенной выправкой и, вероятно, с приказами. Туда, где кончались карты и начиналось нечто, о чем система предпочитала не оставлять бумаг. Только обгоревшие клочки. Да шепот в ночи.