Читать книгу Пилигримы вселенной - - Страница 3

Гришке Лялину, сорокалетнему крепкому мужику, до того надоела повседневная однообразная бытовуха, что он «взорвался». Так бывает с людьми неординарными, с мятущейся душой, со сложным мировоззрением, которых простой ритм жизни не устраивает, ему нужно более широкое поле деятельности, а как, а где? Вот и падает человек в бездну человеческих грехов. Стал наш Лялин посещать злачные места, бывать в шумных компаниях, быстро приобщился к крепким спиртным напиткам, но жену свою и двух уже подросших дочерей, школьниц старших классов, не трогал, да и дома частенько не ночевал. Жена, Наталья, как это обычно бывает, терпела, дочери жили какой-то своей жизнью, не замечая, или не желая замечать, что отец изменил привычный, ритмичный образ жизни на разгульный. Скорей всего замечали, да не хотели вмешиваться в отношения отца с матерью. Может, побаивались, хотя отец никогда им не угрожал, моралей не читал, а, наоборот, всегда улыбался, делал дочкам всякие мелкие подарки: от сладостей, до разных там носильных вещей.

Жили Лялины в своём доме, но из хозяйства держали на дворе только кур, да собаку. Был ещё при доме приличный садовый участок, где семья выращивала для своих нужд разную огородную мелочь, что было хорошим подспорьем для семейного бюджета. Разгульную жизнь Григория соседи заметили и даже кое-кто попытался сделать ему мягкое внушение, но Лялин посылал таких заботливых граждан по известному в народе адресу, на этом всё и заканчивалось. Всё же ближайший сосед Фёдор Ткачёв как-то Григория при встрече спросил:

–– Гриша! Не надоело ещё куролесить? У тебя же девки невесты, какой пример-то подаёшь?

–– Страстями надо жить, Федя! Страстями! – ухмыльнулся Лялин. – А потом кто ты такой, чтобы мне замечания делать? Кто такой, спрашиваю?

–– Ну, ладно, ладно! Чего раздухарился-то? Я же твой сосед, на десять лет тебя старше и знакомы мы с тобой давно, часто друг другу помогали по хозяйству. Разве не так?

–– Ну, так! – огрызнулся Лялин. – И что из того?

–– А то, Гриша, что мужик ты работящий! Из своего природного любопытства хорошие нужные строительные профессии освоил: и сварщик, и каменщик, и отделочник. Из того же любопытства вечерний политех закончил, инженер-конструктор, на заводе перед тобой перспективы открылись…

–– Какие перспективы, Михалыч!? – перебил, психанув, Лялин. – Ну, какие перспективы? Сидел в отделе, бумаги перебирал. Дом – работа, работа – дом! Надоело всё!

–– Ну, а водка лучше? – спокойно заметил Ткачёв. – С завода за пьяные прогулы выгнали. Тебя…, специалиста высокого ранга! На что пьёшь-то?

Водка? – задумчиво произнёс Лялин. – Может, оно и лучше, хотя бы временно в каком-то виртуальном, но в своём мире, в другой вселенной живу. Да и зарабатываю я. Вон, то Пак Иван Петрович позовёт очередной коттедж строить, то олигарх наш, Грач Николай Иваныч, покличет. Сам ведь знаешь, он большим строительством заведует. Всем я пока что нужен, Федя. Все-ем!

Ткачёв коротко бросил взгляд в конец улицы, где через дорогу, за мощным кирпичным забором высился трёхэтажный дворец крупного местного предпринимателя.

–– Ты же у них временно работаешь, Гриша, – продолжил вразумлять сосед. – Заработаешь – пропьёшь, закалымишь хорошую деньгу и к дружкам-алконавтам опять. Утро вот, а от тебя уже перегаром несёт, уже спозаранку остограмился.

–– Вот уж это ты врёшь, Федя! Не успел ещё.

–– Конечно! Магазин-то ещё не открылся.

–– Кто ищет, тот всегда найдёт! – ухмыльнулся Лялин.

–– Не то ищешь, брат! Не то и не там!

–– Тебе-то что?

–– Да ты посмотри на себя в зеркало-то, парень! На бомжа ведь похож.

–– Учёные люди говорят, Федя, что человек видит в зеркале не себя, а отражение своего клона из другого мира. Ха-ха-ха!

–– Лечиться тебе надо, Гриша, только не у нарколога. Душа у тебя мается, парень. И я даже знаю, кто тебя в одночасье вылечит.

–– Интересно, кто это? – цинично процедил Лялин.

–– Жена твоего временного работодателя, Ивана Петровича Пака! Как она? Имя у неё ещё такое, заковыристое, как-то не по-русски…

–– Тутта, что ли!? – догадался Лялин. – А чего она понимает? Ну, знаю, работает она в нашей городской поликлинике. Вроде бы терапевтом. Не смеши меня, Михалыч.

–– Да ты сходи, сходи к ней на приём-то, дурень! Она, говорят, как раз вот алкашей-то и лечит.

–– Я не алкаш, Михалыч! И нечего меня толкать, куда ни попадя. Ты вот чего не на работе?

–– Совсем ты, Гриша, голову потерял, – мягко сказал сосед. – Выходные же наступили. Хотя для тебя всё равно какие дни. Говорю же, полечиться тебе надо, друг мой.

–– Я не алкаш, Федя! – повторил Григорий и шагнул мимо соседа. – Пока.

–– Все так думают! – донеслось сзади. – Все алкаши так говорят!

Лялин ушёл, но слова соседа Ткачёва про лечение всё же засели у него где-то в подсознании и после очередного загула он таки решился сходить в поликлинику, благо, что она находилась на соседней улице. Взяв в регистратуре талон на приём, Лялин поднялся на второй этаж, нашёл нужный кабинет и удивился тому, что не застал возле двери привычную очередь из потенциальных больных На дверях висел зеркальный квадратик, где витиеватым чёрным шрифтом выделялась надпись: «Тутта Феофановна Пак, психотерапевт» и часы приёма больных.

Григорий постоял возле дверей, подумал, его начали раздирать сомнения, он хотел, было, развернуться, да убраться восвояси, но тут из соседнего кабинета вышел врач в очках, в белом халате и такой же шапочке с неизменным фонендоскопом на шее. Он как-то строго взглянул на Лялина, направляясь по коридору. Григорию стало как-то не по себе, пронеслась мысль: «Ещё подумает, чёрт очкастый, что я струсил». Лялин решительно постучал в дверь, оттуда донёсся приятный женский голос, приглашающий войти.

За столом с компьютером, заваленном какими-то стандартными бланками и записками с результатами анализов, сидела довольно высокая, но красивая молодая докторша в белом. Она что-то заполняла на компьютере, поглядывая в экран монитора. На углу стола стояла тарелочка с салфеткой в ней. Возле тарелочки лежали два маленьких цилиндра: светло-серого и красноватого цвета. Григорий уселся на стул, который был поставлен не сбоку от стола, как обычно, а напротив врача. Лялин оказался лицом к лицу с женщиной, и это ему уже не понравилось, но не вскочишь же, не уйдёшь. Врач внимательно посмотрела на пациента и Григорию показалось, что она пошарила у него в голове своими ухоженными пальцами с накрашенными бордовым лаком ногтями. Да нет, её руки лежали на клавиатуре компьютера.

Врач не задала Лялину привычного вопроса, на что жалуетесь, зато мягко сказала:

–– Можете не говорить, я знаю что с вами!

–– А знаете, так назначайте какие там надо медикаменты, – буркнул Григорий.

–– Я не использую медикаментозную терапию, Лялин, – проворковала докторша, – у меня совсем другая методика.

Она налила полстакана воды из графина, капнула в стакан с десяток капель какой-то жидкости из колбочки и, подав Григорию стакан с содержимым, жёстким голосом приказав выпить. Лялин подчинился, по опыту учуяв в выпиваемой жидкости, сильно разведённый водой алкоголь. Докторша приняла от Лялина пустой стакан, и, в упор глядя на пациента, протёрла ладони мокрой салфеткой с тарелки. После чего, не переставая сверлить Григория глазами, взяла в каждую руку по цилиндру и положила сжатые кулаки на стол параллельно друг другу. В голове у Григория, где-то в центре, но ближе к затылку, возник лёгкий зуд. Так захотелось почесаться, что правая рука невольно дёрнулась, но ведь в голову не залезешь. Огромные глаза докторши сверлили зрачки Григория, казалось, энергия этих гипнотизирующих глаз проникла вглубь мозга. Эти глаза, решительно и настойчиво, по-хозяйски, копались в голове, ворошили содержимое черепной коробки пациента, как скотник вилами бесцеремонно ворошит солому в коровнике. Обездвиженный этим упорным взглядом Григорий тупо смотрел перед собой и ни одной мысли не появилось в мозгу, только какой-то молоточек звонко и ритмично стучал по наковаленке там, в глубине мозга. Сколько длилась эта странная терапия непонятно, время, казалось, остановилось, замерло, наступила вечность. Наконец, докторша прикрыла свои глазища веками и Григория сразу отпустило, напряжение из головы ушло куда-то в ноги.

–– Всё, Лялин, сеанс окончен! – донеслось до сознания Григория.

Мужчина откинулся на спинку стула, хмуро взглянул на докторшу, которая что-то записывала на компьютере и процедил:

–– Ерунда всё это. Не верю я во все эти терапии. Толку от них мало.

Женщина строго взглянула на пациента и ровным голосом произнесла:

–– Успокойтесь, Лялин! Я заблокировала центр удовольствия. Точечно, именно на алкоголь.

–– Тхе! – скептически хмыкнул Григорий. – Знаю я одного алкаша: два года назад приезжал к нам в город московский врач-калымщик, загипнотизировал вот также этого алконавта от пьянки по просьбе его матери, а этот алкаш тут же начал пробовать, помогло ему такое лечение или нет. Выпил водки – его тут же и вывернуло, он повторил – результат тот же. Так ведь заявил при свидетелях, что, мол, он москвича всё равно победит, врача того, калымщика. Начал с пива и лёгкого вина, его постоянно выворачивало, а он упорно продолжал. Два или три месяца промаялся таким вот образом, и ведь, ничего, пошло, снова пить начал, по-прежнему.

Докторша снисходительно выслушала монолог Лялина.

–– Я, Лялин, вас не гипнотизировала, – объяснила она, – у меня совсем другая методика. – Вы просто будете равнодушны к любому виду алкоголя, у Вас не возникнет даже мысли пробовать, экспериментировать на себе. Не Вы первый, и уж точно не последний. В моём времени тоже были пьяницы, их так и лечили.

–– Ну, хорошо, если будет положительный результат, – согласился Лялин и подумал: «В каком-то ещё её времени, двадцать лет назад что ли? Так вроде бы ей на вид ещё и тридцати-то не дашь. Небось, только что институт закончила, самоуверенная, но это по молодости. Ну и деваха!»

–– Чем же я пустоту-то заполню? – неожиданно сказал он

–– Работой, которая Вам по душе, Лялин! – убеждённо заявила докторша.

–– Нет, Тутта Феофановна, – тут же возразил Григорий. – Близкая душе работа отвлечёт только на время, а потом опять мрак пустоты.

–– Старайтесь эту пустоту заполнить важным и нужным для души содержанием.

–– Да как её, эту пустоту заполнишь! – взорвался Григорий. – Коли, у нас государство неудобное, в нём неудобно жить! Постоянно по жизни встречаются какие-то мелкие начальники, возомнившие о себе самодуры, которые чего-то требуют от нас, и, что важно, послать их на три буквы себе дороже. Всё, что накипело в душе высказать не могу публично, через газету, например, потому что не напечатают, редактор боится всяких скандалов.

–– Есть же Интернет! – заметила докторша. – Выкладывайте там свои соображения, претензии.

–– Там платить надо, – буркнул Григорий. – И потом на три буквы какого-нибудь гада не пошлёшь – оштрафуют. Если же встать на какой-нибудь подиум и начать громко высказываться, то люди, проходящие мимо, будут крутить пальцем у виска, намекая на то, что, мол, того, оратор-то чокнулся. В психушку ведь заберут, а оттуда уж и не выйдешь. Помню я ещё пацаном был в девяностые годы, – демократия, всё разрешено, народ, известное дело, взбесился. Один идиот в абсолютно нагом виде начал выступать прилюдно, чего-то там петь, так одни прохожие стали ему денежку класть к ногам, а другие, видно великие моралисты, принялись его избивать. Он бежать, моралисты за ним, а тут, как на грех, двое мелких воров везли в кузове малолитражки сворованный где-то сварочный аппарат. Вы же понимаете, что «светиться» им, привлекать внимание к себе, ну, никак нельзя, а этот голый артист видно устал убегать, притомился – вот и уцепился за задний борт, да так и бежал сзади. Эти воры не знали как от этого идиота отделаться, быстро не поедешь – людей много на улице и этот прицепился, внимание привлекает. Одним словом ситуация, я Вам скажу… и глупая, и смешная…

Докторша слушала, не прерывая, после чего заметила:

–– Всё это жизнь, Лялин, она многообразна.

–– Да бытовуха это, – вот она-то нас и манает. Люди друг другу житья не дают по разным причинам – вот отсюда и пьянство…

–– Но без людей, Лялин, Вы не прожил бы и недели. Представьте себе, что в городе нет ни одного человека, нет электричества, огонь добыть и то проблема, пропитание себе тоже как-то добывать надо…

–– Да я понимаю, Тутта Феофановна, – согласился Григорий, – а с другой стороны, планируешь одно, а получается не совсем так, или совсем не то. Из-за людей весь негатив-то, интересы наши не совпадают, противодействие начинается – вот отсюда и постоянная неудовлетворённость. Или, например, купил нужную вещь, а она оказалась с браком. В старые времена, в древности ещё, пошёл бы с такой фальшивкой обратно на базар, да этим товаром продавцу по морде. Раньше плохо сработанный товар покупателю не подсовывали, продавец боялся прямого наказания, мордобития от покупателей, а сейчас тебе товар так просто не обменят и деньги не вернут, надо кучу актов всяких, хождений по инстанциям, да судебных решений, да плюнешь на всё… А сколько потерянного времени? Я уж не говорю про эту сволочь, чиновников, к которым у людей вообще много вопросов, потому что не для народа они стараются, а для своего кармана. К высшим чиновникам с жалобой или деловым предложением не пробьёшься, потому как они обзавелись сворой, оберегающих их покой, клерков, у которых, естественно, нет властных полномочий, проблем жалобщиков они устранить не могут, но и до шефа не допустят, – вот всё и возвращается на круги своя, – вот она где «собака-то зарыта». Говорю же – неудобное для житья простого человека государство… И изменить ничего нельзя, людей же не поменяешь, мозги им не заменишь…

Докторша приподняла руку над столом ладонью к Григорию, как бы отталкивая его слова.

–– Остановитесь, Лялин, – мягко заговорила она, – мне давно видно, что душа у Вас мечется из стороны в сторону. Это означает, что человек Вы творческий, у таких мятущихся людей неудовлетворённость главный признак многогранности мироощущения. Моему мужу нужен помощник, может, пойдёте к нему? Вы же инженер, технарь, строительными профессиями владеете, у Ивана Петровича работа творческая, потому что у него каждый проект индивидуален. Вам по душе придётся. Подумайте и приходите завтра к нам домой, ну, или когда захотите. Где мы живём Вы знаете.

Григорий такого предложения не ожидал, тем более от этой докторши. Говорила она с еле заметным иностранным акцентом, красивая, но красота её была какой-то не совсем привычной, какой-то особой, как бы и неземной что ли. «Пожалуй, она южанка, может армянка или грузинка, – думал он. – Но имя…, какое-то странное, скорей прибалтийское…».

–– А откуда Вам известно моё образование? – вскинул брови Лялин. – Да и многое другое, о чём я и не говорил никому?

–– Из Вашей головы, Григорий, – ответила женщина, мило улыбнувшись.

*****

Утром воскресного дня Артём Дедов встал с постели на час позже. В этот день он обычно тоже работал в институте, но вчера, в субботу, возвращаясь домой, Дедов где-то, задумавшись, неосторожно запнулся об выступающую тротуарную плитку и носок его модного башмака ощерился гвоздяной зубастой пастью, словно маленькая собачонка. До дома он, ковыляя, дошёл, благо, что тот уже был недалеко. Надо было что-то с обувью делать, как-то отремонтировать что ли. Артём сам бы мог починить свою обувь, но ведь инструмент сапожный нужен, а хозяева вернутся только к вечеру, да и есть ли этот инструмент в доме. Можно, конечно, поискать ремонтную мастерскую, да не хотелось бродить по городу босиком.

«Всё же придётся мастерскую искать, – думал Дедов, – или, может, пойти в обувной магазин, да купить уж новую пару, хотя ведь и эти туфли новьё, да к тому же натуральная кожа, не китайское барахло…». Артём бесцельно, в раздумье, бродил по обширной кухне, не зная на что решиться. За ним, по пятам, неотступно цокала когтями по полу овчарка Сакс, поглядывая на него снизу вверх умными глазами, как бы спрашивая чем помочь, а ещё сидел на подоконнике воронёнок и чётким голосом выговаривал: «Куда идёшь, куда идёшь? Боги всё видят, боги всё видят!».

За окном промелькнула тень входящего в дом человека.

–– Дядя Артём! – воскликнул человек с порога, узнавая босоногого гостя. – Здравия желаю!

–– Здорово, Давид! – вскинул брови Дедов. – Чего это ты, по-военному здравия-то желаешь?

Парень, одетый в лёгкую летнюю куртку с серой водолазкой и привычные джинсовые штаны с белыми кроссовками на ногах, шагнул от входа обнял старшего коллегу и весело произнёс:

–– Я ведь с вокзала, дядя Артём!

Потрепав по ушам собаку, которая радостно гавкнула при виде парня, Давид увидел воронёнка.

–– Похоже, мать ещё одну животину завела?

Воронёнок заметил нового человека и затараторил:

–– Здорово живёшь! Здорово живёшь!

–– Умывайся, Давид! – произнёс Дедов. – Я сейчас кофе сварю, да бутерброды сделаю. Родители-то по тайге где-то шастают.

–– Да я уж знаю, дядя Артём! – подхватил Давид, бросая свою дорожную сумку на кухонный диванчик. – Зимой-то они редко в лес ходят, а вот начиная с весны, как снег растает, так каждый выходной для них, роднее лесной гущи, да горных круч и быть не может.

Дедов принялся кипятить воду для кофе. Вынул из холодильника сыр, хлеб и масло. Давид умывался, а воронёнок, встряхивая крыльями, приговаривал: «Здорово живёшь, здорово живёшь!».

–– А тебя, Давид, родители в лес брали? – заговорил Дедов, накрывая стол к завтраку.

–– Ты не поверишь, дядя Артём, – утираясь не совсем свежим полотенцем, сказал Давид, – но я с ними ни разу в лесу не был. – Мальчишкой мне с ними было неинтересно туда ходить, я всё со своими дружками, а потом вообще как-то некогда было, да они особо-то и не настаивали.

Дедов разлил кофе по чашкам, пододвинул тарелку с бутербродами поближе к усевшемуся напротив парню, и, слегка стукнув своей чашкой по чашке Давида как-то торжественно объявил:

–– Ну, Давид, поздравляю тебя с окончание учёбы, с дипломом биолога!

–– С красным дипломом, дядя Артём! – улыбаясь сказал парень. – И потом я не просто биолог, а микробиолог. И предстоит мне борьба нешуточная с врагом невидимым, с вирусами, с бактериями. Вирусолог я, и дипломная работа у меня по этой теме была.

–– Похвально, похвально, коллега! Молекулярная биология, очень хорошо! Может, к нам, в Институт мозга пойдёшь? Я посодействую, у нас тайн много, с головой уйдёшь в работу, дел в нашем научном заведении невпроворот.

Давид откинулся на спинку стула, держа чашку с кофе в правой руке. Левой рукой почесал затылок и с некоторым сожалением заговорил:

–– Заманчиво, конечно, дядя Артём, но я ведь сюда всего на несколько дней приехал, с родителями повидаться, а потом обратно. Пандемия же, в «красной зоне» просили поработать лето, а потом магистратура, специализация по более узкому направлению.

–– Да я понимаю, Давид, – слегка огорчился Дедов. – Но учти, у нас очень широкое поле деятельности. Ты думай и держи меня в курсе, перевод к нам я тебе устрою. Сейчас ведь многие молодые перспективные учёные, соблазнённые большой деньгой, на Запад всё едут. Двадцать восемь тысяч человек за последние три десятилетия уехали. Возвращаются, конечно, но мало. А ты как к этим бессрочным отъездам за границу относишься?

–– Прохладно! Условия для творческой работы по слухам, – задумчиво произнёс Давид, – там, в Америке, например, говорят, идеальные, но я придерживаюсь древней поговорки: где родился, там и пригодился.

–– Это ты сейчас так говоришь, парень, а столкнёшься с нашей бюрократической системой, с постоянным недофинансированием, так не раз ещё мнение своё поменяешь.

–– Да нет, мнения своего не поменяю, – твёрдо заявил Давид. – Меня мать с детства приучила к самостоятельности. Из школы прихожу, сам себе обед делаю: картошку почищу, поджарю, например, или яичницу с хлебом, любую кашу мог сварить. Бельё своё, носки там, сам стирал и сейчас это делаю.

–– Слушай, Давид! – сменил, вдруг, тему Дедов. – А почему вы Паки? У вас что, корейские корни? На корейцев вы абсолютно не похожи.

–– Точно сказать не могу, – медленно заговорил Давид. – Но корни этого имени в глубочайшей древности. Отец говорил, что его прародители из этрусков, по мужской линии, родственных арийцам, а по женской линии из саков, родственных племенам в Средней Азии. Ну, а моя мать, так её корни скрываются где-то в племени древних варварок. Я родился здесь, в этом городе, отец с матерью приехали сюда из Дубны, города ядерщиков, так мне мать говорила.

–– Языки какие-нибудь знаешь? – полюбопытствовал Дедов.

–– Ну, как тебе сказать, дядя Артём, – замялся парень. – Говорю на всей группе романских языков, знаю тюркский и арабский, а ещё говорю и понимаю по-китайски.

–– О, брат, да ты полиглот! – восхитился Дедов. – Ты в России точно работать не будешь. Как это ты ухитрился столько языков-то освоить? На это же уйму времени надо.

–– Да я и не старался особо-то, мать их вбила мне в голову, ещё когда я был школьником.

–– Но это же здорово, Давид!

–– Да чего здорового-то, дядя Артём? Говорю на иностранных языках и понимаю других, но грамоты-то я не знаю, то-есть читать и писать на этих языках я не могу. Даже на китайском надо хотя бы шестьсот иероглифов уметь написать и прочитать. Я освоил грамоту только немецкого языка, но это ещё со школы.

–– Да всё равно великолепно! – радовался Дедов. – Я вот кроме английского других языков не знаю, да и язык-то мне этот нужен только для ознакомления с научными монографиями по моей теме в оригинале.

Давид, склонившись, скормил собаке один из бутербродов, и тут только заметил, что Дедов босой.

–– А чего ты без обуви-то, дядя Артём? Мы ведь не на юге живём. У нас хотя и лето, а пол всё равно холодный.

–– Ну, тапочек я не нашёл, Давид, а башмак вон надо чинить. Запнулся вчера, подошву на самом носке оторвал. Инструмент нужен: лапа железная, молоток, гвозди специальные.

–– Ха, так у отца всё это имеется в кладовке. Там вообще всякого инструмента полно. Пошли, сейчас всё найдём.

Кладовка оказалась здесь же на первом этаже. Из этой кладовой можно было сразу попасть в гараж. Давид включил свет и Дедов по обеим сторонам комнаты увидел стеллажи с разнообразным инструментом. Здесь были сварочные аппараты, разнокалиберные электродрели, электропилы и такие же электрорубанки; рядочками лежали свёрла, гаечные ключи и молотки. На одной из полок Давид с Дедовым нашли, наконец, железную лапу, рядом лежал сапожный молоток и плоская жестяная банка с гвоздиками. В самом углу бросился в глаза Дедову странный предмет размером с футбольный мяч, но приплюснутый с пяти сторон. Шестая сторона оставалась выпуклой и там темнело маленькое отверстие. По бокам предмета находились две ручки, на верхней плоскости блеснул, покрытый пылью, зеркальный круг, диаметром не более десяти сантиметров.

–– Дедов понял, что этой вещью давно уж никто не пользовался. Он смахнул пыль с круга и там обозначились только три значка: единица, десятка и горизонтально расположенная восьмёрка, известный знак бесконечности. Дедов приподнял предмет.

–– Тяжёленький! – воскликнул он. – Килограммов пять будет точно.

–– Осторожно! Поставь на место, дядя Артём! – сказал, нахмурившись, Давид.

–– А что это за инструмент? – поинтересовался Дедов, поставив загадочный предмет обратно в угол.

–– Да кто его знает. Отец как-то говорил, что этим инструментом можно разрезать за доли секунды бетонный блок для фундамента. С ним надо уметь обращаться, а то, якобы, и самого себя можно уничтожить в одно мгновение. Мне он был неинтересен, я и забыл про него. Вон в гараже машина отцовская меня больше интересовала. Сам он автомобилем редко пользуется, всё пешком норовит пройтись, зато меня вождению авто ещё с десяти лет обучил. Так что на отцовской машине всё больше я ездил. Давай вот поедем, да и купим тебе новую обувь, кроссовки какие-нибудь.

Дедов ещё раз внимательно осмотрел странный инструмент. Никакого электрического кабеля к нему не было, из какого материала был изготовлен непонятно: металл – не металл, пластик – не пластик, совершенно непонятный материал.

–– Интересно, как он работает? – задумчиво произнёс Дедов. – Кабеля к нему нет, и даже каких-либо разъёмов, гнёзд для подключения кабеля не видно. Что-то же должно приводить его в действие?

–– Не знаю, дядя Артём, – отмахнулся Давид, – спроси у отца. Пошли твой башмак чинить, да я борщ буду варить.

–– Да, да, пошли! – быстро согласился Дедов. – Отец с матерью к вечеру придут из леса голоднущие, о-о-о…

–– Я никогда не видел их голодными, они мало едят, – усмехнулся Давид. – Я и не замечал, чтобы мать что-то из пищи много готовила на кухне. Пища у нас всегда была очень простая, её было мало и никаких изысков.