Читать книгу Трагедия - - Страница 1

В тот год лето выдалось на редкость удушливым и томным, словно сама природа, разморенная собственным изобилием, решила остановить бег времени, заперев обитателей княжеской усадьбы в тягучем, янтарном безвременье. Солнце, висевшее над старыми липовыми аллеями огромным раскаленным оком, давило всей своей имперской мощью на крыши теремов, на поникшие главы церквей, на пыльные спины дворовых, снующих по хозяйственному двору, выжигая из памяти даже само воспоминание о прохладе. Воздух в покоях княжны Елены – или Алёны, как шепотом, с нежностью, недозволенной этикетом, звала её старая нянька, – был густ и неподвижен, пропитан запахом воска, сушёных трав и тяжёлых, затхлых ковров, которыми по старинному обычаю были увешаны стены.

Алёна сидела у высокого оконца, безучастно перебирая пальцами нитку жемчуга, и взгляд её, обычно живой и искристый, сейчас был подёрнут той особой, печальной дымкой, какая бывает у птиц, слишком долго проживших в неволе и разучившихся мечтать о небе. Ей, дочери влиятельнейшего князя Волконского, чьё слово могло казнить и миловать, чьи земли простирались до самых дальних губерний, надлежало бы радоваться: отец, вернувшийся из столицы, привёз вести о скором сватовстве, о партии столь блестящей, что даже завистливые тётки прикусили свои злые языки. Но сердце её, этот глупый, непокорный орган, жило не по законам родовитой чести, а по иным, неписаным правилам, где титулы и звания рассыпались в прах перед одним-единственным взглядом, брошенным украдкой.

Внизу, на плацу, вымощенном белым камнем, шла смена караула. Алёна знала этот час до последней секунды: вот сейчас скрипнут тяжёлые дубовые ворота, раздастся зычный, но спокойный голос, от которого у неё всякий раз перехватывало дыхание, и на солнце, сверкнув начищенной кирасой, появится он.

Он вышел, как всегда, чеканя шаг, высокий, статный, с лицом, словно высеченным из гранита, смягчённым той внутренней, скрытой силой, что присуща людям, знающим себе цену по праву духа. Будучи сыном простого конюха, он возвысился до начальника личной охраны князя доблестью и верностью, граничащей с фанатизмом, но для Алёны он оставался тем самым Илюшей, с которым десять лет назад они бегали босиком по росистой траве в дальнем саду, где не было ни чинов, ни сословий, а были только детство, смех и краденые яблоки, которые ей, как дочери князя, с лёгкостью прощались перед двором.

Она прижалась лбом к тёплому стеклу, чувствуя, как внутри разливается сладкая и мучительная тоска. Вспомнился ей тот день, когда они, еще совсем дети, укрылись от грозы в старой часовне: Илья тогда, дрожа от холода, накинул на её плечи свой грубый кафтан, и в этом жесте было столько заботы, столько безмолвного обожания, что маленькая княжна вдруг поняла – за этой спиной ей не страшен ни гнев отца, ни самые лютые бури. Теперь же та детская дружба, проросшая сквозь годы, превратилась в чувство запретное, опасное, подобное дикому плющу, что обвивает стены дворца, разрушая их своим напором.

Илья внизу, словно почувствовав её взгляд, на мгновение замер. Он не смел поднять голову – устав и приличия запрещали смотреть на окна господских покоев, – но Алёна видела, как напряглась его спина, как рука, обтянутая перчаткой, крепче сжала рукоять сабли. Между ними, разделёнными толщей стен и пропастью сословных предрассудков, протянулась незримая, прочная нить, звенящая от напряжения. Он знал, что она там, знал, что её готовят к закланию на алтаре, и это знание жгло его сильнее, чем полуденное солнце, калёной сталью впиваясь в сердце.

Дверь в горницу скрипнула, нарушив тишину, и на пороге возникла грузная фигура отца. Князь Волконский был человеком нрава крутого и деспотичного, он отёр платком взмокшее чело и, не глядя на дочь, бросил тяжёлые, как камни, слова, от которых в комнате стало сразу холодно, несмотря на жару:

– Готовься, Елена. Гонцы от графа Орлова уже в версте. Завтра будет сговор.

Алёна не обернулась, она продолжала смотреть вниз, туда, где фигура Ильи, уменьшившаяся до размеров солдатика, растворялась в мареве пыльного двора, и ей казалось, что вместе с ним уходит из её жизни свет, оставляя лишь золоченую тьму грядущей золотой клетки. В саду, не зная о людских горестях, надрывно и счастливо пели птицы, и этот ликующий гимн жизни звучал для неё как погребальный звон.