Читать книгу Колобок: Темная тропа - - Страница 2

В самую короткую ночь в году тьма держалась на честном слове – и то недолго. Серые, жидкие сутемки висели меж елей, и лес не спал: где-то далеко перекликались птицы, у болота шуршала трава, а у самой избы комары стучали в стекло, будто просились внутрь.

Колобок лежал на подоконнике – круглый, румяный, неподвижный. Пар в нём давно стих, корка подсохла и стала плотной, как тонкая кожа. Он был всего лишь хлебом, пока из-за верхушек деревьев не поднялось солнце.

Первый луч вошёл в окно так, будто знал дорогу заранее. Он не растёкся по стеклу, не разбился о пыль – он ударил ровно в одно место, где в старом стекле был пузырёк, и прошёл через него узкой, собранной полосой. Полоса легла на Колобка – на самую середину, меж двух тёплых впадин, которые ещё не были глазами.

Там, где под коркой пряталась щепка с руной, что-то щёлкнуло – глухо, как запирается замок. По золотистой поверхности пробежала тонкая трещинка. Ещё одна. Они не расходились хаосом – складывались в узор, будто кто-то изнутри чертил карту.

Колобок вздохнул. Сначала едва заметно – как хлеб, который “дышит” после печи. Потом сильнее: он будто собрался внутри, напрягся всем кругом. Корка тихо затрещала, и трещины сошлись в короткую рваную линию – там, где у него должен был быть рот. Линия разошлась, и изнутри пахнуло не хлебом – жаром, старым деревом и чем-то железным. Изба в ответ откликнулась, как живая: скрипнула балка, шевельнулась занавеска, и тень от оконной рамы на миг стала глубже.

На переносице Колобка – ровно посередине, где у него ещё не было лица, – под коркой проступила руна. Не пятном и не ожогом: чётко, до последней черты, будто кто-то выжег знак раскалённым железом изнутри и сразу остудил. И только когда знак встал на своё место, рядом с ним начали появляться глаза. Сначала – две тёмные точки, как семечки в тесте, потом – две круглые, влажные впадины, в которых собрался свет. Колобок моргнул – раз, другой – и мир впервые стал для него не запахом и слухом, а видом. Кроме этой руны на нём не было ничего: гладкая корка, ровный круг. Но знак на переносице держался так, будто был первым узлом на верёвке – тем, с которого дальше пойдут остальные.

В углу на лавке спали двое. Старик и старуха – иссохшие, седые на вид, с лицами, на которых годы лежали не ровно, а слоями, будто их снимали и снова накладывали. Дышали они тяжело, но ровно: так дышит человек, у которого внутри пусто, потому что всё нужное он уже отдал.

Колобок повернул к ним своё круглое тело – и не подошёл ближе. Не было в нём ни жалости, ни благодарности; было другое: знание, что они – причина, а он – следствие. Что он – их вынесенный наружу год, их накопленная тишина, их меч и их щит.

Колобок прислушался… За окном ждал лес. Лес всегда ждёт. Он сдвинулся – осторожно, как учатся ходить. Сначала перекатился на край подоконника, потом вниз, на лавку. Дерево под ним глухо стукнуло, но спящие не пошевелились. Слишком крепко их держал сон после обряда; слишком много было потрачено сил. Колобок докатился до двери. У порога задержался – не потому, что боялся. Потому что порог был границей, а он знал про границы слишком много. Он “вдохнул” ещё раз – и выкатился наружу.

Свет был не ярким – северное солнце редко бывает ярким, оно скорее ясное, холодноватое. Воздух пах молодой травой, сырой землёй и близким лесом. В низинах ещё держались грязные островки снега, а над ними дрожал тёплый пар, как дыхание.

Колобок покатился по тропке, что вела от избы к лесу. Колёс у него не было – он сам был колесом. Он катился легко, будто земля сама подсовывала ему склон. И чем дальше от избы, тем явственней он чувствовал то, ради чего его испекли: в лесу жило зло. Не одно – разное, рассевшееся по чащобе, как плесень по старому сыру. Он ощущал его не глазами и не носом – нутром: как занозу под ногтем, как ноющий зуб. И этот зуд становился всё сильнее, тянул вперёд, не оставляя выбора.

За первым ельником тропа раздвоилась. Одна уходила вниз, к ручью, где стоял сырой запах и шептала вода. Другая – в светлую чащу, где трава уже поднялась и где солнце не задерживалось на хвое, а скользило дальше. Колобок не выбрал ни одну. Он остановился посреди развилки, будто прислушиваясь к земле. И понял: это его первая стоянка. Здесь, как и любого путника, его поджидало первое зло – не зубастое и не шумное, а тихое, липкое. То, что заставляет терять собственные следы: ходить кругами, путать тропы, возвращаться, но не туда, откуда вышел, пока не останется сил – и лес не примет тебя в свою тень.

Рядом, из травы выскочил заяц. С виду – обычный: серый, длинноухий, глаза крупные, живые. Но Колобок увидел сразу то, что не видно людям: вокруг зайца воздух был чуть перекручен маревом, будто зверь – не сам по себе, а тонкая картинка, натянутая поверх чего-то другого. Заяц сделал два скачка, остановился прямо перед Колобком и наклонил голову, будто прицениваясь.

– О-о, – сказал он. Голос у него был слишком человеческий для зверя – и всё же не человеческий: так могла бы шелестеть листва. – Колобок, колобок…

Он медленно запрыгал вокруг, не торопясь, как ходят вокруг вещи, которую хочется взять, но ещё приятнее – сначала помучить взглядом. Следы его на земле ложились странно: то сходились, то расходились, будто их оставляли разные лапы.

Колобок молчал. Он лишь поворачивался вслед за зайцем, провожая его взглядом – ровно и внимательно. Наконец заяц остановился. Облизнул губы – не голодно, а привычно, словно это была часть игры. И, будто приняв решение, сказал:

– Колобок, а я тебя съем! – Он улыбнулся – и улыбка вышла не заячья: на миг в ней мелькнуло что-то чужое, слишком широкое, слишком уверенное.

Колобок чуть повернулся, как поворачиваются колёса перед поворотом. Его рот-трещина разошлась шире, показав тёмную мякоть внутри.

– Съесть… – повторил он. Слово вышло не голосом, а шорохом корки. – Нет. Это я.

Заяц моргнул. Марево вокруг него дёрнулось, как натянутая верёвка, по которой ударили.

– Ты… говоришь?

Колобок не ответил. Он покатился вперёд – медленно, без рывка, без злости, но неотвратимо. Заяц отскочил в сторону легко, как всегда. Потом снова подпрыгнул ближе, обежал кругом, оставляя на земле следы, которые путались сами с собой. И вместе с ними поплыла тропа: на секунду стало неясно, куда ведёт развилка, где вверх, где вниз, будто лес сдвинулся на полшага и подменил направления. Заяц был блудом – нечистой силой, что заставляет ходить по кругу, пока не сядет сердце. Но Колобок сам был кругом – и потому не мог в нём потеряться.

Он остановился, “вдохнул” – и руна на переносице налилась весом, будто стала вторым лбом. Под коркой зашевелился жар, жёлтый, жгучий. Трещины стянулись, как швы. А потом заговор заговорил в нём сам – не голосом, а шорохом корки: слова стариков, вбитые в тесто вместе со щепкой.

Я Колобок, Колобок —

По амбару метён – прах собран,

По сусекам скребён – кость найдена,

На сметане мешён – кровь связана,

В печи сажён – печать принята,

На окошке стужён – глаз открыт.

От дедушки вышел – не простился.

От бабушки вышел – не поклонился.

Я круг. Я суд. Я зуб.

След двою, тропу ломаю – блуд в рот забираю.

Круг – сомкнись. Суд – свершись. Зуб – возьми.

Морок зайца скользнул по нему, как вода по камню.

Заяц впервые не улыбнулся. Уши его дёрнулись, а глаза на миг стали пустыми – как у зверя, который вдруг понял, что он не хищник, а добыча. Но признавать этого не захотел.

– Ты не туда катишься, круглый, – прошептал он уже тише. – Не туда…

Колобок двинулся к нему. Заяц рванул – быстрый, молнией – и попытался перескочить Колобка, как перескакивают камень на тропе. Но Колобок будто ждал именно этого: он чуть подался в сторону, предугадывая движение, и заяц, сам не поняв почему, сбился, как будто налетел лапой на что-то невидимое, и упал в траву. На долю удара сердца лес стал тише. Колобок подкатился вплотную. Его рот-трещина раскрылась, нависая над зайцем, и изнутри пахнуло жаром печи и старым деревом, напитанным силой рун.

Заяц дёрнулся, пытаясь вскочить, но быстрый бег словно отняли у него самого: лапы заплелись, трава стала скользкой, а тело – тяжёлым и неуклюжим, как чужое.

– Не надо… – выдохнуло то, что пряталось за заячьим обликом.

Колобок наклонился – если круглый вообще может наклоняться, – и укусил. Корка хрустнула. Не громко – как ломается сухая веточка в руках. И сразу же хруст стал другим, ровным и вязким: это хрустели не ветки под ногами, а кости во рту Колобка. Заяц дёрнулся один раз – и обмяк. А вокруг, в воздухе, что-то сорвалось с места и рванулось в стороны, как стая мелких теней.

И в этот миг, пока Колобок жевал, руна пришла за добычей. По его гладкой корке – ниже “лица”, на боку, где у живого существа легла бы реберная дуга, – проступила вторая метка. Сначала тонкой тёмной царапиной, потом – прожжённым узором, словно корка на этом месте схватилась сильнее и навсегда. Знак был быстрый, ломкий, как след на песке: линия петляла, срывалась, снова сходилась в круг – заячья тропа, которая путает сама себя.

Колобок проглотил – не мясо и не кость. Он проглотил враждебную силу: быстрый бег, бесконечный узор путей и троп, умение отводить взгляд. Руна на боку потяжелела, “встала” до последней черты – и Колобок стал чуть больше. Не резко, не на глазах у мира, а так, как прибавляет тесто: внутри появилось лишнее место, и круг расширился, принимая новое.

Колобок постоял секунду – прислушался к лесу, улавливая лишь ему известное направление. Потом повернулся к чащобе и покатился дальше, оставляя за собой ровный след на примятой траве – прямой, как будто лес впервые за долгое время позволил кому-то идти не кругами.