Читать книгу Сибирская тишина - - Страница 3

Дом Николая стоял на самом краю села, у подножия высокой, поросшей соснами скалы. Не избушка, а добротный, почерневший от времени и дождей сруб. Крышу покрывал свежий, серебристый тес. Из трубы вился ровный, прозрачный на холодном воздухе дымок. Он пах не просто дымом – пах домом.

Ещё на подходе их встретил пёс. Не городская декоративная собачка, а крепкий, мощный зверь с умной мордой и густой шерстью, в которой угадывались и лайка, и овчарка. Он не залаял, а издал низкий, предупреждающий рык, изучая незнакомца.

– Амур, свой! – спокойно сказал Николай.

Пёс мгновенно сменил гнев на милость, вильнул пушистым хвостом и потыкался холодным носом в ладонь Константина, будто считывая с него информацию. Его взгляд был на удивление осмысленным и спокойным.

– Охотник, – пояснил Коля, открывая калитку. – Лучше сторожа и компаньона не найти.

Двор был живым и функциональным. Аккуратная поленница, где штабелями лежали ровные, белые берёзовые чурбаки. Неподалёку – банька, маленькая, тоже из тёмного бревна. Из-за загородки донёсся мирный звук жевания и фырканье.

– Это Люська, наша кормилица, – кивнул Николай в ту сторону. – Молоко, сметана, творог. Всё своё.

Дверь скрипнула. И Константина окутало тепло – не сухое, батарейное, а живое, печное, пахнущее хлебом, воском и сушёной травой. Главной в горнице была, конечно, печь – беленая, массивная, занимающая почти целый угол. На столе под окном, застеленном домотканой скатертью, уже кипел пузатый медный самовар. Воздух дрожал от тепла и вкусных запахов.

– Алёна, встречай гостя! – крикнул Николай.

Из сеней вышла женщина, невысокая, с сильными, привыкшими к работе руками. Волосы, заплетённые в плотную косу, соломенного цвета, на лице – лёгкие морщинки от солнца и улыбки. Это была не городская хрупкость, а что-то вроде молодой рябины – гибкой, устойчивой к любым ветрам.

– Константин, здравствуйте, – она улыбнулась, и её глаза, светлые, как речная вода, стали лучистыми. – Проходите, располагайтесь. Иван, позови брата!

Из-за печи выскочил мальчишка лет десяти, точная уменьшенная копия Николая, только без бороды. Он внимательно, почти по-взрослому оценивающе посмотрел на гостя, но тут же в глазах вспыхнул неудержимый детский интерес.

– Здравствуйте, – чётко сказал он.

Вслед за ним, семеня, прибежал карапуз лет трёх, с льняными вихрами и круглыми щеками. Он тут же спрятался за мамин сарафан, выглядывая одним глазом.

– Это у нас Елисей, стесняется пока, – засмеялась Алёна, погладив малыша по голове.

Сели за стол. Константин почувствовал неловкость, как будто пришёл на важную встречу в неподходящей одежде. Его дорогая флисовая куртка висела на гвозде у двери, выглядела чужеродным, ярким пятном.

Алёна начала выставлять угощения. И это был не ужин, а рассказ об их жизни на тарелках. Квашеная капуста, хрустящая, с клюквой. Деревенская картошка, томленная в печи со сметаной и укропом. Рыжики солёные, пахнущие лесом. Горячие, пухлые лепёшки на сковороде – «пышки». В глиняном горшочке – мёд густой, тёмный, пахнущий липой и разнотравьем. И главное украшение – большой пирог-расстегай, из которого через дырочку в центре выпаривался душистый пар от начинки из щуки и риса.

– Всё своё, – с тихой гордостью сказала Алена, наливая чай из самовара в стаканы с подстаканниками. – Рыбка вчерашняя, Иван с отцом привезли.

За столом завязался разговор. Николай расспрашивал о дороге, о Москве. Константин начал рассказывать. Он говорил о слияниях компаний, о цифрах оборота, о сложных проектах, о новых горизонтах. Он ждал вопросов, удивления, может быть, одобрения. Но через несколько минут он почувствовал странную пустоту своих слов. Они звучали как красивый, но бессмысленный шум, как тот гул вертолёта, который растворился в рёве Енисея.

Николай слушал внимательно, кивал, но в его глазах не было того, к чему привык Константин – ни азарта, ни зависти, ни даже особого интереса. Алёна улыбалась вежливо, но её мысли, казалось, были там, у печи, где на заслонке подогревался горшок с молоком для Елисея. Иван же просто смотрел на него, как на редкую птицу, залетевшую в их окно, – интересно, но не очень понятно, зачем она тут.

– Здорово, – просто сказал Николай, когда Константин закончил рассказ о триумфе на последней презентации. И перевел разговор на то, как этой весной медведь потравил у соседа пасеку и как они с Иваном ставили новые капканы на волка.

Константин вдруг с болезненной ясностью осознал: его «успехи», его «проекты», вся валюта, которой он рассчитывался в прежнем мире, здесь не имела никакого курса. Здесь ценилось другое. Умение починить забор. Знание, где водится хариус. Терпение, чтобы испечь хлеб. Сила, чтобы нарубить дров на зиму.

Наступила пауза, наполненная лишь потрескиванием дров в печи и чавканьем Елисея. Константин чувствовал себя ребёнком, который принёс на урок физкультуры сложный чертёж космического корабля.

Николай отпил чай, поставил стакан со стуком. Его спокойный, проницательный взгляд встретился с взглядом Константина.

– Завтра с утра пойдём, – сказал он негромко, но так, что это прозвучало как приговор и приглашение одновременно. – Ты свой ритм здесь, на берегу, оставишь. Свой московский, вертолётный. Он тут быстро сбивается, как часы в магнитную бурю.

Он помолчал, давая словам улечься.

– Таёжный ритм возьмёшь. Он медленнее. В нем шаг – не метр, а пол аршина, потому что смотреть надо не под ноги, а вокруг. В нём час – не шестьдесят минут, а путь от солнца над той скалой до солнца над той просекой. Он медленнее, Костя. Зато в нём всё слышнее. И своё сердце, и чужой след. Выспись.