Читать книгу История Средних веков. Том 1 - - Страница 3

Две империи, подвергшиеся нашествию; лишь Западная империя расчленена и разрушена. – Аларих, Гейзерих, Аттила, начало франков и англов; Стилихон, Констанций, Аэций. – Союзные варвары, Рицимер – Майориан. – Падение Западной империи, Одоакр (395-476 гг.).

I

Языческий Рим тщетно гордился своим владычеством над миром; его господство, самое обширное из когда-либо существовавших, не было всеобщим. Неукротимая Германия, неизвестные Сарматия и Скифия, всегда недоступная Аравия, парфяне или сасаниды, чаще побеждавшие, чем побежденные, – вот что составляло на севере и востоке империи первую линию свободного человечества. Это были народы, которых народ-победитель пытался клеймить именем варваров; но это столь часто встречающееся у народов слово выражало гораздо меньше презрение, чем бессилие и досаду. Рим не только не победил варваров, но и не смог удержать их вне своей территории. Особенно германцы не переставали донимать императоров; они вошли в империю силой или по союзу. Те, что вырвали языки у офицеров Вара, диктовали условия Домициану, чьи вожди получали деньги от Адриана, были допущены как союзники Марком Аврелием. Гот Максимин был императором в начале третьего века; видели готов, франков, бургундов, вмешивающихся в войны тридцати тиранов, а затем, побежденные Клавдием II, Аврелианом, Пробом, в большем числе вступающих в легионы, где они учились обращаться с римским оружием против Рима. Их важность возросла еще при Константине и его преемниках, которые заменяли ослабевших римских солдат увеличением числа союзников. Варвары, быстро возвышаясь благодаря превосходству своей силы и доблести, достигали первых должностей и часто жертвовали интересами империи ради интересов своего народа. После смерти Феодосия они заполнили двор, высшие посты и лагеря; им оставалось лишь расчленить территорию[1].

Рим не мог больше похвастаться тем, что окончательно покорил народы, над которыми его победа господствовала в течение четырех веков. Половина его побежденных постоянно пыталась отделиться. Запад охотно стал римским, вся Италия, африканский Карфаген, Испания, Галлия, Британия говорили по-латыни; но Восток, то есть все народы, говорившие по-гречески со времен Александра, никогда не отказывался ни от своего языка, ни от своих обычаев, ни от своей независимости. Еще во времена республики собственно Греция, Азия, иногда Египет объединялись против завоевания с Антиохом или Митридатом. Став после поражения наставниками победителей и самыми презираемыми из их рабов, греки вновь объединились в гражданских войнах за Помпея против Цезаря, за Антония против Октавиана, в надежде самим царствовать над Западом и диктовать свои законы с Капитолия. Они не дали себя обмануть титулом римских граждан, дарованным всем побежденным Каракаллой; сам этот император замышлял разделить империю со своим братом Гетой так, чтобы один управлял греками, а другой – римлянами. Греки встретили как освободительницу сириянку Зенобию, и уже Малая Азия до Геллеспонта покорилась ей, потому что она говорила по-гречески, пока превосходящие силы Аврелиана не восстановили порядок. Тетрархия начала их освобождение; основание Константинополя дало им столицу; с этого времени стало возможным разделение на Римскую и Греческую империи, и Валентиниан I сделал его окончательным, разделив с братом Валентом. Это разделение ощущалось даже в религии; принимая христианство, Восток оставлял за собой право толковать его по-своему. Все ереси вышли из греческой философии, и борьба греческой ереси против римской ортодоксии стала для греков новым средством и гарантией независимости, которую они сохранили, вплоть до своего падения, в форме самого гнусного из всех расколов. Так что если императоры Константинополя иногда принимали титул римлян, если они пытались оспаривать Запад у варваров, то это было не для восстановления римской цивилизации и мощи, а для присвоения себе титула, по которому узнавали повелителей мира, для возвышения имени, мощи, столицы греков над потомками их древних победителей.

Окончательное установление Восточной или Греческой империи и нашествие варваров – вот два события, решившие гибель римского господства; оба относятся к смерти Феодосия (395). Этот император, победив Евгения, не соединил две империи; он объявил своего второго сына Гонория императором Запада. Умирая, он передал опеку над этим юным принцем вандалу Стилихону, а Восток оставил своему старшему сыну Аркадию с опекуном Руфином. Река Дрина, один из притоков Дуная, и город Скутари были границей двух владений. Запад имел свои две префектуры – Италию и Галлию, первая подразделялась на диоцезы Рима, Африки и Иллирии; вторая – на диоцезы Испании, Галлии и Британии. Рим сохранял почести столицы; но со времен Максимиана Геркулия Милан был резиденцией императоров Запада. Восток имел свои две префектуры – Иллирию и Восток, первая включала древнюю Грецию, Македонию, Дакию и подразделялась на диоцезы Дакии и Македонии; вторая включала Фракию и все, чем греки владели в Азии и Африке, и подразделялась на диоцезы Фракии, Понта, Азии, Востока и Египта. Константинополь был столицей Восточной империи[2].

Против империи Рима и империи Константинополя теперь надо поставить варваров. Обычно не относят к числу варварских семейств персов-сасанидов, у которых была империя, организованное общество, цивилизация. Не будем также говорить об арабах, пока они не начнут свое завоевание в седьмом веке. Здесь мы скажем несколько слов о трех варварских семьях, которые до Феодосия или сразу после него совершили нашествие на обе империи; это скифы или татары, славяне или сарматы, германцы. Скифия, ограниченная на востоке Великим океаном, а на юге Алтайскими горами, не имела точно определенных границ на западе. Долгое время большая часть европейской России понималась под этим именем так же, как и азиатская Россия; и Скифия начиналась у Дуная так же, как у Яксарта. Нравы скифов, не менявшиеся от Геродота до Аммиана Марцеллина в течение девяти веков, отчасти сохранились еще в нравах татар азиатской России. Их уродство предвещало их свирепость. Их приняли бы, говорит Аммиан Марцеллин, за двуногое животное или за грубо обтесанные колья, образующие парапеты мостов; матери сдавливали им нос при рождении, чтобы шлем лучше ложился на лицо, а они сами иссекали себе щеки ударами сабли, чтобы не росла борода. Все скифские семьи, появлявшиеся в Европе, гунны, авары, венгры, оставляли этим уродством то же впечатление ужаса. Их свирепость поддерживалась воинственными привычками и религией. Самый красивый трофей у скифов – это голова врага, превращенная в чашу, и кожа этой головы, повешенная на уздечку коня победителя; их величайший бог – бог войны: у них не было ни храмов, ни статуй богов, но воткнутый в землю сабли, или на квадратном алтаре из сухого дерева, которому поклонялись как богу окружающей страны и окропляли кровью пленников. Бедность их страны не позволяла заниматься земледелием; их стада были их единственной собственностью и пищей: они перегоняли их с пастбища на пастбище, ища юг зимой и север летом. Вся нация вела такую кочевую жизнь; крытые повозки, запряженные волами, везли женщин и детей; мужчины никогда не сходили с коня, отчего приобрели такую ловкость в верховой езде, что скифский всадник казался одним целым со своей лошадью. Эта бродячая привычка была причиной всех их нашествий, и того, что распространилось на Центральную Азию и до Египта во времена мидийского царя Киаксара, и нашествия Баламира и Аттилы. К татарской или скифской расе относятся гунны или хунну, болгары, авары, венгры, турки, монголы и, возможно, аланы[3].

Германцы гораздо лучше известны. Тацит с удовольствием сделал из описания германских нравов сатиру на нравы Рима и показал в добродетельном народе самых постоянных врагов народа-победителя. Ни самниты, говорил он, ни карфагеняне, ни Испании, ни Галлии, ни парфяне не предостерегали нас чаще; свобода германцев жарче, чем царство Арсака; ибо что может противопоставить нам Восток, как не смерть Красса, и все же мы убили ему Пакора, и Вентидий покорил его. Но германцы обратили в бегство или взяли в плен Карбона и Кассия, Скавра Аврелия и Сервилия Цепиона, и Гн. Манлия: они отняли у римского народа пять консульских армий, у Цезаря – Вара и три легиона. Не безнаказанно поражали их Марий в Италии, божественный Юлий в Галлии, Друз и Германик в их собственных жилищах. Великие угрозы Гая Цезара обратились в насмешку. Если затем они пребывали в покое, наши раздоры и гражданские войны дали им возможность захватить зимние квартиры легионов и заявить права на Галлии; изгнанные оттуда вторично, в последнее время скорее торжествовали над ними, чем победили[4]. Такова в первом веке нашей эры являлась эта нация, которой предстояло победить Рим и основать современные народы, оживив своей энергией под влиянием христианства старые населения империи. Они считали себя автохтонными; во всяком случае, отказываясь от союза с другими народами, они сохранили свою расу и собственный характер в чистоте. Отсюда, несмотря на их многочисленность, сходство всех, их голубые и грозные глаза, рыжие волосы, высокий рост, столь страшный для маленьких людей юга, что даже солдаты Цезаря были им напуганы[5]. Они возводили свое происхождение и имя тевтонов, которое сохраняется еще сегодня в названии Deutsch, к богу Туискону, сыну Земли; имя германцев было менее древним; сначала обозначая первое племя, перешедшее Рейн в ущерб галлам, оно было распространено на всех тевтонов иностранцами, подобно тому как частное имя алеманнов было распространено на всю Германию современниками. Тацит хотел обнаружить в главных германских божествах некоторых римских богов, как Марс, Геркулес, Меркурий, которым в определенные дни приносили человеческие жертвы, и даже египетскую Исиду. Он говорит также о богине Герте, или Матери-Земле, почитаемой несколькими северными племенами. Девственный лес Герты на острове в Океане (остров Рюген?), запретный для всех, кроме ее жреца, содержал ее крытую повозку, куда она иногда сходила, не показываясь, чтобы принести всем мир и радость[6]. Другой бог, которого Тацит не знает, был Воден или Один, сначала почитаемый германцами востока, чей культ, должно быть, распространился последовательно на север Германии и в Скандинавию, где его еще находят в IX веке. Один, гений храбрости и кровопролития, обещал своим почитателям другую жизнь, вальхаллу, где они могли сражаться вволю, и после того, как разрубят друг друга на куски, воскресали, чтобы пить пиво и начинать снова на следующий день. Этот культ войны, без сомнения, родился из воинственного пыла германцев; можно сказать, что они любили войну. Когда племя было в мире, оно все же не хотело оставлять в покое свою молодежь; оно посылало ее вдаль искать сражений; даже их игры были воинственными и полными опасностей: нужно было прыгать меж остриями и лезвиями оружия. Они начинали битвы криками, подобно воинам Гомера, поддерживали их неустрашимой доблестью; величайшим позором был потерянный щит, а трус был преступником, которого душили, скрывая. Но их доблесть не была слепой; уметь отступить, чтобы начать с большим преимуществом, – это была благоразумность, а не боязнь. Они умели также не строить свои ряды как попало, а делиться по семьям и помещать рядом величайшее поощрение доблести – своих жен и детей, чьи крики могли слышать. Кроме того, князья в каждом племени имели своих спутников, своих верных, избранных юношей, заранее предназначенных к этому отличию своим знатным происхождением или заслугами отцов. Было постыдно для князя быть превзденным в храбрости своими спутниками, постыдно для спутников не равняться в храбрости с князем. Защищать князя, оберегать его, относить к его славе подвиги каждого – таков был их величайший обет; князь сражался за победу, спутники – за князя; после успеха спутники требовали у князя либо его боевого коня, либо его окровавленное и победоносное копье; добыча обеспечивала награду для всех. Так сформировалась эта преданность человека человеку; эта верность, которая была первым именем современных дворянств и которая до сих пор отличает немцев среди народов Европы. Эта преданность не была рабством; германец не был, подобно скифу, безвозвратно подчинен сабле одного человека; он был свободен и выносил решение по своим делам. Князья, говорит Тацит, решают мелкие вещи, все совещаются о более важных, однако так, что те, решение которых принадлежит народу, рассматриваются в присутствии князя. Они собираются в определенные дни, когда луна нарождается или в полнолуние… Сидят, полностью вооруженные; молчание повелевается жрецами. Затем царь или князь, в зависимости от возраста каждого, его знатности, воинской славы или красноречия, заставляет слушать себя скорее властью убеждения, чем силой приказа. Если их мнение не нравится, его отвергают ропотом; если же, напротив, нравится, потрясают копьями: самый почетный способ одобрения – похвала оружием. В этих собраниях было также позволено обвинять и возбуждать уголовный процесс. Там же избирали князей, которые должны были вершить правосудие в селениях и деревнях, и к которым присоединяли сотню заседателей из народа, чтобы быть одновременно их советом и властью. Приятно признать в варварском народе это уважение к правосудию и это различение наказаний согласно преступлению. Предателей и перебежчиков вешали на деревьях; но трусов и бесчестных топили под плетенкой в болотной грязи. Видно наказание за преступления, скрыто наказание за мерзости. Так повелевала наивная чистота германских нравов; действительно, ни один народ, кроме иудейской религии до христианства, не приближался так близко к добродетели. Никто не делал порока забавой; развращать или быть развращенным не называлось духом времени. Варвары тут пристыдили цивилизацию язычества. Женщина, рабыня в Азии, наполовину рабыня в самом Риме, оставалась в Германии спутницей человека, и из достойно исполненных ею обязанностей рождалась любовь, которую питали к ней с уважением. Простая и торжественная церемония освящала и обеспечивала супружескую верность. В присутствии родителей и родственников муж предлагал своей жене приданое – запряженных вместе волов, взнузданного коня, щит, копье и меч. Вот самая тесная связь, брачные предзнаменования, которыми жена предупреждалась, что она спутница трудов и опасностей своего мужа; что в мире и на войне она должна сметь и терпеть то, что смел и терпел он: вот что означали эти запряженные волы, этот конь, готовый к бою, это подаренное оружие; так должна она жить, так умереть. Испытание битв всегда показывало, что они понимали свои обязательства; они приносили пищу и увещевания сражающимся; без страха считали, сосали раны своих мужей; иногда своим мужеством восстанавливали счастье. Солдаты Мария не встретили ничего страшнее на равнинах Экса, чем жены тевтонов на своих повозках, отбивавшие топорами победителей и побежденных, или душившие себя, чтобы не быть принужденными к второму браку вдали от Германии. Какова бы ни была, впрочем, удивительная разница, отделяющая германцев от нравов других народов, восхищение не должно идти дальше истины, ни скрывать недостатки, которые одна лишь христианская истина могла исправить в человеке. Удовольствие от питья пива иногда вырождалось в опьянение и кровавые драки; любовь к игре иногда ставила на кон все, чем владел игрок, который, проиграв все, не боялся поставить на кон свою свободу и отдавался в рабство, если проигрывал. Пренебрежение земледелием, возложенным на рабов, и домашними заботами, предоставленными женщинам и детям, порождало у мужчин вместе с досадой от безделья нетерпеливое желание сражаться. Эта любовь к войне делала германцев столь жестокими и грозными для римлян в первые нашествия.

Вот имена главных германских народов: готы, подразделяющиеся на вестготов, остготов и гепидов; свевы; франки – союз нескольких племен, объединение которых восходит к III веку; алеманны – другой союз, современный франкам; вандалы, лангобарды, саксы, англы, бургунды, герулы, бойи или баювары (баварцы) – остатки бойев, некогда поселившихся на восточной окраине Германии и оттесненных на запад маркоманами, занявшими Норик.

Нам остается сказать несколько слов о славянах. Славяне и анты, говорит Прокопий, не управляются одним человеком; они живут в демократии, и все их дела, счастливые или несчастные, решаются сообща. Они поклоняются единому Богу, автору молнии, единственному владыке всего: они приносят ему в жертву волов и всякие жертвы. Они не знают судьбы и не приписывают ей никакого влияния на дела людей; но когда смерть предстает через болезнь или войну, они обещают своему богу жертву в обмен на сохранение жизни. Они почитают реки и нимф, и других гениев. Они обитают в бедных хижинах, отдаленных друг от друга, и часто меняют место жительства. Они идут в бой пешими, нося маленькие щиты и дротики, но никогда панцирей; у некоторых нет даже туник и плащей. Их общий язык у всех варварский. Они высоки и сильны; их тела и волосы ни совсем светлые, ни совсем белые, ни совсем черные. Редко видят у них предателей и злодеев. Славяне или анты прежде имели одно имя, их называли Спорами (Рассеянными), без сомнения, потому что они были рассеяны. Они покрывают большую территорию; ибо они обитают все, что за Истром[7].

II

Достойно замечания, что каждая империя имела своих собственных варваров. Если германское нашествие начинается с Востока, оно там не останавливается и больше не появляется. Только Запад был обещан германцам; на Западе они приходят искать свой святой город; и они находят его в христианстве и на расчлененных землях римлян. Восток, кажется, принадлежит скифам и арабам. Аттила может нападать сразу на Валентиниана и Феодосия II. Этот враг рода человеческого не устоит против половины объединенного рода человеческого; но скифы-авары и болгары сменяют его и уже захватывают часть Востока. Арабы могут вторгнуться в Испанию и сражаться там в течение восьмисот лет; но они изгнаны христианами; они не были изгнаны из Греческой империи, равно как и турки, эти другие скифы, которых общая религия смешала с арабами.

Вспомним приход гуннов в 375 году и подчинение остготов и гепидов Баламиром; гунны с того времени господствовали к северу от Дуная, от Понта Эвксинского до Паннонии. Вестготы, спасаясь от рабства, вошли в империю с разрешения Валента, затем убили этого императора, чтобы наказать за притеснения его агентов. Их сдержал Феодосий, они еще несколько лет сражались за императоров и таким образом заслужили право остаться в империи, охраняя Дунай. У них был вождем Аларих, когда смерть Феодосия возвела на престол вместо него его двух сыновей, двух детей, Аркадия под опекой галла Руфина, Гонория под опекой Стилихона. Эти двое мужей были истинными императорами (395).

Стилихон, ставший римлянином по браку и по должности, казался способным спасти империю. Он показал себя с первых дней своего правления всем врагам Западной империи, пересекая Альпы в разгар зимы, пробегая берега Рейна и всюду получая покорность варваров. От страха перед его именем саксонские лодки больше не приближались к Арморике; пикты, сдержанные в Каледонии, уважали римские укрепления, даже франки подчинились. Не очень известно, каковы были замыслы Стилихона, хотел ли он императорского титула, власть которого у него уже была. Но он претендовал на опеку над двумя империями и погубил их, пожелав управлять ими.

Руфин не имел славы, еще менее гения, он был только жесток и ненавистен; он некогда получил префектуру Востока, обвинив и сам осудив префекта Татиана. Только что видели, как он пересек всю Азию от Константинополя до Антиохии, чтобы погубить под плетью префекта Востока, виновного в справедливом неповиновении. Он понял, что ему нужен титул императора, чтобы поддержать и оправдать свою власть. Он рассчитывал на брак своей дочери с Аркадием, чтобы прийти к империи. Вытесненный графом Бавтоном и евнухом Евтропием, он сохранял по крайней мере свое влияние; но он с ужасом узнал о притязаниях Стилихона. В страхе он призвал варваров на помощь, и началось вторжение[8].

Аларих, один из вождей вестготов, услышал Руфина, потребовал плату за свои услуги и появился перед Константинополем. Руфин, оплатив его, чтобы удалить от стен, и обеспечив Аркадия, не оговорил, что готы выйдут из империи. Они остались там сначала под защитой регента. Напрасно Стилихон, человек Запада, хотел спасти Восток. Он вел с собой армию, победившую Евгения, где были соединены войска обеих империй и даже варвары. Аркадий и Руфин, чтобы помешать ему победить, немедленно отозвали войска, принадлежавшие Востоку. Все, что смог тогда Стилихон, – это сговориться с солдатами, которых он был вынужден отпустить, о смерти Руфина, который был убит перед Константинополем. Но евнук Евтропий, сменивший Руфина, предпочел готов и их опустошения, быть может, заинтересованной помощи Запада. Аларих прошел всю Грецию; командиры городов имели приказ позволить ему действовать. Он гнал перед собой женщин и детей, окончательно разграбив Афины, разорив Пелопоннес, когда Стилихон явился во второй раз. Напрасно он запер его на горе Фолое и, дав ему ускользнуть по неосторожности, принудил бежать до Эпира; Евтропий прежде всего боялся Стилихона, он велел объявить его врагом Восточной империи и договорился с Аларихом. Вестготу дали титул магистра милиции в префектуре Иллирии; оттуда варвар видел Запад. Евтропий, который больше не боялся Стилихона, показал себя достойным наследником Руфина; он изгнал людей достойных и, сохраняя отбросы, осквернял почести, которые продавал, еще больше осквернял те, которые оставлял себе. Дурной вкус поэта Клавдиана не может ослабить энергию его протестов против Евтропия и против власти евнухов, начавшейся с него[9].

Без сомнения, Восток, призвавший, защитивший, разместивший варваров, первый понес за них наказание. Другие готы-союзники, которых император имел в Азии, начали говорить громко. Гот Гайна, убивший Руфина, хотел заменить Евтропия. Он поднял восстание готов во Фригии, щадил их, когда надо было сражаться, объявлял их непобедимыми и советовал выдать Евтропия, чьего падения требовали мятежники. Пришлось уступить. Евтропий был сослан на Кипр и вскоре казнен за то, что запряг в свою повозку коней из Каппадокии, чья порода принадлежала императорским колесницам. Затем возникла другая опасность. Гайна объявил себя врагом Евдоксии, надменной Августы, которую чтили наравне с императором, он вызвал императора в Халкидон, заставил дать себе титул генерала и консула и, возвращаясь в Константинополь, потребовал церковь для ариан. Так как ему отказывали, он удалил из города всю императорскую стражу, оставив там только своих готов; но он провалил все свои проекты. У людей Востока еще была какая-то энергия. Гайна был вытеснен из города и пришел умереть за Дунаем от руки Улда, царя гуннов (400).

401. Вторжение на Запад. Все зло готского нашествия перешло на Запад. Аларих велел провозгласить себя царем готов. Он удвоил свои силы, вооружил их за счет арсеналов Иллирии. Пока римские войска сражались в Реции, Аларих перешел Альпы и появился у венетов и лигуров. Готы, не встречая сопротивления, стали самыми жестокими из всех людей. Все города, которые они брали, они разрушали, оставляя там и там башню, ворота или какой-нибудь жалкий след того, что было. Они убивали всех, кого встречали, стариков и юношей, женщин и детей. Италия век спустя еще была обезлюдевшей[10]. Так возвестилась для римских граждан месть варваров. Уже бежали в лагуны Адриатики. Гонорий хотел покинуть Милан ради Галлии, трепетали за Рим. Один Стилихон ободрил императора, он восстановил стены Рима; поспешил в Рецию, подкупил других варваров, которых присоединил к римлянам. Эта кампания была шедевром. Стилихон отвлек Алариха от Асти обещанием поселения за Альпами, но преследовал его при отступлении. Вестгот остановился у Полленции, чтобы отпраздновать Пасху. Стилихон застиг его врасплох, захватил его лагерь, захватил его жену и детей. Но Аларих хотел остаться на Апеннинах, и в отчаянии мог двинуться на Рим; ему вернули жену, чтобы заставить уйти, но снова преследовали. Поскольку Аларих шел недостаточно быстро, его разбили вторично под Вероной. Вестгот видел империю, не хотел покидать ее, пытался достичь Галлии через ретийские Альпы. Стилихон блокировал его у подножия холма, у Алариха не было продовольствия; римляне показывали ему его детей-пленников; готы, подкупленные золотом, массами дезертировали, Аларих по крайней мере не сдался. Он ускользнул и вернулся в Иллирию[11].

Запад мог считать себя освобожденным. Гонорий пришел праздновать триумф в Риме, посадил Стилихона рядом с собой и не позволил сенату идти перед своей колесницей, ибо восстановил достоинство римского имени. Но ни Рим, ни Милан не казались ему более надежным убежищем. Он предпочел Равенну, которую нельзя было взять ни флотом, ни сухопутной армией. Корабли не могли пристать к берегу, защищенному скалами; реки, спускавшиеся с гор Галлии, окружали Равенну со стороны суши. Утром море, как глубокая река, подступало к городу и покрывало равнину. Тогда лишь были возможны торговля и подход, но надо было знать час, чтобы отступить без ущерба[12]. Императорское достоинство укрылось под защитой этих рек, этих скал и этого непостоянного моря.

406. Радагайс. Вскоре появились свевы, дикий народ, самый многочисленный и самый воинственный в Германии, как некогда говорил Цезарь. Их славой было не иметь соседей и оставлять себе для границ обширные пустыни. Это означало, что они много разрушили и сами их нельзя было достичь. Радагайс, который тогда увлекал их к Альпам, как некогда Ариовист к Рейну, встретил там вандалов, народ неопределенный, наполовину германский, наполовину славянский, который истощил своими опустошениями берега Балтики и шел на юг искать новую добычу. К ним присоединились несколько племен аланов, и три народа обещали себе Италию. Часть под командованием Радагайса штурмовала Альпы. Это был новый ужас, радовались только язычники. Рим понесет наказание за свои разрушенные храмы и погибнет со своим христианством, бичом государств и погибелью вселенной. Стилихон, опять один, организовал оборону. Он опять противопоставил варваров варварам и прогнал Радагайса, осаждавшего Флоренцию. Запертый в горах Фьезоле, Радагайс пытался спастись один, но был взят и обезглавлен; его голова пала на глазах его варваров, которые подчинились. Стилихон продал их, как скот, по золотой монете за голову. Пришли болезни и избавили покупателей от неудобных и опасных рабов.

Две победы Стилихона над Аларихом и Радагайсом не избавили империю. Только Италия пострадала. Вторжение перекинулось на Галлию и Испанию и вновь обрушилось на Италию. Гражданская война его усложнила; Стилихон погиб в этой сумятице, которая решила распад римского мира.

Вторжение в Галлию и Испанию. Другие свевы, вандалы и аланы, узнав о поражении Радагайса, присоединились к бургундам и двинулись на Рейн. В Галлии не было римской армии. Франки, которые жаждали этой страны, объявили себя союзниками империи и хотели остановить вторжение. Они убили короля вандалов, но были истреблены конницей аланов. Рейн был форсирован, и бургунды тотчас же обосновались в Гельвеции, где и остались. Остальная страна была пройдена тремя другими народами и изменилась от разорения. Только два города оказали сопротивление – Лан и Тулуза. Тогда устрашились легионы Британии. Поскольку они не видели императора и хотели остаться римскими, они выбрали себе императора, Константина, который объявил себя мстителем Галлий (407). Галлы восторженно приняли его, и он разбил сразу и варваров в стране нервиев, и войска Стилихона под Валансом: затем он обосновался в Арле, послал своего сына Константа захватить Испанию; Гонорий был вынужден признать его своим коллегой, ибо сам был тесним Аларихом.

Вестгот нетерпеливо ждал в Иллирии, он хотел увидеть Рим; вот самое жгучее желание германцев: монах, умоляя Алариха отказаться от убийств и кровопролития; тот ответил: Это не я хочу идти вперед, но есть некто, кто побуждает меня каждый день, мучая и говоря: Иди, разграбь город римлян[13]. Сначала, опасаясь не суметь войти врагом в Италию, он искал союза со своими победителями и, как гарантию своей верности, обещал им свою помощь для захвата Иллирии у Восточной империи. Этот проект был задержан вторжениями других варваров, и Аларих, устав ждать, явился в Рецию, требуя 4000 фунтов серебра в возмещение потерянного времени. Сенат, собранный в Риме в присутствии императора, был удивлен, что Стилихон поддерживает требование варвара, и, ворча, согласился на эту сумму (408). У Алариха больше не было предлога не возвращаться в Эпир; но император и его придворные сделали больше, чем нужно, чтобы привлечь его во второй раз в Италию: они напали на его друзей, начиная со Стилихона. Уже давно льстецы Гонория не могли простить победителю при Полленции, Вероне и Флоренции высокой репутации и безграничной власти, которые поддерживала его слава; они начали говорить, что спаситель Италии хочет стать единственным властелином империи; они упрекали его за вторжение в Галлию и узурпацию Константина; они представляли варваров-союзников, которых он заставил служить против самих варваров для защиты Рима, как столько же преданных его замыслам наемников и самых опасных врагов трона Гонория. Другое обвинение казалось более основательным. Евхер, сын Стилихона, был воспитан в язычестве, и можно было подумать, что его отец рассчитывает на язычников, чтобы возвыситься до императорского титула. Друг, известный святому Августину, Олимпий, без сомнения, уступил этому подозрению, но он погрешил, применив насилие, которое не одобрил бы святой Августин: он внушил свои опасения императору. Не было труднее склонить римских солдат, завистливых к варварам, которых Стилихон предпочитал им. Римская армия, собранная в Павии, первая восстала и, не дожидаясь приказа императора, перебила у него на глазах всех друзей Стилихона. Министр был в Болонье с армией союзников; он не мог сомневаться в собственной опасности; он знал, что союзники, как и он, предназначены к смерти, однако он не хотел идти против императора и оставался в нерешительности, когда его собственные союзники, заподозрив, что он предает и их в свою очередь, обнажили против него мечи и заставили бежать одному в Равенну: Олимпий ждал его там; он приказывает схватить его, велел вытащить из церкви и заколоть на пороге (408). Так погиб Стилихон от рук тех, кто был ему обязан жизнью. Клавдиан не преувеличивает, сравнивая его с Камиллом или Марием[14]. Аларих и Радагайс были не менее трудны для победы, чем кимвры и тевтоны, и Стилихон не имел, подобно Марию, для поддержки своих талантов ни умения старого римского сената, ни древней энергии народа-победителя, не менее неутомимого в защите своей завоеванной добычи, чем в ее приобретении. Он был один, и ему приходилось делать все сразу; успокаивать трепещущих римлян, восстанавливать стены, организовывать армии, противопоставлять варваров варварам, управлять и сражаться. Если честолюбие примешалось к этим великим мыслям, если он хотел быть императором, почти хочется сказать, что слабость Гонория и трусость его врагов оправдали его. Однако Олимпий, погубив друга Алариха, помешал выплате 4000 фунтов серебра и велел перебить жен и детей всех варваров-союзников. Те бежали к Алариху; вестгот, овладев их ненавистью, перешел с ними Альпы и двинулся прямо на Рим. Двенадцать ворот, окруженные варварами, больше не впускали продовольствия, и посланники сената напрасно теряли слова, вызывая Алариха в его лагере; они пришли, чтобы поставить условия, а получили те, какие угодно было назначить Алариху: 5000 фунтов золота, 30 000 серебра, 4000 шелковых туник, 3000 кусков пурпура и 3000 фунтов перца. Что же вы оставляете жителям? – спросили они. Я оставляю им жизнь, – ответил победитель, и он снял осаду еще до того, как выплатили этот выкуп.

Именно в этих обстоятельствах Гонорий признал Константина своим коллегой; но в то же время, чтобы уменьшить свои затруднения, он уменьшил размер империи (409). Он объявил Британию свободной; то же сделал и с Арморикой; так называли всю страну между Сеной и Луарой. Он соглашался потерять эти две страны, чтобы отнять их у Константина, но не мог отнять у него остальную Галлию и Испанию: правда, по бессилию оставляли Константину ужасную империю. Варвары-союзники, которые помогли Константу подчинить Испанию, найдя ее хорошей для удержания, призвали свевов, аланов и вандалов, которые не заставили себя ждать. Вторжение в Испанию было жестоким. Сначала они грабили деревни: жители бежали к городам и покидали земледелие. Города, вскоре переполненные жителями, дали ужасные зрелища голода. Мать съела своих четырех детей. Тогда некоторые бежали из городов в горы, предпочитая общество диких зверей. Между тем поля были покрыты трупами. Волки пожирали их, а затем, привыкнув к человеческому мясу, набрасывались на живых. Все это превзошла чума. Были города, где она не оставила ни одного верующего. Епископы могли покинуть свои церкви.

Однако Гонорий упорствовал в том, чтобы бросать вызов этим варварам, которых он больше не умел отражать. Он осмелился не выполнять условия договора, заключенного с Аларихом, и вестготы вновь появились перед Римом во второй раз (410). Аларих снова соглашался договариваться; но глупые офицеры Гонория поклялись его жизнью, что не примут никакого соглашения с готами, и утверждали, что нарушить их клятву – значит поставить под угрозу жизнь императора перед Богом. Аларих, однако, взял Порто, объявил императором префекта Аттала; Аттал не принял бы даже Гонория как коллегу, он оставил бы ему жизнь на каком-нибудь отдаленном острове, с пенсией. Рим, наконец, теснимый голодом, услышал этот крик: Пусть продадут человеческое мясо и установят на него цену. Тем не менее Аттал, желая быть императором, не служа Алариху, наскучил вестготу, тот снял с него диадему и приблизился к Равенне, чтобы договориться с Гонорием. Но переговоры были нарушены готом Савром, врагом Алариха, который служил в императорской армии. Аларих вновь появился перед Римом, и третья осада стала решительной. Город был сдан, грабеж разрешен, жители едва пощажены; не пощадили даже все церкви (410).

III

Император Востока Аркадий оставался бесчувственным к бедствиям своего брата и Запада, более занятый преследованием патриарха Иоанна Златоуста, чем защитой собственной империи; он позволил гуннам пройти Фракию, исаврам опустошить Азию, малым безымянным народам тревожить Триполитанию, Ливию и Египет и осаждать в Кирене правителя Киренаики[15]. Феодосию II, его сыну, было всего семь лет, когда он сменил его в 408 г. Поддерживаемый умением мудрого Анфимия и союзом с сасанидским царем Исдегердом, юный принц бросил вызов угрозам Улда, царя гуннов, и победил на Дунае несколько тысяч варваров. Однако Анфимий не смотрел на Запад, где Римская империя казалась разрушенной. Британия и Арморика были покинуты. Константин держал большую часть Галлий; вандалы и свевы грабили Испанию. Италия была в руках вестготов; но все еще был император. Он смирился с расчленением, если мог внести в него какой-то порядок и сохранить несколько провинций. Римлянин Констанций, преемник всесилия Стилихона, взялся за это дело.

Он начал с гражданской войны. Константин-мятежник нашел мятежников в своих солдатах и в своем генерале Геронции, который осадил его в Арле. Констанций явился в Галлию, призвал к себе солдат Геронция, заставил того покончить с собой и, осаждая Арль, несмотря на армию франков, взял Константина и в свою очередь убил его.

То было время, когда вестготы прибыли в Галлию. Аларих умер после взятия Рима (411). Атаульф, его шурин, сменивший его, сперва замышлял заменить Готскую империю Римской. Но он сообразил, что готы, еще не способные к дисциплине, не понесут ига законов. Он увидел особенно, среди пленников Алариха, Плакидию, сестру Гонория, полюбил ее и, чтобы завоевать ее сердце, пощадил ее брата, стал союзником империи и ее защитником (412).

Он нашел сначала в Галлии узурпатора, Йовина из Майнца, обосновавшегося в Трире, который взял в сотоварищи своего брата Себастьяна. Атаульф обещал их смерть за определенное количество пшеницы. Он взял Себастьяна в Нарбоне и предал его смерти, Йовин, настигнутый в Валансе, был послан префекту Галлий, который обезглавил его своей рукой.

У Гонория больше не было римского соперника, оставались варвары. Нельзя было их изгнать: надо было, признав их поселение, держать их в зависимости. Начали с бургундов. Они были самыми кроткими из варваров: римляне были не их подданными, но братьями во Христе; они вели среди них тихую и мирную жизнь. Констанций договорился с ними, он оставил им то, что они завоевали, с титулом союзников (413). Бургунды тогда выбрали себе короля Гундикара, которого им надо было вознаградить. Так возникло королевство бургундов.

Затем пришел черед вестготов, свевов и вандалов. Атаульф, плохо оплаченный за свои услуги, взял Тулузу и Нарбон; отраженный от Марселя, он женился на Плакидии, выставив на своей свадьбе все трофеи Рима и вновь выставив того Аттала, которого Аларих сделал царем. Ему предложили поселение в Испании, по эту сторону Эбро. Ему не оставляли ни кораблей, ни свободы торговли с иностранцами, его особенно посылали против варваров, грабивших полуостров. Это был его преемник Валия (417), который выполнил этот проект для римлян. Он разбил вандалов под Кордовой; разбил аланов в Лузитании и заставил остатки их смешаться с вандалами[16]. Он готовил ту же участь свевам, когда они попросили мира у Констанция, обещая жить мирно под защитой империи. Мир им был дарован. Так началось королевство свевов, откуда выйдет столько бедствий для Испании (419).

Наконец, и у вестготов появилось королевство. Валии, в награду за его услуги, отдали всю страну между Гаронной, Пиренеями и Океаном. Его столицей стала Тулуза (419).

IV

Таким образом, политика Констанция, узаконив образование трех варварских королевств, позволила Западной империи вновь опознать себя и отдохнуть мгновение. Все эти поселившиеся варвары не могли объединиться; повсюду они находили между собой римлян; Констанций получил в награду руку Плакидии и имя Августа. Восточная империя сохраняла свое спокойствие благодаря умению Анфимия; постоянный денежный фонд, предназначенный для закупки пшеницы, предотвращал задержки александрийского флота: укрепленные города Иллирии, Константинополь, окруженный более толстой и высокой стеной, бросали вызов угрозам варваров. После Анфимия (414) Пульхерия, старшая сестра Феодосия II, взяла, несмотря на свою юность, опеку над империей и императором. Она подала пример добродетели во дворце, дав обет безбрачия, и удалила от юного принца евнуха Антиоха, который взялся обучать Феодосия, чтобы сделать собственную карьеру; она всеми силами боролась наставлениями религии с дурной натурой своего брата, чья слабость делала его доступным всем порокам, всем интриганам; ее восхищались за управление и любили за благодеяния; она основывала и наделяла из государственной казны госпитали для бедных и иностранцев; позднее, когда она была в опале, она унесла с собой сожаление людей достойных; мы увидим ее царствующей после Феодосия[17].

Преждевременная смерть Констанция (421) разрушила его дело умиротворения, и вторжение возобновилось. Гундикар Бургундский уже волновался в Галлии; вандал Гундерих водворялся в Бетике силой; свевы бегали по Галисии, а преемник Валии Теодорих I угрожал городам Аквитании. Гонорий умер в 424 г., Феодосию II, который должен был сменить его по праву родства, не нужна была Западная империя; нотарий Иоанн осмелился взять порфиру и, чтобы поддержать себя, просил помощи гуннов. Феодосий отказался признать его; он дал юному Валентиниану, сыну Констанция и Плакидии, титул благороднейшего, самой Плакидии – имя Августы и поручил ей управлять Римской империей во время малолетства ее сына. Узурпатор был легко побежден; выданный собственными войсками, он лишился правой руки и был выставлен в цирке Аквилеи на осле, на посмешище толпе[18]: один из его сообщников, скиф Аэций, был пощажен за признанную ловкость. Он был возведен в графский титул и стал самым храбрым защитником римлян. Западная империя, чтобы не погибнуть снова, нуждалась в столь же искусном генерале; франки собирались присоединиться к уже поселившимся варварам, Гейзерих и Аттила начали свои опустошения на суше и на море. Аэций сражался двадцать лет за Рим, он одержал верх над франками, бургундами, вестготами, сокрушил мощь Аттилы и затем погиб от руки императора.

Феодосий II продолжал царствовать в Константинополе, а Валентиниан III – в Риме, вестготский король Теодорих нарушил мир и осадил Арль в 425 г. Разбитый Аэцием у стен и при отступлении, он вернулся в 429 г., чтобы потерпеть новую неудачу. Почти одновременно север Галлии подвергся вторжению вождя франков Хлодиона (около 430). Этот король, очень знатный и очень доблестный, первый из вождей франков, занявший несколько городов по эту сторону Рейна, возобновил в землях амбианов эти рискованные набеги, некогда сдерживавшиеся первым Констанцием или Юлианом. Аэций победил его и навязал ему вместе с миром необходимость больше не тревожить римские владения. Это поражение самого воинственного германского племени достойно начинало счастье Аэция; но защищая север, он терял юг. Это была непоправимая ошибка, и самые прекрасные успехи ее не возмещали. Завидуя графу Бонифацию, правителю Африки, он обвинил его в измене перед Плакидией, затем написал ему, что разгневанная Плакидия не простит. Он посоветовал восстание, которое Бонифаций принял как единственное средство спасения. Африка еще не видела варваров, Бонифаций призвал туда вандалов, Африка была потеряна, и с ней многие другие провинции (429). Справедливо назвали Аэция и Бонифация последними римлянами; их соперничество не оставило после них римлян. Гейзерих, король вандалов, попрощался с Испанией достойным его образом; он истребил армию свевов и ушел, оставив на память руины Картахены. Те, кто следовал за ним, вандалы, аланы, даже вестготы, намеревались обогатиться, ибо он обещал это, и грабеж был жизнью вандалов. Раскаяние Бонифация пришло слишком поздно. Напрасно Августин, епископ Гиппонский, призвал его к покорности, и Плакидия простила. Когда Бонифаций просил вандалов покинуть Мавританию, Гейзерих возмутился оскорблением и развернул войну на истребление. Он убивал мужчин, вырубал деревья, жатвы; у тех, кто прятался в пещерах, не было иного спасения, кроме смерти от голода. Он осаждал крепости до их разрушения и вырезал пленных. Бонифаций, рискнув дать открытое сражение, был разбит и, осажденный в Гиппоне, видел смерть Августина, а с ним и славу Африки. Несколько подкреплений, пришедших с Востока, вернули ему мужество; но вторая проигранная битва решила гибель Гиппона от огня: империя сохранила только Цирту и Карфаген. Аэций продолжал свои услуги на севере; он разбил Гундикара, бургундского короля, который, владея всей Секванией, угрожал второй Бельгии. Однако Валентиниан счел благоразумным договориться с Гейзерихом, и за ежегодную дань уступил проконсульскую провинцию, кроме Карфагена, Бизацену и все, что варвар завоевал в Нумидии (436): это значило отказаться от всей Африки.

Аттила, король гуннов, появился уже два года назад (433); человек, мощный встряхнуть народы грозной славой, которую он распространял перед собой. Он был величав в походке, поводя глазами туда-сюда, выражая движениями тела надменную гордость своей власти; любитель войны, грозный на совете, он не был неумолим к молящим; он был милостив к покорным побежденным. Воля богов, казалось, была на его стороне. По следу окровавленной ноги телки пастух нашел ему меч бога войны, само божество, которое окроплялось кровью врагов[19]. До него гунны довольствовались подчинением варварских рас; господствуя от Танаиса, к северу от Дуная, до Паннонии, они царствовали над соседними славянами, но ничего не отняли у империи, несмотря на свои угрозы. Роль Аттилы состояла в том, чтобы сражаться и побеждать одновременно римлян и варваров; он походил в этом на Гейзериха; он сравнялся, или скорее превзошел вандала в наказании римлян презрением не менее, чем поражениями; ибо он свел обе империи на положение данников и забавлялся их унижением. Гейзерих и Аттила на время объединились против остального человечества, и их имена неотделимы в истории этого карающего потрясения, которое раздавило древний мир; оба, не понимая собственных слов, называли себя служителями небесного гнева. Иди против тех, кого Бог хочет покарать, – отвечал Гейзерих своему кормчему, который спрашивал его перед отплытием о цели его пути. Аттила, спрошенный о себе и своих замыслах, ответил епископу святому Лупу: Я бич Божий. Оба, по той же причине, уважали людей и вещи, которые казались им исходящими от Бога, и мы увидим, как они иногда склоняются перед словами епископов и пап. Наконец, подобно всем бичам, предназначенным преобразовать человека, они прошли, карая, но не длились; Бог сокрушил их, когда они исполнили Его волю. Империя Аттилы прожила человеческую жизнь. Гейзерих сам позаботился о том, чтобы его королевство не прожило более века; подобно тому как тигр пожирает своих детенышей, Гейзерих заранее растерзал свою семью своими убийственными законами; и собственными опустошениями он открыл свои владения оружию греков и счастью Велисария.

Гейзерих, вторгшийся первым, без труда завершил завоевание; никакая значительная сила не охраняла в Африке последние остатки римского господства. Аэцию достаточно было сражаться на всех точках Галлии. После того как он навязал мир Гундикару и его сыну Гундиоку с императорским союзом (436), он сражался менее удачно против Хлодиона, который взял Баве (438), он спас Нарбонн из рук вестготов; но мир, который он велел заключить между Валентинианом и Теодорихом, содержал отказ от Новемпопулании. Гейзерих, соблюдавший договор четыре года, решил в 439 г. возобновить войну: он завладел Карфагеном внезапно и начал с того, что потребовал золото, серебро, драгоценности и утварь. Тогда проявилась вся его ненависть к римскому имени; он разрушил театры, храм Мнемозины и всю улицу Урании. Примешивалось арианское фанатичество, он разрушал церкви, изгонял католических епископов и ссылал все, что еще было славного в Африке. Некоторые просили остаться на этой земле: Я решил истребить ваш род, – сказал Гейзерих, – а вы недовольны изгнанием! С большим трудом его удержали, он бы велел бросить их в море. Когда он обезлюдил страну, он взял себе часть земель, отдал другую своим солдатам, оставил остальное, но худшее, прежним жителям и еще обложил их огромными налогами. Подчинив Гетулию, он назвал себя царем земли и царем моря, и поддержал этот последний титул. Карфаген снова стал морской державой, и Гейзерих сделался предводителем пиратов. Он начал с Сицилии и продолжил другими островами Средиземного моря. Однажды он похитил с Закинфа пятьсот жителей, посадил их на корабль и, когда оказался в открытом море, изрубил их на куски и выбросил в воду. Так он появлялся на Востоке, на Западе, не зная сам, по какой причине он пришел, ни в какое место пристал; но всегда уверенный найти что-нибудь взять и какой-нибудь народ покарать.

Аттила делил с братом Бледой командование гуннами. Хотя его дядя Ругила внушил достаточно страха Феодосию II, чтобы получить от него дань под именем пенсии, Аттила пренебрег начать сражением с империей, он охотнее нападал на варваров. Ничто не останавливало бег его коня по равнинам Тартарии и Сарматии. Там не было ни городов, ни укреплений, которые надо разрушать с трудом, ничего не унося, только люди, то есть то, что убивают ударом сабли, или что уводят стадами. Он подчинил азиатских варваров, татар-геугов, он подчинил славян и восточную Германию, затем вернулся в свою Паннонию после шести лет отсутствия, нося на челе рога преемников Александра и говоря: Я, Аттила, сын Денгизика, внук великого Нимрода, милостью Божией, король гуннов, мидийцев, готов, данов, ужас мира; это по совету отшельника он добавил: бич Божий.

Паннония, стан наблюдения всех варваров, вторгавшихся на Запад, от гота Максимина, который был императором, до венгров IX века, была при Аттиле центром варварства, чьим господином он был. Туда стекались маркоманы, свевы, квады, герулы, тюринги, ругии и два готских народа, некогда покоренные Баламиром, остготы и гепиды. Их короли составляли совет Аттилы: Дитмар, Виттимар, готские князья, не очень могущественные, но всегда короли, над ними храбрый Ардарих, король гепидов, знаменитый своими подвигами; Валамир, король остготов, и выше всех, наконец, Аттила, король королей, который повелевал знаком и наблюдал за повиновением.

Восточная империя процветала под управлением Пульхерии, римские законы, собранные в сборнике, который еще называется Кодексом Феодосия, обессмертили имя Феодосия, но этот слабый принц имел лишь одно достоинство, ему принадлежащее, – он писал разборчиво, и сами греки заклеймили его именем Каллиграф. Его бездеятельность была крайней; нельзя было гордиться тем, что обманули его, до того это было легко. Пульхерия однажды велела ему подписать акт, по которому его жена отдавалась в рабство, и показала его потом, чтобы заставить покраснеть. Император не исправился и отдался евнухам, которые слишком пользовались его мягкостью, чтобы когда-либо противоречить ему. Он удалил свою жену Афинаиду, удалил Пульхерию, позволил управлять собой Хрисафию (440). Аттила и Бледа явились тогда требовать перебежчиков-гуннов и увеличения дани, выплачиваемой Ругиле. Феодосий удовлетворил их и с ужасом узнал, что перебежчики повешены. Следующей весной (442) гунны предали огню и мечу всю Верхнюю Мёзию; они взяли Сирмий, разрушили Наисс, и, сожгши Сердику, распространились по Фракии. Феодосий оплатил их отступление второй данью; но ничего не сделал, чтобы предотвратить их возвращение. Положение гуннов на Дунае непрестанно приглашало их грабить Греческую империю; наглость Аттилы, кроме того, не уставала предупреждать императора об опасности: он посылал в Константинополь всех, кого хотел обогатить, и они всегда возвращались оттуда с подарками. Император прежде всего занимался цирковыми партиями; зеленые, голубые, белые, красные вступили в рукопашную в Константинополе и смешали со своей кровью кровь зрителей (445).

Валентиниан III был удачливее: вестготы и бургунды были приведены к миру. Аэций усмирил франков во второй раз. Хлодион вошел (445) в Арденнский лес, он взял город Турне; в Камбре он умертвил всех римлян мечом; удерживая этот город, он продвинулся до Соммы; но Аэций напал на франков, когда они праздновали свадьбу одного из своих вождей. Светловолосые супруги бежали, и увидели сверкающими на повозках свадебные приготовления, взятое в плен мясо и котлы, увенчанные цветами[20]. Бритты, покинутые Римом со времен Гонория, теснимые пиктами к морю и отбрасываемые морем к пиктам, умоляли победителя франков. Их послание начиналось словами: Аэцию, трижды консулу, стенания бриттов. Аэций переплыл море, сражался и победил за них; чтобы обеспечить результаты своей победы, он посоветовал им образовать союз между всеми кланами, выбрать себе главу страны, бретвальду или пентерна, который защищал бы их соединением всех их сил. Бритты последовали этому совету, они поставили во главе себя Вортигерна; но они предпочли бы восстановление римского господства; они сочли новым оставлением уход Аэция (449). Разграбив Британию в течение 400 лет, говорят галльские анналы, цезарианцы отправились обратно в землю Рима, чтобы отразить вторжение черной орды. Такова действительно отговорка Аэция, две империи боролись с Аттилой.

Аттила убил своего брата и царствовал один; еще в 447 г. он получил от Феодосия титул римского генерала, и почти сразу же его посланник пришел сказать двум императорам: Мой господин и твой приказывает тебе приготовить ему дворец. Яростная атака расстроила Восточную империю. Аттила сокрушает две армии, проходит без препятствий Фракию, Дакию, Мёзию; берет 70 городов и останавливается только у Фермопил. Асимонт сопротивлялся; будучи, однако, вынужден выдать перебежчиков, он добился возвращения своих пленных. Но унижение других городов заставило Феодосия заплатить за мир 6000 фунтов золота и ежегодную дань в 2000. Перебежчиков снова выдали.

Столь страшное унижение было нелегко перенести даже для греков; они взялись избавиться от него великим греческим средством – изменой. Хрисафий посоветовал убить Аттилу, и к нему послали посольство; но они были разоблачены до прибытия, их унизили еще больше. Они хотели стать лагерем на высоте, им приказали спуститься, потому что Аттила стоял лагерем на равнине и им не подобало становиться выше. Их привели к королю, они посмотрели на его маленькие глаза, приплюснутый нос, маленький рост и большую голову, широкую грудь. Все это ужасно говорило о его скифском происхождении. Когда один из послов протестовал, что в империи больше нет перебежчиков: Лжец, – сказал ему Аттила, – не будь права народов, ты был бы повешен и отдан стервятникам, и, указывая на греков: Я никогда не потерплю, чтобы мои рабы сражались против меня. Затем он заставил их идти до своего деревянного дворца близ Дуная с его деревянными башнями и оградой из досок. Он унизил их за своим столом, дав им последнее место. Был подан великолепный обед. Всем дали серебряную посуду, но Аттила хотел только свою деревянную посуду и ел только мясо. Он оставался серьезным и мрачным во время песен, прославлявших его победы, и шуток двух шутов; он сказал только одно слово в конце, и то был приговор императору: Аттила и Феодосий оба благородного рода; но Феодосий унизился, став рабом Аттилы. Как злой раб, он хотел убить своего господина: Аттила прощает ему при условии, что он выдаст Хрисафия[21].

Феодосий II успокоил его подарками и умер в 450 г. Его сестра Пульхерия сменила его, выйдя за Маркиана. Утверждают, что этот храбрый солдат ответил на требования Аттилы: У меня есть золото для друзей и железо для врагов, и гунн удалился из уважения. Лучше верить, что Аттила достаточно пограбил Восток, чтобы больше туда не возвращаться. Гейзерих призывал его на Запад против Рима и против готов, ибо Гейзерих тоже был врагом римлян и варваров. Предлог для вторжения был жалок. Гонория, сестра Валентиниана III, шестнадцать лет назад обещалась Аттиле; он потребовал ее, и по отказу императора двинулся к Галлии. Он говорил римлянам, что хочет только вестготов, вестготам – что хочет только римлян; он никого не обманул. Валентиниан попросил помощи вестгота Теодориха I против тирана мира, который объявил себя врагом всей природы. Но в ожидании Аттила форсировал Рейн, разрушил Страсбург, который запретил восстанавливать без своего позволения. Он разграбил Майнц, Трир, Тонгерен, Аррас, Сен-Кантен. Труа был спасен твердостью святого Лупа. Женевьева, пастушка Нантерская, показала жителям Парижа помощь в молитве и опору на небе. Аттила прошел мимо, но осадил Орлеан. Епископ Аниан (святой Аньян) восстановил стены и дал знать о своей опасности Аэцию. Римский генерал и Теодорих собрали многочисленные силы: франки под командованием Меровея, сарматы, армориканцы, бургунды, саксы, рипуарии и другие кельтские и германские народы, и даже остаток аланов, которых Сангибан сохранял в Арморике. Аниан все молился, спрашивая, не видно ли чего идущего. Они появились наконец сквозь пыль. Орлеан был спасен, Аттила отступил, но лицом к врагу, до Каталаунских полей. Этот уголок мира стал как гумно, где перемололи бесчисленные народы[22]; варвары обеих сторон, римляне и варвары. Бой был долгим и упорным, в нем погиб Теодорих. Но Аттила, побежденный, нашел убежище только среди своих повозок. Он уже готовил там костер из седел своих лошадей: Аэций дал ему ускользнуть, и он вернулся к границе, сопровождаемый святым Лупом, чья добродетель казалась ему охраной.

Вскоре он восстановил свою армию. Он хотел снова перейти в Галлию, чтобы наказать аланов Сангибана, но вестготы преградили ему путь и отбросили к Альпам. Аттила перешел их, Валентиниан бежал до Рима. Варвар осадил Аквилею, его меч не оставил там ни жителей, ни гарнизона. Милан, метрополия Лигурии, некогда царский город, был разорен без жалости. Павия пала с той же участью. Гунны разрушили всю северную Италию. Напрасно Аэций уничтожал некоторые отряды, переходившие По, Аттила уже совещался, идти ли ему на Рим. Пришлось снова сказать потоку: Ты не пойдешь дальше. Папа Лев I пришел к Аттиле, подобно святому Лупу, он предстал грозным в своей молитве. Аттила даровал мир, но скрежеща зубами. Он наложил дань и пригрозил вернуться, если ему не отдадут Гонорию и половину империи.

Он не вернулся. Гунны нашли его мертвым однажды утром в своей палатке. Они иссекли себе лица и сказали жалобным тоном: Аттила, величайший король гуннов, простер свою власть дальше, чем какой-либо принц до него. Он заставил трепетать две империи, наложил на них дань, и если не разрушил их, то потому, что они заплакали, чтобы жить. После этого они облекли его труп в гроб железный, другой серебряный, третий золотой. Они похоронили с ним вражеское оружие, драгоценные сбруи и зарезали рабов, выкопавших могилу. Кажется, читаешь нравы скифов в четвертой книге Геродота (453).

Империя не имела времени возрадоваться; союзник Аттилы, Гейзерих, заменил его. Валентиниан, убив Аэция, был сам убит сенатором Максимом. Убийца взял трон и жену Валентиниана, Евдоксию: но когда он осмелился признаться ей в своем преступлении, он погиб: Евдоксия призвала вандалов к своей мести; и Гейзерих двинулся на Рим (455). Первым погиб Максим, побитый камнями на улицах. Древний Рим погиб с ним. Вандалы грабили четырнадцать дней и четырнадцать ночей. Наполовину сорвали позолоченную бронзу, покрывавшую храм Юпитера Капитолийского. Не больше пощадили и трофеи Иерусалима, принесенные некогда Титом. Вот как остатки древних религий рушились под варварской рукой. Христианство, более могущественное, по крайней мере спасло кое-что. Папа Лев I вымолил жизнь жителям; но если победитель и не убил всех, он увел многочисленных пленников, Евдоксию и ее дочерей, и столько других, что госпитали Карфагена не вмещали их. Епископ Деограциас превратил церкви в госпитали[23].

V

Две империи, последовательно разоренные Аларихом и одинаково униженные Аттилой, не подверглись, однако, той же участи. Константинополь видел вестготов под своими стенами, не будучи тронут ими, и его господство не было затронуто ни одним варварским народом; Западная империя, напротив, теряла свои провинции по частям, и Рим в течение сорока пяти лет (410–455) был дважды разграблен. Он мало выиграл от принятия свевов, вестготов и бургундов в союзники или от их победы рукой Аэция. Свевы неутомимо выходили из Галисии, чтобы грабить Испанию, и проносили свои опустошения до Испалиса и Картахены. Бургунды, владея Секванией, отброшенные из Бельгии Аэцием, получили по крайней мере в возмещение Сапаудию (Савойю, Шабле, Бресс), и их король Гундиок, возведенный Максимом в звание магистра милиции в Галлиях, велел украсить своего сына именем патриция. Вестготы после битвы с Аттилой, меньше для римлян, чем для себя, давали жестко почувствовать важность своей дружбы, и Торисмунд, первый преемник Теодориха, властно требовал свою долю добычи. Только франки, казалось, оставались в покое. Их вождь Меровей, возможно, сражался на Каталаунских полях; но о остальной его жизни ничего не известно, и этот основатель, считающийся царственного рода, от которого, кажется, ведут свое имя Меровинги, едва известен историкам самих франков. Григорий Турский говорит о нем одно слово: Полагают, что Меровей, который имел сыном Хильдерика, был из рода Хлодиона.

Смерть Аттилы снова принесла пользу лишь Восточной империи. Это скифское господство, образовавшееся так быстро, держалось жизнью одного человека и силой его власти. Когда он умер, народы, которых он объединил в единодушном подчинении, отказались в том же повиновении его сыновьям Денгизику, Ирнаку и Эллаку; Ардарих, король гепидов, возмутился, что с ним обращаются как с рабом, и подал сигнал всеобщего восстания. Тотчас народы взялись за оружие к своей гибели, и война началась в Паннонии у реки Недад. Увидели сражающегося гота с яростным мечом, гепида, ломающего в своих ранах вражеские стрелы, свева с легкой ногой, гунна с быстрой стрелой, алана с тяжелым вооружением, герула с легким оружием. После многочисленных сражений, которые были кровопролитными, удача склонилась к гепидам[24]. Эллак был убит, и Ирнак увел гуннов в Азию, где их имя потеряло свое значение и где, возможно, из их обломков сформировалась нация турок. Ардарих взял со своими всю страну между Тиссой и Днестром и основал таким образом королевство гепидов, которое мы увидим разрушенным через век лангобардами. Остготы под началом своих трех вождей Валамира, Видимира и Теодемира тоже сражались против гуннов; они затем побоялись бороться с гепидами и, вместо того чтобы попытаться на рискованное завоевание, попросили у императора Маркиана территорию. Маркиан дал им Паннонию между Верхней Мёзией на востоке, Далмацией на юге, Нориком на западе и Дунаем на северу; Сирмий и Виндобона были их главными городами. Так император Востока, избавленный от гуннов, одним этим даром проявлял превосходство над остготами; он принимал их как союзников и защитников своей границы[25].

Это новое средство заставить варваров сражаться против варваров могло дать большое преимущество; старому римскому населению противопоставляли таким образом не менее энергичных защитников вторгавшимся. После смерти Аттилы, еще больше, чем прежде, у императоров Запада, казалось, не было недостатка в союзниках. Бродячие варвары всех имен, всех племен, не имевшие ни земли, ни вождя, способного вести их, укрывались у императоров, у которых не было больше солдат: они сражались против империи с королем гуннов, они теперь обязывались защищать ее; но их помощь была лишь вероломством. Мы увидим тысячу знамен следующими за римскими орлами; бастарн, свев, паннонец, гунн, гет, дак, алан, ругий, бургунд, остгот, сармат и многие другие составят императорскую армию. Так считает силы императоров Сидоний Аполлинарий. Печальная участь панегириста, который видит зло и называет его именем добра, который понимает поражение и слабость и хочет верить в победу и могущество. Главой всех этих варваров будет варвар, свев Рицимер, возведенный в титулы графа и магистра милиции. Поэт воспевает и непобедимого Рицимера, к которому обращаются общественные судьбы. Он любит говорить, что он свев по отцу, гот по матери, вдвойне враг вандалов. Валия, его дед, возвещал его славу, когда на полях Тартесса он сокрушил вандалов и аланов и покрыл трупами западную Кальпу. Один Рицимер мощной рукой отбрасывает пирата, бродящего по равнине, который бежит от победителя и битвы. Потому что его боятся, Норик сдерживает остгота, Галлия сковывает марса с Рейна; но он один, и один человек может отсрочить все эти опасности, он не может избавить от них мир. К тому же Рицимер не хотел спасать империю, а хотел сделать себя могущественным. До него Стилихон и Аэций, оба варвары, как и он, представляли империю, затем умерли от рук римских солдат или от руки императора. Сегодня это варварская рука, это Рицимер, который управляет и который убивает; было четыре императора, которыми Рицимер распоряжался за восемнадцать лет (455). Конфедераты-варвары лишь слишком хорошо подражали ему; они-то и разрушили Западную империю через 26 лет после взятия Рима Гейзерихом.

Союз бургундов и вестготов был не более надежным для императоров. Оба народа, в самом деле, продолжали свою роль союзников римского народа, но ни один не предполагал делать это безвозмездно. Сидоний Аполлинарий, восхваляя добродетели вестгота Теодориха II, называет его столпом империи; он изображает его окруженным почестями всех варварских народов и обращающим эту мощь на пользу римлян, которые ждут своего спасения от его защиты. Это Гаронна, говорит он, защищает слабый Тибр. Если какая-то буря пронеслась на Севере, от Теодориха ожидают гибели скифских народов. Но не следует принимать всерьез эти похвалы, которые, быть может, имели целью отвратить от Оверни честолюбие варвара. Все услуги вестготов и бургундов слишком дорого оплачивались, чтобы империя чувствовала от них пользу; до катастрофы последнего императора Запада они приобрели силой или по уступке большую часть Галлий и Испании.

В самый год (455), когда император Максим погиб от ударов вандалов, новый варварский народ предпринял вторжение в старую римскую провинцию. Британия, непрестанно тревожимая каледонцами, не находила более в себе сил успешно защищаться. Уже некоторые бритты искали убежища на западной оконечности Галлии, куда их предки некогда посылали помощь армориканцам против Цезаря; они начинали переносить свое имя, свои нравы и, так сказать, свои города в эту новую Бретань, которая упорствует еще сегодня сохранять их. Но их отъезд, укрывая их, еще более ослаблял тех, кого они оставляли лицом к лицу с ежегодными вторжениями скоттов и пиктов. Вортигерн, которого они все избрали своим единственным вождем, старался поэтому приобрести полезных союзников; он думал найти их в двух варварских вождях, которые тогда огибали Британию с авантюрными отрядами ютов и саксов. Хенгист и Хорса – так звали двух вождей – жадно приняли предложение сражаться с каледонцами и победили их. Они праздновали со своим покровителем радость победы и сидели за обильными пирами. Но горе дню, когда мы их полюбили, восклицают последние историки Британии, горе Вортигерну и его трусливым советникам. Согласно некоторым преданиям, Хенгист выдал свою дочь за Вортигерна и господствовал над своим зятем, как хотел; к хитрости он присоединял самую жестокую свирепость; он заманил на пир знатнейших Британии и велел заколоть триста из них. Так началось саксонское вторжение, самое жестокое, без сомнения, из всех вторжений. Хенгист и Хорса заняли Кантий и основали королевство Кент; это было первое из восьми варварских королевств, которым предстояло заменить бриттский народ и которые мы называем гептархией.

Римской империи больше нечего было видеть в несчастьях народа, которого она формально покинула; к тому же защита южных провинций была уже достаточно трудна. Вестгот Теодорих II, получивший трон убийством своего брата Торисмунда, царствовал уже два года, когда узнал о смерти Максима. У него при дворе был как посланник императора старый ритор, у которого он был учеником, арверн Авит; он сам провозгласил его и облек в порфиру. Авит, тесть Сидония Аполлинария, получил от своего зятя пышные похвалы в дошедшем до нас панегирике в стихах. Та же пьеса содержит и похвалу арвернам, этим людям, непобедимым в пешем строю, побеждающим верхом, когда хотели, чье упорное сопротивление достаточно было бы сделать бессмертной славу Цезаря, их победителя, и которые через пятьсот лет ничего не потеряли от этого упорства. Одни среди галлов они боролись против варваров-вестготов и бургундов; они все претерпели за империю, за жителей Лация, которые были им братьями; они претерпели голод, огонь, чуму. Они изнуряли себя постами, в то время как откармливали свои мечи вражеской кровью[26]; и когда наконец они были преданы, когда империя погибла, покинув их, они все еще показались грозными франкскому господству. Авит не был достоин этой расы, которая поддерживала его как согражданина, по патриотизму; он начал с того, что уступил вестготам все, что те смогут отнять у свевов в Испании. Теодорих потребовал от короля Рехиара отказаться от римских владений, и по его отказу перешел Пиренеи с помощью бургундов. Свевы были побеждены в Галисии, и их король, взятый в момент бегства в Африку, был предан смерти по приказу победителя; им был навязан правитель из готского народа, и посланные против Бетики достаточные силы получили без пролития крови подчинение этой провинции[27]. Некоторое время спустя Теодорих позволил свевам выбрать себе короля из своей расы, но оставил за собой Бетику, перешедшую таким образом от римского господства к готскому. Вандалы, которые по крайней мере не выдавали себя за союзников империи, продолжали свои ежегодные набеги: опустошенная Италия видела каждый год ярость Кавказа, выходящую из пылающей Бирсы[28]. Рицимер победил вандалов близ острова Корсики; перейдя оттуда в Сицилию, он победил их там вторично; но тотчас он осмелился воспользоваться этими успехами. Он воспользовался ненавистью, которую внушало дурное управление Авита, и взбунтовался удачно близ Пьяченцы. Император, будучи побежденным и низложенным, Запад оставался шесть месяцев без императора; Рицимер царствовал, хотя никто не носил титула его власти.

Мы говорили выше о национальной антипатии, разделявшей греков и римлян, Восточную империю и Западную. Тем не менее, пока две ветви рода Феодосия царствовали в Риме и Константинополе, семейная связь объединяла две империи в общности интересов и помощи. Когда эта семья исчезла со смертью Валентиниана III и Пульхерии, Восток не отказался помогать Западу. Мы сказали еще, что греки, не довольствуясь отвержением римского ига, взяли в свою очередь имя римлян и претендовали царствовать над своими древними повелителями. Им было важно поэтому не оставлять варварам занимать благо, которое они сами вожделели, и бороться с захватчиками, которых было легче остановить на границах, чем изгнать после их поселения, как это хорошо показало продолжение. Вот что объясняет продолжение союза между двумя империями. Греческие императоры, в ожидании, пока смогут присвоить себе Запад, старались по крайней мере сохранить императорский титул на той стороне; они посылали туда императоров и иногда помощь. Вот была для Сидония Аполлинария другая надежда спасения: Солнце, говорит он, все еще приходит с Востока, природа не изменилась; но не более принадлежало грекам спасти Запад, чем обладать им.

Пульхерия умерла в 463 г.; Маркиан умер в 467 г. Никакое правило престолонаследия не защищало Константинопольскую империю от фракций и происков, и патриций Аспар, который распоряжался по своей воле солдатами, мог бы занять трон. Он предпочел не принимать титул, подверженный слишком большой зависти, и дал его одному из своих креатур, фракийцу Льву, которого рассчитывал хорошо направлять по своему желанию. Лев, провозглашенный сенатом, принятый армией, коронованный патриархом, вознамерился быть единственным господином и сразу отказал сыну своего покровителя в титуле кесаря. Когда Аспар спросил его, подобает ли императору не держать своих обязательств: Еще менее подобает, – ответил он, – принимать закон как раб. Лев признал затем императором Запада храброго Майориана, сподвижника побед Аэция и единственного поистине великого принца этой эпохи упадка. Рицимер, подобно Аспару, потерял тогда свой кредит; но все, кто хотел оставаться римлянами, задумали более живую надежду. Эта надежда весьма возвышает гений Майориана. Его воцарение умножило опасности (457). Арверны, сожалея о своем соотечественнике Авите, отвергали Майориана; Теодорих, раздраженный низложением своего протеже, продвигался до Роны опустошением городов и равнин и осаждал Лион, куда присоединялись к нему бургунды. Майориан умело организовал сопротивление. Эгидий, магистр милиции в Галлиях, осаждает Лион и изгоняет оттуда бургундов. Он разбивает Теодориха под Арлем в 459 г. Вождь франков Меровей только что умер; его сын Хильдерик, злоупотребляя первым местом, уже был изгнан за свои излишества. Эгидий становится вождем франков по их свободному выбору и удерживает их в бессилии вредить империи. Однако вандалы высадились на побережье Италии близ Синуэссы; они побеждены, и зять Гейзериха остается на месте: наконец, чтобы уничтожить зло в его источнике, сам император отплывает из Равенны, объявляя, что пойдет карать и варваров Галлии, и свевов Испании, и вандалов Африки. Он тащит за собой людей с Дуная, всех конфедератов-варваров, которых сделал послушными солдатами. Он сначала укрощает Альпы, и их скалы, и их льды, острием своей пики. Гунны жалуются на холод: У вас будет лето в Африке, – отвечает Майориан, и так как они еще сопротивляются, они перебиты другими варварами; наконец, он прибывает в Галлию. Сидоний Аполлинарий является с длинным панегириком, он хвалит и просит пощады для развалин Галлии, он просит взгляда для Лиона, у которого нет больше пшеницы, волов, колонов, граждан. Он обещает многие другие похвалы, если Лион выйдет из своих развалин. Майориан не мстит, но навязывает мир вестготам и, перейдя в Испанию, готовит в Картахене большое вооружение против вандалов. Здесь его успехи закончились, он был предан; его флот был взят, и когда он возвращался в Италию, он нашел там измену Рицимера (461).

Майориан умер в Тортоне, и с основанием подозревали, что Рицимер убил его, чтобы вернуть свою власть; это подозрение произвело гражданскую войну, которая уничтожила успехи четырех предыдущих лет. Рицимер, выбрав императором неизвестного луканца, принявшего имя Севера III, Эгидий отказался признать его и объявил себя врагом покровителя и его питомца. Его смелые прокламации, в которых он претендовал действовать от имени сената и римского народа, возвещали, что он спустится в Италию и покарает убийцу императоров. Рицимер, чтобы преградить ему путь, уступил несколько городов бургундам и получил союз Теодориха II уступкой Нарбона[29]. Эгидий, чтобы сражаться с Рицимером на равных оружиях, вступил в союз с аланами Арморики, бриттами и, возможно, с Гейзерихом; он вступил в союз с саксами и, введя их через Луару, позволил им опустошать от Нанта до Байё, где они оставили колонию, которая долго отличалась длинными волосами и обозначалась именем Saxones Bajocassini. Рицимер победил, и варвары извлекли пользу. Вандалы были отброшены из Сицилии, и аланы, пытавшиеся вторгнуться в Италию, были уничтожены близ Бергамо. Эгидий, пришедший на помощь опустошаемой Теодорихом Аквитании, был победителем близ Орлеана и убил Фредерика, брата варварского короля; но франки начинали раскаиваться, что повинуются римлянину: они находили обременительными услуги, которых он требовал от них, и они отозвали Хильдерика. Эгидий, атакованный ими, не смог избавить Кёльн от их ярости, ни уберечь Трир от пожара; он отступил в Суассон и восстанавливал там свои силы, когда вестготы отравили его, чтобы избавиться от единственного защитника, остававшегося у римлян (464). Ничто больше не мешало их завоеваниям, они присоединили к Нарбонне Вторую Аквитанию, и Теодорих выдал свою дочь за короля свевов Рехимунда, которого держал таким образом в своей зависимости. Рицимер хотел не видеть этих успехов союзника; довольный управлением Италией, он позволил умереть своему императору Северу III, не дав ему преемника (465), и снова царствовал без титула, к великому унижению римлян, в течение восемнадцати месяцев.

Теодорих II был убит в 466 г. своим братом Эйрихом, который занял его место; Эйрих побоялся, что король свевов захочет отомстить за своего тестя, и решил предупредить его. Галисия тогда повиновалась свевам вместе с частью Лузитании, Бетика и Каталония – готам; территория Картахены, карпетаны и вся остальная Испания оставались у римлян. Вестготский король получил, без сомнения, обманным обещанием дружбу и согласие императора Востока, и он вошел в Испанию, которой подчинил почти все города[30]. В то же время, правда, сенат, римский народ и сами конфедераты обратились также к Льву и просили у него императором мудрого Анфимия, внука того, кто управлял юностью Феодосия II. Панегирики, чья рабская недальновидность вышла из моды только с императорами, прославляли это новое объединение Востока и Запада и надежды, которые оно внушало[31]. Экспедиция Льва и Анфимия против вандалов (468) казалась сначала их оправдывающей. Одиннадцатьсот кораблей и 100 000 солдат соединились в Сицилии; занятая Сардиния была первым успехом. С той же быстротой захватили Триполи в Африке и соседние города. Но Лев доверил командование греческими силами Василиску, а Василиск, преданный друг арианина Аспара, который в ответ обещал ему трон, обязался щадить ариан. Золото Гейзериха еще утвердило его в этих расположениях; вместо того чтобы идти прямо на Карфаген, который не имел никакой защиты, и рассеять испуганных вандалов, он оставался неподвижным, даже отводя глаза от приготовлений, которые его бездействие внушило врагам. Вдруг сильный ветер бросил на имперский флот подвижной огонь по морю. То были старые корабли, которые Гейзерих зажег, чтобы сжечь римлян; и позади слышались крики вандалов, праздновавших заранее свою победу. Василиск бежал первым. Римские корабли были сожжены или взяты: в этом бедствии вспоминают только доблесть Иоанна Антиохийского, который, будучи призван сдаться на обещание жизни, предпочел броситься в море с криком: Я не буду рабом таких псов, как вы[32]. Потеря была значительной, один Восток должен был сожалеть о 130 000 фунтах веса золота; Гейзерих приобрел репутацию непобедимого, которая удвоила ужас, и враги Запада задумали еще большую дерзость. Эйрих напал в Первой Аквитании на страну битуригов (Берри); и удержал большую ее часть после победы над бриттами, союзниками Анфимия[33]. Хильдерик продвинулся до Луары и занял Анжер (471). Эйрих угрожал Оверни: для защиты этого последнего убежища римского имени в Аквитании Анфимий договорился с бургундами; он передал королю Гундиоку владение Лионом и Лионской Германикой, и за эту цену получил его союз, полезный против вестготов.

Этот последний период римской истории с каждым шагом осложняется новыми трудностями и новыми смутами. Каждый император имел тогда свою гражданскую войну. Лев боролся с Аспаром; Анфимий боролся с Рицимером. Император Востока не мог безнаказанно призвать к своему двору исаврийца Зенона и отдать ему свою дочь. Аспар окружил убийцами нового фаворита и заставил его удалиться в Азию; он настойчиво требовал для своего сына титула кесаря, и император только что согласился на это, когда народ воспротивился. Это сопротивление ободрило Льва отомстить окончательно: он заманил во дворец Аспара и его детей и велел их перебить: он отделался прозвищем убийцы, которое дала ему непостоянство народа, только что врага Аспара и осмелившегося пожалеть о нем после его смерти. Не так было с Анфимием. Тот только увеличил дерзость Рицимера, отдав ему свою дочь: два двора, две власти делили последние обломки Западной империи. Рицимер восседал на троне в Милане, окруженный своими льстецами; Анфимий пребывал в Риме. Война, некоторое время задержанная посредничеством святого Епифания, епископа Павийского, вспыхнула после смерти Аспара (472). Рицимер явился перед Рим, куда его призывала вражеская Анфимию партия. Сторонники императора боролись достаточно долго, чтобы позволить Льву послать подкрепления; но Олибрий, который командовал ими и которому было приказано закончить войну переговорами, дал себя подкупить Рицимером. Он предал Анфимия и позволил его перебить; за эту цену он сам стал императором. Рицимер умер несколько месяцев спустя, и его смерть, избавив римлян от его честолюбия и смут, которые оно возбуждало, казалось, оставляла им больше времени против варваров; но гражданская война не кончилась ни в Италии, ни в Константинополе. Олибрий, в конце царствования в 105 дней, оставил трон Глицерию; тот забыл спросить согласия императора Востока, который послал против него Юлия Непота. Пока Непот застигал Глицерия в порту Рима и заставлял его искать убежища в священных чинах Церкви, Лев умер в Константинополе (474). Зенон, его зять, которому народ помешал оставить трон, но чей сын годовалого возраста был предназначен императором под именем Льва II, стал истинным властелином, как регент своего сына и под защитой своей тещи императрицы Верины. Ребенок, умерши через год, Зенон стал наконец императором и начал навлекать на себя народную ненависть своими вымогательствами и расточительностью. Он удесятерил дань Египта; узнали, что он продает должности и делит прибыль с префектом претория; он однажды осмелился не исполнить волю Верчины. Восставший народ перебил исаврийцев и вместо изгнанного Зенона признал императором брата Верчины, изменника Африки, Василиска (475).

Юлий Непот не имел поэтому ничего ожидать от защиты Востока. Король бургундов Хильперик, призванный Сидонием Аполлинарием, защитил Овернь против вестготов. Эгдиций, сын Авита, проник в осажденный Клермон с восемнадцатью людьми, он кормил жителей на свои средства и отражал осаждающих своей доблестью. Это благородное усилие, которое можно назвать последним сопротивлением Западной империи, лучше оттеняло, без сомнения, нищету договора, который Непот заключил с Эйрихом. Император, чтобы сохранить то, что римляне еще держали между Роной и Альпами, покинул арвернов. Наше рабство, восклицает Сидоний Аполлинарий, стало ценой безопасности других, и он расточает оскорбления Непоту. Историк, на расстоянии четырнадцати веков, вдали от интересов и страстей современников, судит хладнокровнее эту последнюю уступку императоров Запада, ибо это была последняя. У Непота не было иного средства, кроме как остановить на время на берегах Роны честолюбие вестготов; Италия, хотя всегда нетронутая, не предлагала ему даже армии, которой он мог бы вполне доверять. Патриций Орест, получив приказ идти в Галлию, тотчас обратил свои войска против императора; он заставил его бежать и дал трон своему собственному шестилетнему сыну, которого звали Ромул и которого прозвали Августулом в насмешку. Но Одоакр, вождь конфедератов-варваров, потребовал для своих солдат треть земель Италии. Орест отказал, два удара мечом отдали всю Италию варварам: Одоакр взял Павию и Равенну, обезглавил Ореста и сослал Августула в Лукуллан в Кампании. Такова естественная конец Западной империи (476); это была не революция, это было только имя, имя императора, которое угасло. Современники даже не заметили этого или по крайней мере узнали с равнодушием, и история, подготовленная, как и они, медленной агонией к этому верховному событию, не волнуется больше. Одоакр снискал благосклонность Зенона, восстановленного на троне Константинополя, отослав ему императорские инсигнии; он получил взамен титулы патриция и короля Италии. Герулы господствовали с ним на почве завоевания в течение пятнадцати лет.

Примечания:

[1] См. "Краткий очерк истории императоров" г-на Эдуара Дюмона и особенно главы 9 и 14. См. также "Римскую историю" того же автора.

[2] См. "Краткий очерк истории императоров" и упомянутую выше "Римскую историю". См. также "Атлас" Крузе в переводе с немецкого господ Ансара и Леба.

[3] См. 4-ю книгу Геродота.

[4] Тацит, "Германия", 27.

[5] Тацит, "Германия", 27. Гораций, "Эподы", 11. Цезарь, "Записки о Галльской войне", 1-39.

[6] Тацит, "Германия", 9 и 40.

[7] Прокопий, "Война с готами", 3-13.

[8] Клавдиан, "Против Руфина", 1-187; там же, книга 2, стих 4; там же, "Против Евтропия", 2-139.

[9] Клавдиан, "Против Евтропия", I, стихи 1-12; там же, 2-550.

[10] Прокопий, "Война с вандалами", книга 1.

[11] Клавдиан, "Готская война".

[12] Прокопий, "Война с готами", 1-2.

[13] Сократ, 7-10.

[14] Клавдиан, "Гетская война".

[15] См. Феофан, "Хронография".

[16] Сидоний Аполлинарий.

[17] Феофан, "Хронография".

[18] Прокопий, "Война с вандалами", 1-3.

[19] Иордан, 35.

[20] Сидоний Аполлинарий.

[21] Приск, "Посольство".

[22] Иордан.

[23] Иордан, "О происхождении и деяниях гетов"; Прокопий, "Война с вандалами".

[24] Иордан, "О происхождении и деяниях гетов".

[25] Иордан, "О происхождении и деяниях гетов", гл. 50.

[26] Сидоний Аполлинарий, письма.

[27] Мариана, 5-4. Иордан, стр. 126. Исидор Севильский, эра 491.

[28] Сидоний Аполлинарий.

[29] Исидор Севильский.

[30] Мариана, 5-5. Я следую здесь исключительно порядку этого автора. Я нигде не нахожу ни удовлетворительной хронологии, ни удовлетворительного повествования.

[31] Сидоний Аполлинарий, "Панегирик Анфимию".

[32] Феофан, "Хронография"; Прокопий, "Война с вандалами", 1-6.

[33] Иордан, "О происхождении и деяниях гетов".