Читать книгу История Средних веков. Том 2 - - Страница 2

Григорий VII.

Потомство легко понимает ныне, каковы были полезные последствия распада Каролингской империи и второго нашествия, как тогда образовались современные государства, как особенно проповедь христианства распространила начала цивилизации среди всех варварских народов. Но современники не могли иметь этой утешительной уверенности; и среди бедствий, которые стяжали печальное бессмертие X веку, среди распрей королей, нашествий иноплеменных народов, феодального насилия, что могли надеяться угнетенные, чего могли они даже желать, если не смерти? Слабый искал защиты у сильного, он думал найти покой в послушании, променял свободу на жизнь; и феодальное общество, постоянно волнуемое и обагренное кровью, не давало никакого покоя в настоящем, не позволяло предвидеть никакого лучшего будущего.

Феодализм раздробил королевскую власть и умножил королей. Каждый феодальный сеньор имел право суда, право войны; во Франции – право чеканить монету; наконец, право собственности на земли своих вассалов. Сюзерен, или сеньор, принимал от своего вассала оммаж и клятву верности. Сеньор восседал, вассал, с непокрытой головой, без пояса, без меча, без посоха, становился на колени и произносил эти слова: «Я становлюсь вашим человеком, отныне и вперед, на жизнь и члены свои». Затем он приносил присягу верности, возлагая правую руку на книгу и говоря: «Слушайте меня, господин мой: я буду верен и предан вам, сохраню вам мою верность за земли, которые, как я объявляю, держу от вас; да поможет мне в том Бог и святые». Вассал целовал книгу, и сеньор вручал ему инвеституру его фьефа, то есть отправлял его во владение, вручая комок дерна, или горсть земли, или скипетр. Сеньор мог требовать от своего вассала несколько обязанностей: прежде всего, военную службу, присутствие в суде всякий раз, когда он туда вызывался; «помощи» (auxilium), то есть денежную поддержку в определенных обстоятельствах; обязательство подчиняться судебным решениям сюзерена. Сюзерен созывал для отправления правосудия всех своих вассалов, которые были между собой пэрами, равными; каждый, таким образом, судился, по мнению своих пэров, приговором сюзерена. Если случалось, что вассал провинился, не исполнял всех своих обязанностей, он попадал под случай фелонии (лишения), и мог лишиться своего фьефа по воле сеньора.

Мы сказали выше, как феодализм связывал друг с другом обитателей земли таким образом, что каждый мог иметь сеньора и вассалов, получать от этих последних те обязанности, которые он сам отдавал первому; и чтобы сеньор, после того как осуществлял свою власть над своими вассалами, немедленно призывался ко двору или на войну своего собственного сеньора; вассал, подвергшийся дурному обращению, мог обратиться к сеньору своего сеньора. Так и король, повелевая своими непосредственными вассалами, мог защищать против них самих их вассалов, и эта защита, нисходя таким образом со ступени на ступень до самого скромного феодатария, могла бы сделать порядок возможным в феодальном обществе. Но это общество, созданное насилием, жило только насилием: сила была его единственным действующим законом. Собственность была защищена от ограблений лишь постольку, поскольку имела силу защищаться; приговор сюзерена исполнялся лишь постольку, поскольку имел силу принудить к исполнению. Право войны, принадлежавшее всем, успех был единственным уважаемым приговором, и побежденный был единственным осужденным. Так ничто не защищало собственность слабого от жадности сильного, личную свободу от честолюбия властвовать.

Мы приведем, для примера бедствий, которые претерпела феодальная Европа, борьбу Оттона Нортхеймского против императора Генриха IV. Оттон Нортхеймский, обвиненный одним негодяем в заговоре против жизни короля, отказался от судебного поединка с этим человеком. Саксонские вельможи, питавшие к нему личную неприязнь, будучи спрошены королем, объявили его виновным в оскорблении величества и достойным, если его схватят, смертного приговора. Тотчас друзья короля, каждый по своим силам, пустились преследовать Оттона железом и огнем; большая часть – без преданности королю, без интереса к общественному благу, без личной обиды, которую нужно было бы отомстить, но по ненасытной жадности к грабежам. Узда была распущена или, скорее, разорвана, все вторгаются на его земли, опустошают, грабят, сжигают его мызы и поля, увечат, терзают, зарезают его вассалов, его колонов, которых им представляет судьба, не щадя даже, в стремительности своей ярости, церквей или храмов, которые он воздвиг Богу. Король, с многочисленным войском, является довершить дело, берет два замка, где оставляет гарнизоны, и ведет свою армию на владения герцогини Баварской; он грабит многочисленные селения, украшенные зданиями, разоряет имущество, обращается как с врагами с женщинами и детьми, ибо мужчины попрятались в горы или леса… Наконец герцог Оттон опечалился, тяжесть его несчастий пересилила стойкость его покорности. Тогда, собрав три тысячи человек, обученных воинской дисциплине, он бросается в Тюрингию, сжигает цветущие виллы королевского фиска; и, собрав свою добычу, раздает ее на съедение своим солдатам, которых также увлекла жадность. Скоро к нему прибыли колоны его полей, которым солдаты короля оставили лишь жизнь и нищету; он дает им их долю в добыче, увещевает их принимать с великодушным сердцем удары Божественного правосудия, и, поскольку они не могли носить за него оружие, молить Бога за него. Между тем тюринги, поклявшиеся не оставлять безнаказанным разграбление своей территории, собираются и нападают на победителя. Но битва была недолгой; опрокинутые при первом столкновении, они бегут в горы и леса. Самый горячий, тот, кто возбуждал их к битве – граф Рутгер – быстрее ветра оставил позади горы и холмы. Около трехсот тюрингцев погибло; Оттон потерял одного или двух человек. Он подал сигнал к отступлению, собрал своих вассалов и отпустил большую часть по домам. Сам же удалился в Саксонию, где жил то грабежами, то имуществом графа Магнуса, спутника его опасностей и самого преданного защитника его невинности.

Стихийные бедствия, которыми отмечен конец X и начало XI века, показались предостережением Божественного гнева и на мгновение приостановили насилие. В 994 году зараза в Лиможе и Аквитании поразила благородных ужасом, и они обязались к миру, чтобы получить прощение с неба. Ужасный голод 1033 года заставил думать, что конец света, срок которого, казалось, миновал, был лишь отсрочен, и несколько соборов в Лиможе, Лионе, Провансе, Аквитании (1031-1034) предписали соблюдение правосудия и мира под страхом отлучения. В 1038 году один епископ объявил, что имеет поручение проповедовать мир на земле. Более многочисленные соборы собирались, народ стекался туда как к спасению. Перечисляли по статьям то, что было запрещено, и обязательства, которые нужно было принять; так была установлена Божья милость (Божий мир); диакон зачитывал ее, сопровождая проклятиями против нарушителей. Божий мир был еще преждевременным; он налагал слишком много обязанностей, чтобы мог быть исполнен. Его преобразовали в Божье перемирие. Уже в 1040 году собор в Сен-Эльне, в Руссильоне, постановил, чтобы на всем протяжении этого графства никто не нападал бы на своего врага с часа нон в субботу до часа примы в понедельник, чтобы воскресенье точно соблюдалось. В 1042 году продолжительность перемирия была расширена. Всякая враждебность должна была приостанавливаться со среды вечера до утра понедельника, и во время больших праздников, Адвента, Великого поста. Было запрещено убивать, ранить крестьян, разрушать насаждения, животных, орудия земледелия; частые собрания епископов должны были следить за исполнением этих правил: учреждались офицеры мира и постоянное ополчение, содержавшееся за счет взноса, который назывался «пацата» или «пезада». В следующем году (1043) король Германии Генрих III, возвратившись из Венгрии, присутствовал на синоде в Констанце, простил всем своим должникам все долги, принудил к миру и забвению вражды всех князей Швабии и всех, кто помнил какую-либо обиду, и указом установил в этой части своей империи, и во всех других, мир, дотоле неведомый. Но спокойствие длилось недолго. В 1056 году, говорит современник, ставший пилигримом ради Небесного Царствия, я покинул свою родину и постригся в монахи в Кёльне. В то же самое время умерли многие князья из разных стран. Голод поразил многочисленные провинции. Бедность и нищета возобладали. Император Генрих, пронзенный до глубины сердца этими бедствиями, изнемог от слабости и поддался смерти.

Церковь, единственная сила, которая на земле могла вводить в свои решения Божественную волю, оказалась, таким образом, бессильной против беспорядка. Причину тому должно искать во внутренних язвах, которыми она сама была разъедаема. Церковь владела в средние века, но она могла владеть только феодальным образом. Земли епископств или аббатств были фьефами, которые следовали закону фьефов; епископ или аббат имел, следовательно, над собой сеньора, по крайней мере короля, который требовал службы своей особе; он имел, в свою очередь, как всякий сеньор – землевладелец, права суверенитета, арьер-вассалов, воинов (milites). Таким образом, епископы имели две власти: духовную и светскую; последнюю они получали от светского сеньора, который вручал им инвеституру, как всякому другому феодатарию; духовная власть ускользала от сеньора, который не имел прежде всего права избрания. Ибо Церковь продолжалась посредством избрания, выбор принадлежал капитулам соборов или братским общинам в аббатствах.

Церковь была потревожена в своем владении феодальной анархией. Епископы и аббаты, атакованные и убитые честолюбивыми мирянами, их земли, занятые солдатами победителя; аббаты, замененные воинами, которые делались светскими аббатами и управляли монастырями; вот первое зло: но, по крайней мере, церковные люди протестовали против этих беспорядков и могли надеяться на их исправление. Зрелище было гораздо более прискорбным, когда жадность, проникнув в Церковь, привела за собой древнейшую ересь, ересь Симона-волхва, который хотел купить за деньги власть низводить Святого Духа. При содействии князей, симония некоторое время царствовала над светским имуществом церквей; епископства, аббатства и т.д., особенно в Германии, стали добычей тех, кто мог заплатить за них. Князья, похищая выбор епископов и аббатов, отдавали эти фьефы по своей воле; скандал достиг предела в Германии во второй половине XI века. Мы приведем несколько фактов.

Когда Адальберт и Вернер завладели королем Генрихом IV, разграбление церквей или аббатств стало повседневным скандалом. Они еще немного щадили епископов, из страха более чем из благочестия; но они смело нападали на аббатов: король, говорили они, имеет не меньше власти над аббатами, чем над своими управляющими или людьми своего королевского фиска. Архиепископ Бременский начал с занятия двух аббатств, Лоршского и Корвейского; это была награда за его верность и преданность королю. Но, чтобы предупредить зависть других вельмож, он отдал два аббатства архиепископу Кёльнскому, одно – архиепископу Майнцскому, одно – Оттону, герцогу Баварскому, одно – Рудольфу, герцогу Швабскому. Чтобы установить по своему желанию свою тиранию в монастыре Корвей, он распустил слух, что епископ одного города за Альпами умер, и назначил аббата Корвейского на эту кафедру. Но, пока аббат готовился, люди, пришедшие из Италии, объявили, что якобы умерший был в добром здравии. Начали смеяться над коварством архиепископа, и власть Оттона Баварского сохранила за Корвейским аббатством его честь и достоинство. По крайней мере, Адальберт хотел завладеть монастырем Лорш. Его приспешники явились туда объявить, что, по дарению короля, это место принадлежит архиепископу. Их плохо приняли, еще хуже проводили. Новые посланцы явились, от имени короля, сказать аббату, что он должен отречься и выйти из монастыря. Аббат, предупрежденный до их прибытия, принял их с почетом и отложил на следующий день момент выслушать их приказания. Ночью, с помощью нескольких верных друзей, он вышел, унося все сокровища монастыря. Посланцы, не найдя более, с кем говорить, возвратились к королю. Однако солдаты аббата разместились на горе, построили форт и ждали архиепископа, чтобы отразить его оружием. Вернер, не менее алчный, получил от короля монастырь Кирхберг. Монахи боролись против него оружием, но особенно постами и частыми молитвами. Симониак потешался над этим. Эти монахи, говорил он, были вялы и прохладны в служении Богу, я их пробудил; вопреки им, я заставил их поститься и ходить босиком.

Аббат Райхенау Мегинвард, сложив с себя свое достоинство, увидел, как аббат Бамберга Роберт, прозванный Монетчиком, захватил его место, не через дверь избрания, а через подземные ходы симонической ереси, после того как отсчитал в королевскую казну тысячу фунтов чистейшего серебра. Этот человек, еще простой монах, приобрел ростовщичеством и постыдными доходами бесконечное состояние, и уже давно, в тревожном нетерпении, вздыхал о смерти епископов и аббатов; но так как те жили слишком долго по его вкусу, устав всегда откладывать предмет своих желаний, он дошел до такого безумия, что, помимо тайных подарков, которыми покупал советников короля и их благосклонность, обещал самому корню сто фунтов золота, если тот захочет изгнать из Фульды аббата Видерада, знаменитого своей святой жизнью, и отдать ему это аббатство. И нет сомнения, что он получил бы его, если бы законы Церкви не были дороже некоторым людям, чем деньги: те воспротивились в лицо королю. Этот лжемонах, я скажу больше в порыве своей скорби, этот ангел Сатаны, преобразившийся в ангела света, так гнусно изменил и развратил монашескую жизнь, что монахи в наше время и в этих краях оцениваются уже не по невинности и чистоте своей жизни, а по количеству их богатств, и что, чтобы избрать аббата, ищут не того, кто достойнее, а того, кто может заплатить дороже. Через него вошло в церковь этот обычай, что аббатства публично выставляются на продажу во дворце; и, как бы высоко ни назначали цену, находится покупатель; ибо монахи, с алчным сердцем, уже не спорят между собой о ревности к соблюдению устава, а о выгодах и ростовщичестве. Адвокат монастыря Райхенау, узнав, что этот хищный волк приближается к стаду Божию, послал людей, которые запретили ему, во имя его спасения, ступать на владения монастыря; в противном случае он сам придет, чтобы освободить оружием тех, чье рабство симониак так дорого купил. Новый аббат был потрясен тем, что потерял столько денег, купив давно желанную честь, которая теперь ускользала от него. Однако он хотел испытать судьбу оружия и, как говорят, помешать огонь мечом, то есть увенчать симоническую ересь убийством; но те, кто был при нем, показав ему, что замысел выше его сил, он удалился в смущении во владения своего брата, чтобы ждать там исхода этих событий, ибо аббатство Бамбергское было уже занято другим аббатом. При прибытии этого последнего монахи Бамберга, которых Роберт приучил к своим купеческим и ростовщическим нравам, разбежались как листья, развеянные ветром.

Спор о десятинах в Тюрингии был не менее постыдным. Архиепископ Майнцский требовал их в течение десяти лет, несмотря на привилегии тюрингцев и угрозы папы. Он обязался доставить развод короля (1069), если король принудит тюрингцев платить, и возбудил против них первую войну, в которой тюрингцы, объединенные торжественной клятвой, сопротивлялись королю и грабили владения архиепископа. Наконец, в 1073 году, пока замки, воздвигнутые в Саксонии и Тюрингии, наполнялись королевскими разбойниками, Генрих побудил архиепископа требовать десятины, обещая ему поддержку. Был назначен синод в Эрфурте, архиепископ привел туда толпу философов и софистов, собранных отовсюду, чтобы толковать каноны не по истине, а по воле епископа… Король держал вокруг себя многочисленные войска, чтобы силой усмирить тех, кто захотел бы помешать делу. Защитниками тюрингцев были аббаты Фульдский и Херсфельдский. Вызванные публичным обсуждением вопроса об уплате десятины, они умоляли архиепископа, во имя Бога, уважать законные права, дарованные монастырям, подтвержденные во все времена декретами пап и новейшими посланиями, и которые все его предшественники уважали. Архиепископ отвечал, что его предшественники управляли Церковью, как хотели, что христианам, еще невежественным и новообращенным, они могли давать молоко пить; но что эти христиане теперь выросли, что его Церковь уже стара; что он дает своим верным твердую пищу и что он имеет право требовать от сынов Церкви церковных вещей. Аббаты, вновь взывая к нему во имя Бога, говорили ему: если авторитет римского первосвященника, если привилегии Карла и других императоров, если пожалования древних архиепископов Майнцских более не служат нам помощью и надеждой, позвольте по крайней мере, чтобы раздел десятины происходил согласно канонам и обычаю всех церквей земли. Возьмите четверть для себя и ваших посланцев, и оставьте три другие части церквам, которым они назначены. Но архиепископ отвечал, что это не его мысль, и что он не катил в течение десяти лет эту тягостную скалу, чтобы добровольно отказаться от своих прав, когда он наконец достиг исполнения своих желаний. Первый и второй день прошли в прениях, и тюрингцы готовились отвергнуть власть синода, чтобы апеллировать к Риму, когда король, призывая имя Божие, обещал всякому, кто осмелится сделать это, смертный приговор, рассеяние всего его имущества и разорение, которое века не исправят. Тогда аббат Херсфельдский уступил и, по соглашению с королем и архиепископом, постановил, что в своих десяти церквах, имеющих право на десятину, аббат возьмет две части, архиепископ – третью, и что в других церквах раздел будет производиться пополам между архиепископом и аббатом. Когда этот был наконец укрощен, тюрингцы отчаялись и обещали платить. Аббат Фульдский хотел сопротивляться; но король, угрожая ему и запрещая возвращаться в его аббатство, заставил его согласиться. Король, хорошо зная, что все это не понравится римскому первосвященнику, закончил угрозой каждому аббату своей гневом, если они сами, через посланцев или каким-либо иным способом, будут обвинять синод перед апостольским престолом.

Так Церковь подчинялась власти князей, и, чтобы лучше держать ее в своей зависимости, князям было мало этого первого узурпирования. Будучи сюзеренами церковных земель, они открыто стремились к духовному верховенству: не довольствуясь назначением епископа или аббата и инвеститурой его как феодатария, вручая скипетр, символ светской власти, они претендовали еще и на инвеституру его как епископа или аббата, вручая кольцо и посох, символы духовной власти. Тем самым Церковь становилась полностью феодальной; в то же время, как забвение церковных законов проникло под влиянием всеобщего разврата, безбрачие священников вышло из употребления. Еще немного времени, и эти епископы, эти женатые священники не отличались бы от светских сеньоров ничем, кроме внешних знаков и пустых функций. Церковь становилась наследственной, как всякое другое сеньорство; отныне никакого свободного избрания, никакой силы, никакой славы, и особенно никакой любви; имущество церквей, до того времени имущество бедных, стало лишь собственностью одного человека, преданность роду человеческому уступила место эгоизму семьи. Повсюду произошло бы то же, что в Англии во времена Реформации, если бы было возможно, чтобы истинная Церковь повсюду погибла.

II.

Исправление зол Церкви могло исходить только от самой Церкви; подавление феодального беспорядка стало затем делом возрожденной Церкви. Григорий VII очистил духовенство и возвратил ему могущество, присущее добродетели; он возвестил крестовые походы, и крестовые походы, направляемые его преемниками, разрушили феодализм. Рим, подчиненный Империи со времен Оттона, наказанный за свои беспорядки еще более тяжелой рукой, рукой Генриха III, потеряв на несколько лет избрание пап, в самом своем унижении вновь обрел свою добродетель. Папы, испрашиваемые у Императора и присылаемые из Германии, восстановили достоинство священства и начали искоренение зла, не щадя даже императоров, которые их избрали. С Львом IX прибыл в Рим Гильдебранд, монах из Клюни, воспитанный монастырем к суровой жизни и облеченный всей твердостью гения. Пылая ревностью о Боге, он начал тревожить совести епископов Галлии. Под его неотразимым влиянием Лев IX на соборе в Риме низложил нескольких епископов, уличенных в симонии, и четырех других на соборе в Реймсе в 1049 году. При Викторе II Гильдебранд, легат во Франции, председательствовал на синодах в Лионе и Туре (1056) и низверг шесть симонических епископов. При Александре II (1070) епископы Майнцский, Кёльнский, Бамбергский, вызванные в Рим, должны были дать отчет в своем избрании, и все трое были вместе подвергнуты порицанию за продажу священных санов, общение с покупателями и возложение на них рук. Уже королевская власть сама склонялась. Епископ Констанцский, назначенный Генрихом IV, не мог быть посвящен и был низложен вопреки королю. Генрих IV в своем собственном деле не был более удачлив: когда он собрал собор, чтобы получить развод, там явился легат Святого Престола Петр Дамиани, почтенного возраста, святой жизни, который позже стал бесстрашным поборником воли Григория VII. Он объявил от имени папы, что это гнусное преступление, достойное имени короля, и еще более имени христианина; и если король не покорится советам, папа употребит апостольскую строгость, предупредит преступление законом канонов, и никогда его руки не посвятили бы императором человека, пример которого, зараженный нечестием, предал бы, насколько от него зависело, христианскую веру. Развод не был разрешен.

Между тем другая мысль волновала душу Гильдебранда. Ему казалось, что если Церковь не свободна от грехов, то потому, что она не свободна; самая жалкая из женщин могла, следуя законам своей страны, выбирать себе супруга, а Невеста Божия, обращаемая как презренная рабыня, не могла по своей воле соединиться со своим Женихом. Нужно было, чтобы Церковь вновь стала свободной через своего главу, через князя христианства, через солнце веры, через папу. Он восстал, следовательно, и против этой власти, которую императоры присвоили над Церковью. Он сам короновал папу Николая II королевской короной, на которой были написаны слова: Corona de manu Dei, diadema imperii de manu Petri; вскоре он добился издания декрета, по которому избрание папы вновь стало правом кардиналов и духовенства Рима, с сохранением императорского подтверждения; и, по смерти Николая II, отвергнув жалкого епископа Пармского, которого императрица Агнесса хотела возвести на первосвященство, он велел избрать в Риме и короновать епископа Луккского, который принял имя Александра II, поддержал его с помощью норманнов и принудил императора признать его. Так он заслужил Святой Престол и славу возвысить римскую Церковь над всеми земными властями. По смерти Александра II (1073) единодушное согласие духовенства и народа Рима объявило его папой, несмотря на его сопротивление. Сын плотника был противопоставлен нечестивым королям под именем Григория VII.

Это был всеобщий ужас среди немецких епископов. Гений нового первосвященника и его непоколебимая вера были укором и угрызением совести. Они окружили короля Генриха, говоря, что избрание было сделано без его приказа, умоляя его аннулировать его, давая ему понять, что если он не предупредит враждебное насилие Гильдебранда, он будет поражен первым и строже, чем кто-либо. Сам Григорий VII не скрывал этого. Императорский посланец явился потребовать от римлян отчета об избрании, сделанном без совета с королем; Григорий ответил, что он хотел ждать подтверждения короля, чтобы посвятить себя; но что он молил короля не подтверждать его, иначе его беспорядки не останутся безнаказанными. Генрих, однако, рассмотрев, одобрил, и Григорий VII был посвящен.

Первый взгляд Григория VII на мир был взглядом печали и ужаса. «Я хотел бы, – писал он аббату Клюни, – чтобы тебе было возможно узнать скорби, которые я претерпеваю, и множество бедствий, которые ежедневно возрастают, чтобы сокрушить меня. Сострадание обратило бы тебя ко мне, твое сердце излилось бы потоком слез, ты простер бы руку бедняку Иисуса Христа… Церковь восточная увлекается дьяволом к расколу… С другой стороны, когда мой взор падает на запад, или на юг, или на север, я нахожу едва ли одного законного епископа, который управляет христианским народом из любви ко Христу, а не из мирского честолюбия, и среди светских князей я не знаю ни одного, который предпочитает славу Божию собственной чести или правосудие – деньгам. Что же до этих римлян, этих ломбардцев, этих норманнов, среди которых я обитаю, я часто говорил им, что считаю их хуже иудеев и язычников. Возвращаясь к самому себе, я чувствую себя столь поверженным под бременем собственных деяний, что лишь милосердие Христово может спасти меня. Ибо если бы надежда на лучшую жизнь и надежда быть полезным Церкви не поддерживали меня, ничто не могло бы удержать меня в Риме, где – Бог мне свидетель – одна лишь сила заставляла меня обитать в течение двадцати лет».

Какова бы ни была, однако, эта кажущаяся неуверенность, святой принял уже давно непоколебимое решение встретить ненависть своих врагов и суждения, которые нечестие мира захотело бы вынести о его деяниях. «Ибо, – писал он королю Кастилии, – я мог бы сделать из этих людей преданных слуг, получить от них больше сокровищ, чем какой-либо папа до меня; но, помимо краткости жизни и презрения, которое должно питать к человеческим вещам, я размышлял, что никто никогда не заслуживал имени епископа, кроме как претерпевая гонения за правду, и я предпочел навлечь на себя ненависть злых, повинуясь заповедям Божиим, чем подвергнуть себя гневу Божию, угождая злым неправдой».

С какой язвы Церкви должно было начать? Греческий раскол, казалось, предлагался первым, и за этим расколом – враги христианского имени, турки, угрожавшие, завоевав Сирию и Малую Азию, вторгнуться в Европу. Император Михаил Парапинак сделал тогда первое из тех предательских предложений, посредством которых греки, до самой своей гибели, надеялись призвать против своих врагов помощь европейцев; он обещал воссоединение греческой церкви с римской. Тотчас Григорий VII отправил патриарха Венецианского в Константинополь и написал всей Европе знаменитое послание, где, призывая христиан к оружию против турок, он предлагал себя вождем экспедиции и просил лишь 50 000 рыцарей, чтобы освободить Святую землю. Такова была первая проповедь крестовых походов и, по выражению одного современника, первый звук трубы, который пробудил Запад; но было в судьбе Григория VII возвестить крестовые походы, подготовить средства к ним, возродив Европу, и передать их своим преемникам. Переговоры не удались с Парапинаком, и необходимость избавить Церковь от внутренних скандалов удержала в Европе папу и рыцарей.

С первых дней своего понтификата Григорий VII написал королю Франции Филиппу I и королю Германии Генриху IV, двум наиболее виновным среди королей, которые должны были особенно дать отчет в своих развращенных нравах и симонии. Оба ответили покорным тоном. Генрих IV даже просил советов святого отца, чтобы сообразоваться с ними полностью. Тогда (1074) состоялся собор в Риме, который предал симонию проклятию и постановил, согласно правилу древних канонов, чтобы священники не имели жен. Женатый священник должен был отпустить жену или быть низложенным; впредь никто не должен был быть допущен к священству, кто не дал обета навсегда целомудрия и безбрачия. Этот декрет, немедленно разосланный по всей Италии и в Германию, заставил содрогнуться всю партию клириков. Папа был еретиком, безумцем по крайней мере, и они цитировали святого Павла, которого не понимали. Но в Италии Петр Дамиани бросал вызов этим мятежным телятам и их скрежету зубовному, объявляя во всех городах, что воля епископа римского есть его закон, и обрекая жен клириков на презрение верных. Григорий VII со своей стороны понуждал епископов Германии, обвиняя их в малодушии и слабости, если они не исполнят данный им приказ, и угрожая им апостольским осуждением. Сопротивление клириков, показав всю их злобу, вполне оправдало первосвященника. Архиепископ Майнцский собрал наконец синод в Эрфурте, он отдал приказ отречься от брака или от священства; клирики сперва рассуждали, молили, умоляли, затем вышли, чтобы посоветоваться. Одни хотели вернуться домой, другие кричали, что лучше было бы вернуться в синод и изгнать епископа с епископской кафедры, прежде чем он произнесет против них свой мерзкий приговор. «Пусть умрет, как заслужил; нужно знаменитое наставление потомству; тогда ни один из его преемников не осмелится предпринять подобное в отношении клириков». Архиепископ, испуганный, умолял их вернуться, обещал послать в Рим и добиться, чтобы папа отозвал свой суровый приговор. Эта слабость ободрила всех клириков; клирики Пассау дурно обращались со своим епископом, и епископ Констанцский Оттон осмелился формально разрешить своим клирикам жениться.

Григорий VII не отступил. Клирики предпочитали оставаться под приговором интердикта, чем отпускать своих жен. Чтобы заставить их изменить другим путем, папа постановил (1075), что никакой христианин не должен слушать мессу женатого священника: «Если есть какой-либо священник, диакон или субдиакон, который все еще погряз в пороке нечистоты, мы, именем Бога всемогущего и властью святого Петра, запрещаем ему вход в церковь, пока он не покается и не исправится. А если он осмелится упорствовать в своем грехе, пусть никакой христианин не присутствует при делах его служения, ибо его благословение обращается в проклятие, его молитва – в грех, ибо Господь сказал через пророка: "Я прокляну ваши благословения"». Этого было достаточно: папа и народы поняли друг друга. Повсюду миряне восстали, ибо они не хотели иметь женатых священников и не хотели быть лишенными божественного культа. По избытку ревности они поднимали руку на непокорных пастырей, били их по щекам, увечили; отказывались от их служения, сами крестили своих детей и сжигали десятины, предназначенные священникам. Пришлось уступить. Воля Григория VII была исполнена средствами, которые он не приказывал; церковное безбрачие возвращало уже состарившемуся миру чистоту первоначальной Церкви.

Между тем началась другая борьба – с королями. Одновременно с приказом о безбрачии, осуждение симонии, произнесенное тем же собором, было доставлено в Германию. Мать Генриха и четыре епископа-легата Святого Престола прибыли, чтобы укрепить Галлию, давно колебавшуюся (1074). Легаты отказывались общаться с королем, обвиненным перед Святым Престолом в том, что продавал за симонию церковные достоинства; они требовали, чтобы он совершил покаяние и просил у них отпущения; они хотели также созвать собор. Но немецкие епископы воспротивились, говоря, что они предоставят лишь самому папе право собирать их; сам Генрих обратился против Венгрии. Папа нанес, следовательно, более сильный удар. В начале 1075 года собор в Риме запретил, чтобы инвеститура церковными бенефициями отныне совершалась мирянами. Декрет был разослан по всему христианскому миру как единственное средство избежать симонии. Так начался спор об инвеституре, первая война священства и империи.

Это было время, когда Генрих IV торжествовал над саксами благодаря предательству и укреплял свою тиранию силой. Папа, казалось, был занят другим делом. Изяслав, великий князь русский, изгнанный своими братьями и герцогом Польским, пришел просить защиты у Григория VII, обещая подчинить Церковь русскую Церкви римской, и папа нашел время, чтобы утешить Изяслава и сделать выговор поляку Болеславу. «Ты нарушил, – говорил он ему, – христианские законы, присвоив сокровища русского князя. Я молю и заклинаю тебя, именем Божиим, возвратить ему то, что ты и твои подданные у него отняли; ибо воры не войдут в Царство Небесное». Но неутомимый Григорий не забывал Германию. Он напоминал Генриху о его обещаниях исправления. Он вызывал в Рим епископа Бамбергского, обвиненного своими клириками в симонии и невежестве. И таково было это невежество в самом деле, что однажды, будучи спрошенным одним из своих клириков о стихе из Писания, он не смог дать, не то чтобы мистический смысл, а дословный перевод. Напрасно епископ сверкал серебром; постоянство первосвященника и его сердце, неприступно закрытое для алчности, отвергали все доводы человеческой лживости. Григорий низложил его, требовал, чтобы ему поспешно дали преемника, и требовал освобождения епископов, захваченных королем в саксонской войне.

Симония, казалось, не могла быть искоренена из Германии. Генрих согласился назначить епископа Бамбергского. Он выбрал человека, презираемого народом, но своего близкого друга, поверенного всех своих тайн, соучастника своими советами во всем, что король сделал для бесчестия королевского величия. На следующий день занялись избранием аббата Фульдского; тотчас увидели великую борьбу между епископами и аббатами, съехавшимися из разных мест. Один приносил горы золота, другой обещал фьефы на землях аббатства, третий – более дорогостоящую службу государству. О времена, о нравы! Мерзость запустения, стоящая там, где не должна; деньги, публично восседающие в храме Божием и возносящиеся выше всего, что называется Богом. Сам король покраснел от стыда и, по стыдливости, выбрал бедного монаха. Но когда умер досточтимый архиепископ Кёльнский Ганнон, Генрих захотел заменить его Гидольфом, каноником Гослара, чей мягкий характер давал ему надежду на полную свободу действий. Духовенство и народ Кёльна отвергали этого человека, малорослого, безобразного лицом, чья душа и тело не имели ничего достойного священства. Король торопил избрание, когда прибыли легаты папы (1076), которые вызвали короля явиться в Рим в понедельник второй недели Великого поста, чтобы оправдаться в преступлениях, в которых его обвиняли, в противном случае, без всякого промедления, он будет отсечен анафемой от общения Церкви. Генрих прогнал легатов и, собрав в Вормсе епископов, заговорил о низложении Григория VII.

Первосвященник казался тогда наиболее слабым: на него была послана великая беда. Префект Рима Ченчи разорил земли Церкви. Папа сделал ему выговор; затем наконец отлучил. Тот пришел в ярость. В ночь на Рождество он вторгся с вооруженной толпой в церковь, где папа, облаченный в первосвященнические одеяния, служил мессу; схватил его за волосы, потащил среди оскорблений из церкви и, предупредив народ, который мог бы прийти на помощь, запер его в укрепленном доме. Но скоро весть об этом жестоком поступке распространилась по городу. Со всех сторон кричат «к оружию!»; богатые и бедные, знатные и народ, все теснятся, осаждают дом Ченчи и угрожают разрушить его до основания, если он не освободит папу. Папа, освобожденный, не мог унять ярости толпы; в течение нескольких дней она грабила владения Ченчи, который, в отместку, разорял владения римской Церкви. Между тем собор, собранный Генрихом, поспешил низложить Григория. Епископы Вюрцбургский и Мецский напрасно представляли, что епископ не может быть низложен без того, чтобы его выслушали, и тем более епископ римский, против которого нельзя принять обвинение ни от какого епископа или архиепископа. Но низложенный симониак Гуго Белый выдумал историю о Григории VII, оклеветал его юность и избрание; епископ Франкфуртский добавил, что нужно отречься от папы или от короля, и было составлено письмо, полное оскорблений, чтобы приказать папе отречься и отказаться от всякой власти. Затем король вернулся в Гослар, чтобы утолить свою ненависть к побежденным саксам, отправил на окраины империи саксонских князей, которые подчинились, отдал их имущество своим приверженцам и начал восстанавливать разрушенные замки. Бедствия умножались. Саксония и Тюрингия были поражены бедствием, неведомым по памяти человеческой.

Священник Роланд, на которого было возложено письмо короля, нашел Григория посреди собора. «Король, господин мой, – сказал он епископам, – приказывает вам явиться к нему, чтобы выбрать другого папу; ибо этот – вовсе не папа, а хищный волк». При этих словах стража собора хотела убить дерзкого; но папа прикрыл его своим телом и дал ему скрыться. Затем прочли письмо короля. Оно упрекало Григория в хитрости, обмане, деньгах и мече, посредством которых он узурпировал престол мира; объявляло, что король не может быть низложен иначе как за преступление ереси, и заканчивалось словами: «Сойди же, ты, кто осужден приговором всех наших епископов, уступи апостольский престол другому, кто не оскверняет его… Я, король Генрих Божиею милостью, и все наши епископы, говорим тебе: сойди, сойди». На следующий день, по совету собора, Григорий VII отлучил императора, низложил его с двух королевств – Германии и Италии, освободил его подданных от клятвы верности, отлучил епископов Майнцского, Бамбергского и Утрехтского и отстранил от их должностей всех, кто присутствовал на сборище в Вормсе.

В то же время герцог Швабский Рудольф, герцог Баварский Вельф, герцог Каринтийский Бертольд, епископы Вюрцбургский и Мецский и другие князья собрались, чтобы обсудить бедствия государства. Король не изменился со времени саксонской войны, ничто не исчезло из его жестокости, легкомыслия, привычного общения с наихудшими из людей. Он выиграл в этой войне право проливать по своему желанию кровь всех. Тогда образовался обширный заговор, который возрастал с каждым днем; весть об отлучении короля, пришедшая из Италии, более ничего не оставляла тирану. Епископ Утрехтский напрасно обличал римского первосвященника во все торжественные дни; дело папы становилось делом угнетенной Германии; Церковь и народы взывали одновременно против одного и того же человека и по сходным причинам.

Немецкие вассалы смело торопили падение короля. Он не мог умиротворить их, освободив архиепископа Магдебургского, епископов Мерзебургского и Мейсенского, герцога Саксонского и других князей. Конфедераты назначили общий сейм в Трибуре. Туда прибыли патриарх Аквилейский и епископ Пассауский, легаты папы; они отказывались общаться с любым человеком, князем или простолюдином, который общался бы с отлученным Генрихом. Они избегали тех, кто общался с женатыми священниками и симониаками или хотя бы присутствовал на их молитвах. После семи дней заговорили об избрании другого короля; Генрих, расположившись лагерем близ Оппенгейма, просил пощады, обещал лучшую жизнь. Но князья не хотели пустых обещаний, уже столько раз обманутых; они рисовали ужасную картину состояния империи: государство потрясено, спокойствие церквей нарушено, величие империи исчезло, власть князей упразднена, нравы развращены, законы отменены, и, по слову пророка, проклятие, ложь, убийство, воровство, прелюбодеяние накоплены, кровь покрывает кровь. Они согласились, однако, на соглашение: рассмотрение всего дела было отложено папе, которого будут просить приехать в Аугсбург, чтобы произнести после рассмотрения, в общем собрании всех князей. Если в течение года, со дня его отлучения, король не будет от него освобожден, он больше не будет королем; он должен был, в ожидании, удалить от своей особы всех отлученных, распустить свою армию, удалиться в Шпейер и жить там как простой частный человек, не входя в церковь и не касаясь общественных дел.

Были отправлены послы к папе, чтобы отдать ему отчет обо всем этом деле. Генрих поспешно прогнал отлученных, которые его окружали, затем искал способ получить отпущение, без которого для него больше не было трона. Если он будет ждать папу в Германии, он предстанет перед этим суровым судьей среди своих обвинителей, лучше было пойти навстречу папе, вдали от своих врагов; он отправился в Италию.

1077 год. Конфедераты хотели закрыть ему проход через Альпы; однако он получил от герцога Савойского, уступив ему Бюже, проход через Мон-Сени. Зима была сурова; горы, через которые нужно было переходить, вознося до небес свой нависающий пик и покрытые снегами, не предлагали пути ни человеку, ни лошади. Но приближалась годовщина отлучения; неотвратимый приговор князей гнал короля вперед среди препятствий. Со своей стороны папа выступил в путь в Аугсбург, несмотря на римских знатных, которые боялись опасностей этой неопределенной экспедиции. Но он имел поддержку графини Матильды, дочери маркграфа Тосканского Бонифация, вдовы Гоцелона III, герцога Нижней Лотарингии, убитого в 1076 году. После смерти мужа она привязалась к папе, следовала за ним повсюду, служила ему как отцу, и он сам называл ее своей дочерью и дочерью святого Петра. Несмотря на богатства своих владений, она оставляла все для первосвященника и спешила к нему всякий раз, когда считала себя необходимой. Когда узнали о прибытии Генриха, и, так как не знали его цели, она предложила Григорию VII свой замок Каноссу на территории Реджо, который также ей принадлежал. Между тем отлученные, приверженцы Генриха, следовали за ним, чтобы вымаливать, как и он, свое отпущение. Но епископ Верденский был захвачен графом Адельбертом, который ограбил его; епископ Бамбергский, задержанный герцогом Баварским Вельфом, ограбленный от всего своего имущества, своих епископских одежд и всех богатств, которые он вез и которые герцог велел вернуть его церкви, сам был задержан пленником в замке. Другие, епископы и миряне, которые избежали стражей князей, прибыли наконец в Каноссу в одеяниях кающихся, босые, покрытые власяницей на голое тело; они просили прощения за свое восстание и отпущения. Папа отвечал тем, кто действительно признавал свой грех и оплакивал его, что не отказывает им в милосердии, но что их долгое неповиновение и эта густая, затвердевшая ржавчина греха должны быть очищены и истреблены огнем более долгого покаяния. «Итак, если они действительно каются, они претерпят мужественно врачевание, которое церковное правосудие приложит к их ранам, дабы не сказали, что их преступление против апостольского престола прошло как проступок без важности». И как они отвечали, что готовы все претерпеть, он отделил епископов, дал каждому келью, запретил им всякое собеседование между собой и позволил принимать каждый вечер легкую пищу. Затем он поступил с мирянами, каждого согласно его вине, возрасту и силам. Через несколько дней он призвал их, расспросил, сделал выговор, предупредил, чтобы не совершали ничего подобного, и дал им отпущение; но запретил им общаться с Генрихом, пока князь не будет освобожден от отлучения.

Между тем сам Генрих призывал Матильду и через ее заступничество просил прощения. Папа отвечал, что дело не может быть рассмотрено вдали от обвинителей, что невинность доказывается во всяком месте и что решится в Аугсбурге. Но король молил сильнее; он не хотел уклоняться от суда папы, самого неподкупного мстителя справедливости и невинности. Приближалась годовщина отлучения; он будет низложен, если не получит отпущения; какого удовлетворения требуют? он готов все претерпеть. Папа все еще сопротивлялся, он боялся эту молодую душу, столь непостоянную, столь скорую ко злу; наконец он уступил мольбам Матильды, аббата Клюни и маркграфа Адзона. Генрих вошел в замок, пробыл там четыре дня и вышел оттуда с отпущением. Тотчас папа написал немцам о том, что произошло: «После того как мы заставили обратиться к королю с суровыми упреками за его излишества, он сам, с видом человека, не имеющего дурных намерений, явился с малочисленной свитой в Каноссу. Там он пробыл три дня перед воротами, в состоянии, внушавшем жалость; ибо лишенный всего королевского убранства и без обуви, он был одет в шерсть; он не переставал умолять со многими слезами о помощи и утешении апостольского сострадания, до того, что все присутствующие или слышавшие об этом были тронуты жалостью и ходатайствовали перед нами, удивляясь неслыханной жестокости нашего сердца. Некоторые восклицали, что это – не апостольская строгость, а жестокость свирепого тирана. Наконец, мы, уступив просьбам всех присутствовавших, разорвали наконец узы анафемы и приняли его в общение нашей святой матери Церкви». Так папа сам понимал, что ему нужно извиниться перед раздраженной Германией, которая не верила в раскаяние виновного. То, что произошло в Каноссе после отпущения, не успокаивало ее более. Папа, совершая мессу, призвал короля к алтарю и, держа в руках тело Господне, сказал: «Ты и твои соучастники обвиняли меня в узурпации апостольской кафедры посредством симонии; вы добавили, что до моего епископства и после я осквернял свою жизнь преступлениями, которые должны были запретить мне епископство; я мог бы призвать в помощь множество других свидетелей, которые знали мою жизнь с детства и которые вознесли меня на первосвященство; но я не хочу предпочитать свидетельство людей свидетельству Божию; вот тело Господне, которое я буду вкушать; я взываю к суду Бога всемогущего; пусть Он освободит меня от всякого подозрения, если я невинен; если я виновен, пусть поразит меня внезапной смертью». Затем он преломил облатку и съел часть, и народ ответил продолжительными приветствиями; наконец, добившись тишины, он продолжал: «Теутонские князья обвиняют тебя ежедневно в тяжких преступлениях. Если ты невинен, прими эту половину облатки, оправдай свою невинность свидетельством Божиим. Тогда князья, по слову благочестия, примирятся с тобой, твое королевство будет тебе возвращено, гражданские войны уснут навсегда». Король, пораженный оцепенением, удалился, чтобы посоветоваться, затем вернулся сказать, что отсутствие князей мешает ему принять.

Эта остаточная совесть в развращенной душе, вместо того чтобы оправдать Генриха, была для немцев лишь признанием и новым доказательством тех преступлений, отмщения которых они добивались.

К счастью, папа не обязался относительно вопросов, поставленных князьями. Генрих все еще должен был явиться на общее собрание, принять приговор, который произнесет папа, будет ли он низложен или оставлен, воздерживаться до суда от всех королевских функций. Если он будет оставлен, он будет послушен римскому первосвященнику и будет всемерно содействовать реформе церковных законов в своем королевстве. Генрих согласился на все это, он хотел отпущения любой ценой; но едва выйдя из Каноссы, он показал своим поведением, что папа слишком поторопился, несмотря на свою кажущуюся суровость. Север Италии принял сторону против папы; итальянские епископы не могли простить Григорию VII его непреклонной воли реформировать их, поражения симонии, восстановления безбрачия и угроз этого Петра Дамиани, который тревожил их своим грозным голосом посреди их беспорядков. Они кричали «симониак, убийца, прелюбодей», который упразднил величие королей; они кричали также о малодушии короля, который унизился перед еретиком. Итальянские князья, присоединяясь, возбуждали народ против этого короля; они требовали его отречения в пользу его сына, еще ребенка, и избрания другого папы, который короновал бы этого ребенка императором. Генрих, чтобы успокоить их, свалил все дело на немецких князей, которые стремились лишить его трона клеветой, и на римского первосвященника, который, чтобы потрясти Церковь, метал свои молнии со всех сторон. Однако его не принимали в городах, задерживали в предместьях, едва давали пропитание, необходимое его армии, следили за его алчными руками; и стражи, размещенные в полях, препятствовали ему что-либо похитить. В таком положении он принял решение порвать с папой, чтобы примириться с Италией, и на собраниях князей нагромождал глупые обвинения против Григория. Итальянское негодование смягчалось по мере того, как дерзость возвращалась к королю; встречали его на пути, увеличивали продовольствие, обещали поддержку во всех его предприятиях. Но немецкие князья собрались в Форхгейме и просили папу прибыть туда. Григорий, все еще в Каноссе, не выходил оттуда; он велел сказать князьям, что войска Генриха не позволяют ему прохода, и просил их устроить, согласно церковным законам, то, что подобает общественному благу и чести всех. Князья, верные своей угрозе, выбрали королем Рудольфа Рейнфельденского, герцога Швабского; он принес присягу, что не сделает корону наследственной в своем доме и что оставит избрание епископов свободным; он был помазан в Майнце. Наконец началась война (1077).

Не эту войну хотел вести Григорий; он утомился для свободы Церкви, чтобы искоренить симонию и обуздать невоздержание клириков; он хотел вести войну против других врагов Церкви, турок или фатымитов, которые оспаривали друг у друга в Сирии Святой город; пришлось оставаться в Риме, чтобы встретить оружие отлученного императора. Пока он писал королю Кастилии Альфонсу VI и воскрешал дань, выплачивавшуюся некогда Испанией Святому Престолу, Генрих IV, извещенный об избрании Рудольфа, вновь появился в Германии. Он нашел там приверженцев, и в первой битве (1078) близ Мёльрихштадта собирался победить Рудольфа, когда Оттон Нортхеймский заставил его отступить до Швабии. Но Генрих, низложив Рудольфа с его герцогства, пожаловал его Фридриху Гогенштауфену – так названному по замку Штауфен.

Григорий VII предложил себя судьей и посредником между двумя королями, говоря: «Если один из двух, надменный гордостью, захочет воспрепятствовать нашему путешествию и, чувствуя свое дело дурным, будет бояться суда Святого Духа, отвергните его как член Антихриста… Всякий, кто не повинуется апостольскому престолу, совершает преступление идолослужения. С тех пор как мы покинули город, мы были в великой опасности среди врагов христианской веры; но ни ужас, ни привязанность не могли вырвать у нас несправедливого обещания в пользу того или другого короля. Ибо мы предпочитаем претерпеть смерть, нежели согласиться на смуту в Церкви; мы поставлены на апостольский престол, чтобы трудиться в этой жизни не для себя, но для Иисуса Христа». Несмотря на этот язык, обещавший правосудие, саксы обвиняли папу в медлительности. Они спешили покончить с опустошителем Саксонии; они жаловались на бессильные законы и на расхищение королевских доменов Генрихом. Наконец, вторая битва при Фладенгейме (январь 1080), оставшись безрезультатной, побудила Григория VII высказаться в пользу Рудольфа, объявить Генриха вторично лишенным его королевств и послать Рудольфу диадему со своим благословением. Он возобновил запрещение инвеституры мирянами и отлучил архиепископов Миланского и Равеннского и епископа Тревизского.

Генрих захотел ответить другим собором. В Бриксене (июнь 1080) собрание немецких епископов провозгласило низложение Григория VII как лжемонаха и некроманта и как виновного в том, что потряс Церковь и государство, покушался на жизнь православного короля, защищал клятвопреступника, сеял раздор между миролюбивыми, соблазн между братьями и разделение между супругами. Тридцать епископов подписали акт и написали папе: «Поскольку ты не захотел признать нас епископами, знай, что отныне ты более не являешься для нас преемником Апостола». Они избрали на его место архиепископа Равеннского под именем Климента III; но решить могли только оружие. Генрих сначала атаковал Рудольфа близ Мейльштена. Как обычно, Оттон Нортхеймский победил на фланге, которым командовал; но Готфрид Бульонский, друг императора, пронзил Рудольфа в живот ударом императорского знамени. Рудольф скончался в Мерзебурге и был погребен там с королевским великолепием. Некоторое время спустя Генрих, удивляясь богатству его гробницы, и когда ему сказали, что это гробница Рудольфа, сказал: «Пусть все мои враги будут погребены столь великолепно!»

После смерти Рудольфа казалось, что Григорий VII остался один; Генрих, поручив Фридриху Гогенштауфену заботу о борьбе с немецкими князьями, перешел в Италию со своим антипапой (1081); дерзость показалась великой, особенно норманнам; кто же дерзает, если не безумствующий до безумия, взяться за оружие против общего отца и напасть на такого отца? Уже за Генрихом немцы, ободренные Григорием VII, искали другого короля, который был бы воином (miles) Святого Престола. Пока Генрих безуспешно осаждал Рим в первый раз, Германом Люксембургским стал королем Германии. Однако, неистовый в стремлении погубить папу, Генрих вернулся против Рима (1082). Григорий VII не дрогнул; он рассчитывал также на помощь своего вассала с юга, норманна Роберта Гвискара. Генрих отступил во второй раз. Третья осада (1083) отдала наконец Леонинский город, Ватикан и Яникул: но другой город не был взят. Григорий держал там собор и говорил с такой силой о вере, о христианской нравственности, о постоянстве, необходимом в гонении, что все собрание отвечало слезами. Однако римляне, уставшие, открыли свои ворота в 1084 году; но Григорий VII заперся в замке Святого Ангела. Не Генриху IV было возлагать руку на первосвященника; он мог велеть посвятить Климента III и короновать себя самого императором; но нужно было возвращаться в Германию; его приверженцы осаждали Григория VII, когда прибыл Роберт Гвискар; он рассеял осаду, Климент III бежал; папа, возвращенный в Латеранский дворец, на новом соборе отлучил Генриха и его антипапу и послал Оттона Остийского провести в Германии собор в Кведлинбурге, на котором присутствовал Герман. Были объявлены недействительными все рукоположения, совершенные отлученными, анафема была произнесена против антипапы Климента III, и вновь предписано безбрачие клирикам, поставленным в священные саны. Так последний акт Григория VII ответил первому.

Первосвященник умирал в то же самое время; после того как он поставил себя как стену для дома Господня, у него не оставалось более пристанища, кроме чужой земли. Норманны Гвискара, освободив его, сделали себя ненавистными своей привычкой к грабежам. Не было более безопасности в Риме для Григория VII; он удалился в Салерно; он умер там через несколько дней (1086), смиренно повторяя эти прекрасные слова, которые рассказывают всю его жизнь: «Я возлюбил правду и возненавидел беззаконие: вот почему умираю в изгнании».

Дело Григория VII не умерло с ним, хотя его смерть, казалось, распростерла над Церковью густой мрак, какой жезл Моисея простер над Египтом; Церковь римская была освобождена, духовенство очищено. Первое слово о крестовом походе, который поднимет христианскую Европу против мусульман, не пало на землю. Церковная инвеститура будет отнята у князей. Правда, сначала недоставало вождя, чтобы продолжить. Дезидерий, монах Монте-Кассино, указанный самим Григорием VII своим преемником, пятнадцать месяцев отступал перед этим огромным наследием евангельской власти и дал себя посвятить под именем Виктора III лишь в 1087 году. Генрих торжествовал некоторое время в Германии благодаря усталости своих врагов. Оттон Нортхеймский умер; епископ Хальберштадтский покинул Германа; сам Герман отказался от своих притязаний на королевство (1088) и удалился в свои земли.

После смерти Виктора III Оттон Остийский стал папой и назвался Урбаном II. По его советам графиня Матильда согласилась выйти замуж за сына Вельфа Баварского, врага императора. Матильда, атакованная, отдалила императора от Каноссы после большого поражения; в то же время враги Генриха возбудили против него его сына Конрада (1094), и Берта, его жена, перейдя в Италию, пришла требовать отмщения на соборе за ужасные оскорбления, которые она претерпела от своего мужа.

Эта новая опасность тоже рассеялась. Матильда не поладила со своим новым супругом; она заранее завещала свои владения Святому Престолу. Старый Вельф Баварский, не сумев их примирить, подчинился императору, который подтвердил ему его герцогство, и молодой Конрад был объявлен лишенным своих прав на престол. В то же время первый крестовый поход, чьим автором был Урбан II, отвлекал внимание папы и доблесть рыцарства на Восток.

Примечания:

1] Ламберт Ашаффенбургский.

[2] Ламберт Ашаффенбургский.

[3] Ламберт Ашаффенбургский.

[4] См. главу X.

[5] Ламберт Ашаффенбургский.

[6] Ламберт Ашаффенбургский. – Герман Contract.

[7] Ламберт Ашаффенбургский.

[8] Ламберт Ашаффенбургский.

[9] См. Письма Григория VII, повсюду, у Harduin.

[10] Ламберт Ашаффенбургский.

[11] Мариан Скот, год 1074.

[12] Ламберт Ашаффенбургский.

[13] Мариан Скот.

[14] Сигеберт из Жамблу.

[15] Ламберт Ашаффенбургский.

[16] Ламберт Ашаффенбургский и Мариан Скот.

[17] См. главу XIII.

[18] Ламберт Ашаффенбургский.

[19] Ламберт Ашаффенбургский.

[20] Ламберт Ашаффенбургский.

[21] Ламберт Ашаффенбургский.

[22] Ламберт Ашаффенбургский.

[23] Письмо Григория VII, 4-12; у Harduin.

[24] Ламберт Ашаффенбургский.

[25] Здесь останавливается Ламберт Ашаффенбургский. – Существует продолжение, сделанное монахом из Эрфурта, еще более недостойное Ламберта, чем Фредегар – Григория Турского.

[26] Оттон Фрейзингенский, Хроника, книга 6.

[27] Письма Григория, 4-24.

[28] Оттон Фрейзингенский, О деяниях Фридриха Первого, 1-1.

[29] Оттон Фрейзингенский, О деяниях Фридриха Первого, глава 7.

[30] Анна Комнина, книга I. Письмо Роберта Гвискара папе.

[31] Оттон Фрейзингенский, Хроника, книга 6.

[32] Оттон Фрейзингенский, Хроника, книга 6.

[33] Оттон Фрейзингенский, Хроника, 7-1.