Читать книгу История Средних веков. Том 2 - - Страница 4

О первых трёх крестовых походах, Греческой империи и мусульманских государствах. – Пётр Пустынник, Готфрид Бульонский, Боэмунд; основание Иерусалимского королевства; рыцарство, ордена. – Зенги и Нур ад-Дин, святой Бернард, Конрад III и Людовик Молодой. – Саладин, Ричард Львиное Сердце, Филипп Август.

I

Мать Константина, святая Елена, обретя истинный Крест и построив в Иерусалиме церковь Гроба Господня, указала святому городу, колыбели веры, на уважение и почитание всех христиан. С того дня вся земля посылала паломников, которые посещали страны, освящённые стопами Спасителя и озарённые Его учением. Но свобода путешествия начала стесняться, когда «мерзость запустения» вошла в святое место с мусульманами Омара. Рвение Карла Великого выпросило у Гаруна ар-Рашида покровительство, которое предоставляли и другие Аббасиды. Паломники Римской церкви были приняты в странноприимном доме, состоящем из двенадцати домов, окружённом полями, виноградниками, садами, и в долине Иосафата. Но империя Аббасидов распалась: каирский халифат, во имя Али, встал напротив багдадского халифата; тюрки вторглись между Исмаилом и аль-Аббасом, и начались гонения. Хаким пролил христианскую кровь в Египте и Сирии, и папа Сильвестр II, видевший эти бедствия, заговорил от имени Иерусалима, скорбящего о своих пленённых детях, и призвал Европу к оружию. Пизанцы, генуэзцы, король Арля откликнулись: флот пришёл опустошать побережье Сирии; но эта тщетная попытка ещё более разожгла ненависть Фатимидов; христианские обряды были запрещены в Иерусалиме, и церковь Гроба Господня разрушена.

Паломники хлынули на эту весть, воодушевлённые гонениями, чтобы утешить своих братьев. Хаким умер, и при лучшем халифе поверженная Церковь восстала из своих руин, подобно Иисусу Христу из гробницы. Даже сам Роберт Дьявол, облачившись в посох и власяницу покаяния, босой, среди своих баронов, посетил Сион, Елеонскую гору, долину Иосафата, Вифлеем, где родился Спаситель, Фавор, где Он воссиял в славе Своей, и Иордан, где Он был крещён. Все они шли без страха, устремляясь на Восток, иногда многочисленными толпами, вооружённые своей верой, и говорили Богу: «Господи, помилуй христианина неверного и клятвопреступника, грешника, блуждающего вдали от своей страны». Никаких насилий на их пути; они покинули свои жилища не для преступного умысла; они стремились исполнить свою веру: даже мусульмане были поражены восхищением. И когда они наконец прибывали, преклоняя колени на Елеонской горе, простирая руки к небу, они восклицали: «Слава Тебе, Господи». Они не хвалились своими трудами; они думали о тех, кто следует за ними и кому нужно помочь.

Забота о паломниках, ещё находящихся в пути, была долгом прибывших христиан. В Иерусалиме возводились странноприимные дома: около 1048 года купцы из Амальфи построили близ церкви Гроба Господня монастырь и госпиталь для паломников своей нации. Латинские монахи, поселившиеся там, избрали своим покровителем Иоанна Крестителя и назвались братьями-госпитальерами Святого Иоанна Иерусалимского. Все эти дома жили за счёт милостыни с Запада. Каждый год монахи приезжали с Востока собирать подаяния милосердия.

Всё было снова нарушено турецким владычеством Алп-Арслана и Малик-Шаха. Михаил Парапинак просил помощи у Запада; Григорий VII желал смерти, услышав рассказ о стольких бедствиях; он воскликнул, что предпочитает погибнуть, освобождая Святую землю, нежели властвовать над вселенной. Но голос его, казалось, терялся среди шума германского оружия, дерзкого сопротивления виновного духовенства и мук Рима, три года находившегося в осаде. Наконец, когда после Виктора III Урбан II крепкою рукою схватил наследство Григория VII, перед ним предстал бедный отшельник по имени Пётр. Он видел седины Симеона, патриарха Иерусалимского; они плакали вместе и вместе утешались надеждой. Он слышал самого Иисуса Христа, говорившего ему: «Встань, Пётр, беги возвестить о бедствиях народа Моего; пришло время помочь слугам Моим и освободить святые места». Папа принял его как пророка и послал возвестить Европе, что необходимо помочь Иерусалиму.

Отшельник пересек Италию и, перейдя Альпы, явился по всему Западу. Когда видели его на его муле, с распятием в руке, босого, с непокрытой головой, тело опоясанное толстой верёвкой, – почитали его милосердие, суровость его жизни, удивительную речь его. Счастлив был тот, кто мог коснуться его одежд или вырвать несколько волос с его мула. Когда он говорил, когда рассказывал о поруганных святых местах или повторял свои рыдания над скалой Голгофы, которые слышали ангелы, – он умиротворял ненависть в семьях, заставлял краснеть порок и побуждал помогать бедным. Если он встречал христианина, изгнанного с Востока, – вот его речь: он показывал своего изгнанного брата, приподнимал его лохмотья, и дело неверных турок, волнуя все сердца, заставляло народ возвышать глас к Богу и просить милости для Иерусалима, одни молясь, другие предлагая своё богатство. Наконец, когда не хватало слов, когда не было изгнанного христианина, чтобы показать, – были его обильные слёзы, его грудь, которую он бил, его распятие.

Рыцарство родилось из феодальной жизни. Сюзерен обычно собирал в своём домене, вокруг своей особы, сыновей своих вассалов, которых воспитывал вместе со своими. Когда эти юноши достигали зрелого возраста, сеньор предоставлял им право носить оружие через религиозную церемонию, дававшую им понять благородство их новых обязанностей. Кандидат, лишённый одежд, погружался в купель, и после этого очищения облачался в белую тунику, символ чистоты, в красную одежду, символ крови, которую должен пролить за веру, в чёрный шёлк, символ смерти. После двадцати четырёх часов поста и ночи молитвы в церкви он исповедовался, причащался, присутствовал на мессе Святого Духа, слушал проповедь об обязанностях рыцарей, получал от священника благословение меча, повешенного на его шею, и преклонял колени перед своим сеньором. Пообещав хорошо исполнять все свои обязанности, он получал шпоры, хауберг или кольчугу, кирасу, наручи и перчатки, меч и акколаду (объятие) сеньора или три удара плашмя мечом по плечу или затылку. Наконец, ему подносили шлем, давали коня, он вскакивал на него и выезжал из церкви, сверкая своим мечом. Бояться Бога, хранить христианство до смерти, сражаться и умирать за веру, оставаться верным государю, защищать слабых, вдов, сирот – таковы были главные обязанности; всякая корыстная нажива, всякий союз с иностранным государем, всякое насилие были ему запрещены.

Рыцарство поэтому с жаром приняло надежду отвоевать град Божий, освободить сограждан Иисуса Христа. Но повсюду проявлялся равный энтузиазм. Видели, как старцы вновь брались за оружие, а дети упражнялись в обращении с копьём. В то же время император Алексей Комнин посылал западным христианам мольбы, полные скорби. Он изображал врагов природы и человечества у ворот Константинополя, неминуемое вторжение турок в христианское царство, самое постыдное, самое грозное из всех бедствий. Он дошёл до того, что предлагал свою корону латинским князьям; ибо если уж терять её, то лучше было бы в пользу христиан.

Урбан II собрал собор в Пьяченце (1095); там появились греческие послы; прибыли двести епископов или архиепископов, четыре тысячи духовных лиц, тридцать тысяч мирян; говорили о священной войне, слушали жалобы Берты, жены императора Генриха IV (см. гл. XVI, § 2); предали анафеме антипапу Климента III: но ничего не было решено для Палестины. Первосвященник перебрался во Францию и собрал другой собор в Клермоне: город не мог вместить толпы; соседние деревни наполнились народом; среди полей были раскинуты палатки. Обновлённое Божье перемирие, навязанные мир и правосудие, отлучение короля Франции за похищение Бертрады – никто не возражал. Но когда папа, поставив рядом с собой бедняка Петра, дал ему слово, а затем сам взял его, красноречиво говоря от имени христиан Азии, – в собрании раздался лишь один крик: «Так хочет Бог, так хочет Бог!..». «Да, – ответил первосвященник, – так хочет Бог. Он обещал быть среди верных, собранных во имя Его, и вот Он Сам вложил вам эту речь в уста». Он подал им крест; кардинал произнёс формулу исповеди, все пали на колени и получили отпущение грехов.

Епископ Пюи, Адемар де Монтейль, первым пожелал вступить на путь Божий и получил крест из рук папы: прочие украсили свою одежду красным крестом и приняли имя крестоносцев, porte-croix. Вскоре во всём Западе не знали иных слов: «Кто не несёт креста своего и не следует за Мною, тот недостоин Меня».

Постановления Клермонского собора обещали всем крестоносцам отпущение грехов; Церковь брала под свою охрану их личности, их семьи, их имущество; долги приостанавливались на время путешествия в Святую землю. Крестовые походы были великим Божьим перемирием, первым обузданием феодального беспорядка. Поэтому повсюду бедняки, угнетённые, без тревоги, заставляли священников благословлять кресты, как Бог благословил жезл Аарона, ужас для мятежников и нечестивых. Папа назначил отъезд на праздник Успения 1096 года. Но нетерпеливая толпа не стала ждать отъезда князей и баронов. Три армии предшествовали настоящему крестовому походу; мужчины, женщины, дети – все двинулись на Восток. Одних ведёт Пётр Пустынник, других – Готье Неимущий, третьих – Готье де Паксейо. Эти последние были истреблены в Венгрии. Готье Неимущий добрался до Константинополя и к нему присоединился Пётр Пустынник. Но уже греки боялись тех, кого призывали. Это была, по словам Анны Комниной, «стая саранчи». Император поспешил переправить их в Азию: сельджукиды истребили их и построили из их костей город. Три другие шайки, сформировавшиеся в Германии, не имели лучшей участи и были истреблены в Венгрии.

Однако князья были готовы. Во Франции: Раймунд Сен-Жильский, граф Тулузский, отрекавшийся от родины ради Гроба Господня; Гуго, брат короля Филиппа I; Роберт Нормандский, брат Вильгельма Рыжего; Роберт, граф Фландрский; Ротру II, граф де Перш; в Италии: Боэмунд, сын Гвискара, и его племянник Танкред; в Германии: Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии. Этот последний всё продал для службы кресту: своё герцогство Лотарингию – графу Лимбургскому, своё герцогство Буйон – капитулу Льежа. Он стал главой этого крестового похода. Его братья Балдуин и Евстахий следовали за ним с восемьюдесятью тысячами людей из Лотарингии и Германии. Адемар де Монтейль, папский легат, представлял папу в этой экспедиции. Общим местом сбора был Константинополь. Все направились туда разными путями: Раймунд Сен-Жильский – через Славонию, Готфрид – через Германию и Венгрию; прочие французы и норманны сели на корабли в Бриндизи вместе с Боэмундом. Готфрид дал своего брата Балдуина королю Венгрии в заложники за умеренность крестоносцев. Но Алексей Комнин, которого ничто не могло успокоить, велел схватить француза Гуго, выброшенного кораблекрушением на берега Греции. Крестоносцы были уже для него не теми благодетельными союзниками, которых он призвал; это было целое племя варваров, обитающих на западе вплоть до Геркулесовых столпов, поднявшееся и собравшееся в единую массу, пробивавшее себе путь в Азию насилием. Готфрид, прибыв в Филиппополь, потребовал освобождения Гуго; ответа не последовало; тогда он дал волю своей армии; она восемь дней опустошала Фракию. Алексей обещал освободить Гуго, как только крестоносцы приблизятся к Константинополю; армия Готфрида стала обращаться с греками как с союзниками. Между тем император принуждал Гуго признать себя его вассалом и принести ему присягу. Гуго уступил и был отпущен; но крестоносцы вознегодовали на это, и Константинополь услышал их крики.

Ужас удвоился при виде многочисленной армии, гордо расхваливавшей свою помощь. Все они носили варварские имена, неприятные для византийского слуха. Анна Комнина извиняется за написание этих имён в истории, ссылаясь на пример Гомера, чья мягкая и нежная поэзия, однако, допустила имена беотийцев и диких островов. Они не знали языка греков; когда их просили по-гречески не бить людей их же религии, они отвечали стрелами. Они были вооружены тзангрой – варварским луком, изобретением дьявола на погибель человеку, который был сделан не как другие луки. Нужно было сесть, чтобы натянуть его, упереться двумя ногами в дерево, тянуть тетиву двумя руками, и из трубки, прикреплённой к этой тетиве, вылетали стрелы, окованные железом, которые пробивали щиты, медные статуи, стены городов. Император, столь же напуганный, как и его дочь, но более ловкий, приглашал их переправиться в Азию: они отказывались; они ждали Боэмунда, который только что высадился близ Диррахия. При этом имени ужас возобновлялся; хорошо знали, что не все христиане, предпринявшие священную войну, хотели разрушить Константинополь; но Боэмунд делал из религии предлог, чтобы уничтожить императора и отомстить за свою сомнительную неудачу при Лариссе; и коварство норманна, его вероломные беседы увлекли франков, его друзей, нападать на христиан, в то время как турки угрожали. Пока император требовал от крестоносцев вассальной присяги, Боэмунд издалека подстрекал Готфрида к войне. Готфрид отказался и, по совету Гуго де Вермандуа, решился принести присягу, обещая возвратить империи все города, которые отнимет у варваров. Его пример увлёк других вождей; император в этом нуждался, чтобы не умереть со страху. Их было так много, что лучше бы, по словам Гомера, считать блестящие звёзды ночи, пески берега или листья и цветы, рождаемые весной. После Готфрида прибыли граф Фландрский, герцог Нормандский, граф Шартрский. В день, когда они должны были принести присягу, все собравшись, один из графов, истинно благородный, пошёл и сел рядом с императором на трон. Балдуин, взяв его за руку, сказал: «Ты дал торжественную клятву верности императору и осмеливаешься сидеть рядом с ним. Разве не знаешь, что римские императоры не допускают к участию во власти тех, кто им подчинён? Соблюдай хотя бы обычаи страны, где мы находимся». – «Истинно, – ответил другой на своём языке, – посмотрите же на этого мужика, который сидит один посреди стольких стоящих военачальников». Император заметил движение его губ и услышал, что он что-то проворчал; он велел перевести это через толмача, и когда графы удалились, призвал к себе этого гордого и наглого латинянина и спросил, кто он, из какой страны, какого рода. «Я чистый франк, – сказал латинянин, – и из благородных. Я знаю лишь одно: в стране, откуда я родом, на перекрёстке трёх дорог есть давно построенная церковь, куда тот, кто желает сразиться один на один с другим в поединке, приходит просить помощи Божией, поджидая своего противника. Я долго пребывал на этом месте, ища противника, и никто не осмелился прийти». – «Что ж, – возразил император, – если вы искали войны и не нашли, вот время, когда войны вам не будут изменять. Я дам вам лишь один совет: не становитесь ни во главе, ни в хвосте армии, становитесь в центре; я издавна знаю манеру сражения турок».

Наконец прибыл Боэмунд со своими мощными руками, мясистыми ладонями, зелёными глазами, широкими ноздрями и угрожающей дрожью. Анна Комнина так испугалась его, что не посмела вблизи разглядеть цвет его бороды, потому что он был с выбритым подбородком. «Я был твоим врагом, – сказал он императору, – и твоим заклятым врагом; но я пришёл сегодня предложить тебе свою дружбу навеки». – «Вы, должно быть, устали от путешествия, – ответил Алексей. – Вам нужно отдохнуть и позаботиться о своём теле. У нас будет время затем побеседовать». Его проводили в комнату, где были поданы две трапезы: одна приготовленная, другая сырая. «Таков наш обычай, – сказал император, – готовить определённым образом то, что мы едим. Если наша кухня вам не подходит, вот мясо, которое не приготовлено; сделайте его по своему вкусу и кем хотите». Как он ни старался, ему не удавалось избегнуть подозрений норманна; Боэмунд начал с того, что предложил мясо имперским чиновникам и ел лишь после них, когда убедился, что ничего не отравлено. Между тем император потребовал от него той же присяги, что и от других; он принёс её, но заставил заплатить за это. Его водили по дворцу, показывали залы, полные богатств; едва оставалось место, чтобы войти. «Будь я владельцем всех этих божественных вещей, – сказал Боэмунд, – я бы быстро завоевал города и королевства». Император немедленно послал их ему. «Я хотел бы, – сказал тогда Боэмунд, – быть домастиком схол». Император содрогнулся; он знал, к чему это ведёт. Это был путь к трону, которым пришёл к нему сам Алексей. Он поспешил ответить: «Ещё не время, Боэмунд, нужно, чтобы ваша доблесть доказала себя на глазах у всех и чтобы общая молва повелела мне этот выбор. Безопаснее достигнуть этого по общему признанию, нежели по милости государя, всегда подверженной зависти». Боэмунд дал обмануть себя многочисленными подарками, которые должны были заставить забыть об отказе. Но император всё дрожал; Раймунд Сен-Жильский отказался от присяги; Танкред даже не вошёл в Константинополь. Алексей поспешил собрать вождей крестоносцев, чтобы ознакомить их с нравами турок, их хитростями, их манерой сражаться; и он наконец увидел, как они переправляются через Босфор (1097). К крестоносцам присоединился Пётр Пустынник, избежавший гибели своих людей.

В то время правил страной Рум Кылыч-Арслан. Он укрепил Никею и призвал на защиту своего большого города храбрейших мусульман. Озеро, сообщавшееся с морем, касалось города с запада, широкие рвы, наполненные водой, окружали его перед двойной стеной, усеянной тремястами семьюдесятью башнями. Султан, стоявший лагерем на соседних горах, мог считать в равнине армию крестоносцев, хауберги баронов и рыцарей, шарфы оруженосцев, копья, палицы, пращи, кинжалы милосердия простых воинов. Первые приступы были отбиты, но мусульманская армия, шедшая на помощь, была обращена в беспорядок после того, как убила две тысячи христиан. Осада велась более энергично среди горящей смолы и кипящего масла, которые потоками лились со стен: били стены машинами, подвигали подвижные башни, с которых можно было видеть всё, что происходит в городе; наконец, подкопали крепость, которая обрушилась с ужасным грохотом. Жена султана хотела бежать через озеро, её взяли в плен; город готов был сдаться крестоносцам, когда увидели знамёна Алексея на осаждённых стенах. Император, подобно птице, которая ищет пищу по следам льва, продвинулся к лагерю крестоносцев; он послал им отряд, в то время как вёл переговоры с жителями города. Запугав осаждённых местью латинян, он добился для себя их покорности. Крестоносцы даже не вошли в Никею, освобождённую ими. Подарки успокоили их. Даже Танкред, вынужденный советами Боэмунда, принёс присягу императору, но с угрозами.

Однако турецкая мощь отступала, нужно было отбросить её за Иерусалим. Армия, разделённая на два корпуса, шла через горы Малой Фригии, когда появился Кылыч-Арслан с новой армией, чтобы отомстить за Никею. Один из христианских корпусов отдыхал после долгого пути близ Дорилея, но крик тревоги разбудил Боэмунда. Едва он успел приготовиться, как турки, спускаясь с высот, осыпали стрелами лошадей. Христианские всадники хотели броситься навстречу, турки рассеивались, избегали рукопашной и, возвращаясь, чтобы тревожить на всех пунктах, разделяли внимание неуверенностью, в то время как султан производил диверсию на христианский лагерь. Роберт Парижский, тот самый, что садился на императорский трон, погиб как бы в наказание за свою дерзость; брат Танкреда был пронзён стрелами, копьё Танкреда было сломано; Боэмунд возвращается в лагерь, гонит султана к его армии. Нормандский Роберт, крича: «Ко мне, Нормандия!», увлекает своих вперёд; женщины бегут по рядам; наконец появляется другая христианская армия: это граф Фландрский, Гуго де Вермандуа, Готфрид Бульонский. При свете, брызнувшем от их шлемов и мечей, при звуке их барабанов и труб, султан приказывает отступление и отходит на высоты. Но мёртвые христиане будут отомщены. Крестоносцы вновь выстраиваются в боевой порядок; апостольский викарий воодушевляет их, они восклицают: «Так хочет Бог!». И горы повторяют: «Так хочет Бог!». Наконец они приходят в движение. Турки, неподвижные от изумления, на неудобной местности, без стрел, опрокинуты при первом ударе и бегут через скалы. Их лагерь, находившийся в двух лье оттуда, был занят; крестоносцы, тотчас вскочив на вражеских лошадей, преследовали султана до вечера.

Турки научились уважать христиан; они начали говорить, что те тоже из рода франков, и что война принадлежит только франкам и туркам; но враг более страшный – это незнакомая страна, которую султан опустошал, чтобы уморить крестоносцев голодом. Голод, жажда давали себя чувствовать, лошади гибли; рыцари, шедшие пешком под тяжестью своего оружия, были счастливы иногда взгромоздиться на ослов или волов; бараны, козы, свиньи, собаки несли поклажу. Однако они дошли до Антиохии Писидийской, и вскоре Балдуин достиг Тарса. Его знамя уже развевалось там; турки обещали сдаться, если им не будет оказана помощь. Но ссора между Балдуином и Танкредом удалила их обоих, и надежда на княжество погнала Балдуина до самого Эдессы. Один армянский князь, Панкратий, бежавший из константинопольской тюрьмы, чтобы присоединиться к армии крестоносцев, воспламенил пылкую душу брата Готфрида; он показал ему Киликию и рассказал, что за нею Тигр и Евфрат образуют Месопотамию, где человеческий род начался в земном раю. С несколькими воинами, столь же пылкими, как и он сам, Балдуин покинул ночью армию крестоносцев, быстро появился в Армении, напугал турок, заставил открыть ему малые города, и когда он приблизился к Эдессе, греческий правитель, данник неверных, епископ и двенадцать знатнейших жителей умоляли его о помощи. У него оставалось лишь сто всадников; его приняли с ликованием. Князь Эдесский принял его как сына, и вскоре был изгнан самим народом. Балдуин, победитель турок и освободитель города, основал таким образом княжество Эдесское, независимое от греков и турок; часть Месопотамии и оба берега Евфрата подчинились франкскому рыцарю.

После битвы при Дорилее никакой враг более не останавливал похода крестоносцев; ужас открыл им все проходы Таврских гор, где одна природа противопоставила их терпению невыносимые тяготы. Вид Сирии оживил их, и турки, разбитые на мосту через Оронт, побежали возвестить в Антиохию о прибытии христиан. Осада казалась трудной. Стены заключали четыре холма; на самом высоком – цитадель, господствовавшая над городом и осаждающими, и гарнизон, усиленный турками из соседних городов. Крестоносцы пересчитали себя и нашли, что их менее ста тысяч вооружённых. Однако осада была предпринята; каждая нация со своим военачальником во главе выбрала свой пост. Турки сперва обманули их кажущимся бездействием, затем, сделав вылазку, захватили нескольких паломников, тела которых их машины забросили в середину христианской армии. Стали следить с большим тщанием, но продовольствия не хватало, дожди портили луки, ветры опрокидывали палатки. Решили совершать частые экспедиции в окрестности, чтобы найти продовольствие; приносили большое количество, но столько его быстро пожирали, что приходилось начинать без отдыха. К тому же, присоединившаяся страшная смертность подрывала мужество; Боэмунд с трудом ободрял этих малодушных христиан, священники не успевали совершать погребения. Среди этих бед халиф Египта встревожил армию предложением. Поскольку крестоносцы требовали только Иерусалим, он обещал восстановить церкви христиан, покровительствовать их богослужению, открыть двери всем паломникам, которые явятся безоружными. При этом условии он будет их союзником; в противном случае поднимет Египет и Эфиопию и всех, кто обитает в Азии и Африке от Кадеса до Евфрата.

Предложение было отвергнуто. Крестоносцы, победив турецкий отряд, послали халифу в ответ головы и доспехи двухсот мусульман. Вскоре флот генуэзцев и пизанцев привёз продовольствие, великая побежда отомстила за христиан, которых турки преследовали в городе: победители предоставили перемирие, не замечая, что у осаждённых будет время запастись продовольствием.

Боэмунд не забыл примера Балдуина. Во время перемирия христиане и турки посещали друг друга. Боэмунд встретил одного армянина, отрёкшегося от христианской веры и защищавшего башню Антиохии. Ренегат оплакивал своё малодушие, Боэмунд увещевал его загладить его великой услугой, и армянин пообещал сдать город. Норманд собрал князей, предложил подкупить какого-нибудь врага и потребовал владение Антиохией для того, кто будет иметь счастье ввести туда христиан. Угадали его намерения, отвергли с презрением; но распространившаяся им весть о грозной армии, посланной из Персии, три письма армянина, обещавшего сдать башни, взяли верх над великодушием графа Тулузского, который хотел преуспеть лишь оружием; согласились, пообещали Боэмунду княжество Антиохийское. На следующий день, в то время как осаждённые, обманутые ложным манёвром, надеялись на своё избавление и предавались сну, с башни спускается верёвочная лестница, Боэмунд хватается за неё и взбирается; крестоносцы, после мгновения колебания, следуют за ним. Антиохия захвачена и оглашается криком «Так хочет Бог!». Десять тысяч жителей погибло в эту ночь. На рассвете знамя Боэмунда развевалось на самой высокой башне (1098).

Но одна крепость оставалась занятой турками, и спустя три дня появилась армия султана Баркиярука. По его зову поднялись Хорасан, Мидия, Вавилония; Каванс ад-Даула Кербуга вёл за собой султанов Алеппо и Дамаска, двадцать восемь эмиров Персии, Палестины, Сирии и триста тысяч человек. Крестоносцы хотели рискнуть битвой, были отбиты и осаждены в свою очередь. Богатства, отнятые у турок, не давали хлеба; убили вьючных животных, рыцари убили своих коней; другие хотели бежать, несмотря на прозвища Иуды и канатных плясунов, которыми их награждали самые храбрые. Император Алексей, выступивший на помощь крестоносцам, узнав об их бедствии и силе мусульман, приостановил свой поход, а его солдаты опустошили его собственную территорию. Кербуга, полный дерзости, переходил рвы и стены и убивал христиан на улицах. Боэмунд, князь Антиохийский, истощал себя в тщетных подвигах; чтобы воодушевить своих на битву, он велел поджечь несколько кварталов, и не приобрёл ничего, кроме разрушения дворцов или церквей, построенных из ливанского кедра, тирского хрусталя и кипрской меди.

Вдруг марсельский священник Бартелеми пришёл рассказать о видении. Апостол Андрей сказал ему: «Иди в церковь брата моего Петра, в Антиохию; ты найдёшь близ главного алтаря, врываясь в землю, железо копья, которое пронзило бок Искупителя. Это железо, пронесённое во главе армии, освободит христиан». Стали копать, нашли железо: радость христиан возвестила их победу. Вожди, предложившие Кербуге поединок или общее сражение, заставили мусульманина расхохотаться. Но после ночи молитв и покаяния, в день праздника святых Петра и Павла, открываются ворота, и христианская армия выходит двенадцатью отрядами в честь двенадцати апостолов; Раймунд Сен-Жильский нёс святое копьё. Кербуга играл в шахматы; он снова рассмеялся над безумием этих нищих и, заметив Боэмунда, который оставался с резервным отрядом близ Оронта, приказал султанам Алеппо и Дамаска атаковать его, в то время как сам он примет удар армии, чтобы раздавить христианский народ между двумя жерновами. Но Боэмунд, поддержанный Готфридом и Танкредом, отбросил обоих султанов до лагеря Кербуги. С другой стороны, сам Кербуга уступал; Танкред, подобный леопарду, насыщающемуся кровью в овчарне, Готфрид, чей меч сверкал как молния, наносили неотразимые удары; берега Оронта были усеяны мусульманами, побросавшими оружие. Кербуга бежал к Евфрату, оставив на поле битвы сто тысяч человек и все богатства своего лагеря. Победа христиан показалась столь чудесной, что триста мусульман отреклись от пророка и пошли объявлять в городах Сирии, что Бог христиан есть Бог истинный.

Крестоносцы отдали Антиохию Иисусу Христу, восстановили там христианское богослужение, оставили там Боэмунда и возобновили свой путь к Иерусалиму, уменьшившись из-за своих страданий, своих побед и из-за отсутствия тех, кто бежал или остался в Антиохии. По дороге они взяли Мааррат ан-Нуман между Хаматом и Алеппо и принудили эмира Триполи платить дань, следуя всегда вдоль побережья, где пизанцы и генуэзцы подвозили им продовольствие. Беспорядки, которые порой волновали христианскую армию и навлекали на неё гнев Божий, исчезли. Все были храбры, воздержанны, терпеливы, милосердны или старались быть таковыми. Они пересекли земли Бейрута, Тира и Сидона, получая продовольствие от самих мусульман, которые просили их пощадить красу своих территорий, свои сады и фруктовые деревья. Они появились перед Птолемаидой (Аккой); эмир дал им припасы и поклялся сдаться, когда они овладеют Иерусалимом. Поприветствовав вершины Ефремовы, они овладели Лиддой, местом мученичества святого Георгия; поставили там епископа и священников, чтобы чтить Бога под покровительством мученика; коснулись Эммауса и велели Танкреду водрузить христианское знамя на стенах Вифлеема в тот час, когда Спаситель родился и был возвещён пастухам. Наконец, несколько голосов паломников возопили: «Иерусалим!», и при первых лучах дня святой город предстал перед ними.

Это был уже не древний Иерусалим, какой осаждал Тит: дочь Сиона была урезана. Но он заключал ещё четыре холма, среди прочих – Голгофу, центр мира для греков, украшенный церковью Воскресения. При приближении крестоносцев наместник халифа Фатимида окружил себя пустыней, чтобы уморить их голодом; он засыпал или отравил цистерны, вырыл рвы, починил стены и башни и собрал сорок тысяч человек. На следующий же день крестоносцы разделили между собой осаду; но первый приступ был отбит; не хватало машин; к счастью, обнаруженная пещера, несколько соседних домов, разобранных, дали балки; но работы не продвигались. Жгучая жажда под солнцем Палестины и пыль, поднимаемая южными ветрами, пожирали людей и лошадей с быстротой адского пламени; некоторые кричали, катаясь по земле: «Иерусалим, пусть стены твои падут на нас, и пусть святая пыль твоя покроет кости наши!». Но по крикам «Так хочет Бог!» они поднимались, чтобы бежать в Яффу, куда генуэзский флот только что доставил продовольствие, и в землю Самарии, где дерева было вдоволь. Падающие под топором деревья, повозки, запряжённые верблюдами и нагруженные лесом, входящие в лагерь, вернули мужество, и ужас жажды стал терпимым благодаря надежде, что она кончится. Машины быстро возводились. Были сделаны три башни с тремя ярусами; первый предназначен для рабочих, направлявших движения, второй и третий – для воинов, которые должны были вести приступ; подъёмный мост опускался с вершины на стену.

Святой город, без сомнения, был бы закрыт для виновных; священники разошлись по лагерю, утешая несчастных и рекомендуя братскую любовь. Условились обойти вокруг Иерусалима процессией, как Иисус Навин вокруг Иерихона. После трёх дней строгого поста все вышли вооружённые, босые, с непокрытыми головами, под звуки труб и предшествуемые образами святых; с Елеонской горы они созерцали равнины Иерихона, берега Мёртвого моря и Иордана и святой город у своих ног. «Вот, – сказал им капеллан герцога Нормандского, – наследие Иисуса Христа, попираемое нечестивыми, вот предел ваших трудов»; и когда он увещевал их к милосердию, Танкред и Раймунд Сен-Жильский, часто подававшие соблазн своими ссорами, обнялись перед всем войском. В этот миг увидели на стенах сарацин, которые поднимали кресты в воздух и осыпали их оскорблениями. Тотчас Пётр Пустынник: «Вот Иисус Христос, умирающий на Голгофе; неверные распяли Его вторично». Вся армия взволновалась при этом голосе, как и на земле Европы, когда Пётр в скорби потрясал своим распятием. Они возвращались мимо гробницы Давида и купальни Силоамской, воспевая слова пророка: «Западные будут бояться Господа, а восточные увидят славу Его».

Это произошло в пятницу, в три часа, в час, когда умер Спаситель (25 июня 1099 г.). Накануне сопротивление мусульман равнялось христианской доблести. Башня Готфрида наконец приблизилась к стенам среди града камней, стрел, греческого огня, и её подъёмный мост опустился, давая проход воинам. Готфрид прибыл туда третьим, и город был захвачен. Его люди, сломав ворота Святого Стефана, толпа крестоносцев устремляется внутрь; сарацины, собравшись на мгновение от отчаяния, спасаются как могут, одни – в мечетях, другие – бросаясь с высоты стен. Иерусалим освобождён.

Побоище было ужасным и длилось восемь дней. Один лишь Готфрид воздержался от него после победы, чтобы пойти безоружным и босым в церковь Воскресения. Его пример приостановил в тот день прочие расправы; все поклонились Гробу Господню и воспели слова Исайи: «Вы, любящие Иерусалим, радуйтесь с ним». Но месть возобновилась на следующий день; иудеи, палачи Иисуса Христа, мусульмане, повинные в христианской крови, пролитой потоками при их завоеваниях, покрыли своими трупами улицы, мечети. Несколько турецких пленников, предпочших рабство смерти, были обременены очисткой от них города и погребением.

Завоевание было совершено: кто будет его хранителем? Иерусалим вполне заслуживал иметь христианского правителя, выше князей Эдессы и Антиохии. Граф Фландрский, предлагая выборы, объявил, что говорит не для себя; довольный славным именем сына святого Георгия, он не желал иного и ждал дня, когда увидит Европу. Танкред не знал более прекрасного титула, чем титул рыцаря. Условились избрать короля из среды вождей и посоветоваться об их достоинствах с товарищами каждого. Товарищи Раймунда Сен-Жильского, которые, возможно, боялись остаться с ним, говорили о своём господине довольно дурно. Товарищи Готфрида не могли скрыть его добродетелей; они знали за ним лишь один недостаток – любопытно разглядывать образы и картины в церквях даже после богослужения и так долго, что его трапеза остывала. Готфрид был поэтому провозглашён; но он отказался от знаков королевского достоинства, помазания и короны, потому что не хотел носить золотой венец там, где Царь царей, Иисус Христос, Сын Божий, нёс терновый венец в день Своих страстей. Новый патриарх потребовал добычу из мечетей и получил её. Религиозные церемонии возобновились во всём христианском великолепии, и впервые со времён Омара священная медь зазвучала с высоты башен и призывала христиан к молитве. Эдесса, Антиохия, Сирия, Киликия, Каппадокия отозвались; новый народ пришёл поселиться в Иерусалиме, и паломники появились вновь.

Однако всё было ещё не закончено: Танкред, Евстахий, граф Фландрский захватывали территорию Наблуса, когда показалась мусульманская армия. Ненависть к христианскому имени собрала заклятых врагов, Багдад и Египет, и турок и Дамаск; они шли несметные, чтобы отомстить за Иерусалим, как Кылыч-Арслан хотел отомстить за Никею. Но колокола призвали христиан; слово и священный хлеб, розданные солдатам креста, наполнили их духом Божьим. В городе оставили женщин, детей, больных под охраной Петра Пустынника, поручив им заботу о молитве, а христианская армия, собравшись в Рамле, заняла позицию между Аскалоном и Яффой. Две армии с удивлением смотрели друг на друга; но крестоносцы шли в бой, как на радостный пир; эмир Рамлы, союзник христиан, крикнул Готфриду, что Бог крестоносцев будет и его Богом. Пока Готфрид следил за Аскалоном, чтобы предотвратить вылазку, а Раймунд – за египетским флотом, самые молодые наносили удары. Роберт Нормандский, вырвав большое знамя неверных, начал их поражение. Побеждённые бежали к своему флоту и встретили Раймунда, который их избивал или заставлял топиться. Другие, взобравшись на густые деревья, были поражены стрелами и падали; другие, увидев Готфрида, снова собрались, но лишь чтобы всем вместе погибнуть; некоторые спаслись в Аскалоне; две тысячи раздавили друг друга у ворот в суматохе. Визирь аль-Афдаль бежал, проклиная победоносный Иерусалим и Магомета, который не помог ему. Его флот унёс его далеко, а христиане, изнывающие от жажды, посреди раскалённого песка, получили возможность опустошить сосуды, полные воды, которые содержались во вражеском лагере.

Так закончился Первый крестовый поход. Крестоносцы разошлись после исполнения своего обета; они отправились обратно в Европу, оставив в Иерусалиме лишь Готфрида и Танкреда и триста рыцарей. Прощание было печальным: «Не забывайте никогда своих братьев, которых вы оставляете в изгнании; возвращайтесь в Европу, но побуждайте других христиан прийти к нам; скажите им, что надо посетить святые места и сражаться с неверными народами».

Готфрид сражался с ними до конца своей жизни. Танкред, отправленный в Галилею, взял Тивериаду и другие города близ Генисаретского озера и получил их во владение. Король наложил дань на эмиров Кесарии, Птолемаиды (Акры) и Аскалона и подчинил арабов, обитавших на правом берегу Иордана. В то же время некоторые эмиры, спустившиеся с гор Самарии, пришли навестить Готфрида; они нашли его без охраны, без пышности, сидящим на мешке с соломой; они удивлялись этому: «Разве земля, – сказал им Готфрид, – не годится, чтобы служить нам сиденьем, когда мы собираемся так надолго уйти в её лоно?» Они восхищались его великой мудростью; затем он доказал им свою силу, отрубив одним ударом сабли голову верблюду. Эмиры предложили ему подарки и разошлись рассказывать о чудесах короля Иерусалима.

Иерусалимское королевство, основанное завоеванием, Готфрид захотел обеспечить существование регулярностью управления. По примеру Боэмунда и Балдуина он признал себя вассалом Святого Престола и поставил под высшее покровительство Церкви лен, за который приносил ей оммаж. Он составил Иерусалимские ассизы, драгоценный памятник средневекового законодательства, где феодальные обычаи были впервые записаны. Ассизы объявляют, что король держит свой королевский фьеф не от какого-либо барона, размещают вокруг его особы великих офицеров и иерархически классифицируют феодалов. Великие офицеры короля: сенешаль – управляющий королевским доменом, хранитель казны, ответственный за сбор доходов, и после каждой битвы – за требование и обеспечение уважения доли добычи, причитающейся королю; коннетабль – военачальник армии, командующий баронами и рыцарями во время войны, председательствующий на поединках; маршал был его заместителем; наконец, камергер – слуга особы короля, который подносил ему чашу и получал свою долю от подарков, предлагаемых королю вассалами. Вассалы короля – те, чьи земли держатся непосредственно от короны и кто приносит оммаж королю; они, в свою очередь, имеют вассалов, от которых получают оммаж. Титулы князя, графа, маркиза, перенесённые в Палестину, применяются к землям и городам, завоёванным и владеемым победителями. Королевский суд председательствует король, или четыре первых барона, или коннетабль; все непосредственные вассалы короля входят в его состав; все важные феодальные дела подсудны этому суду. Каждый барон также имеет в своих владениях свой суд под своим председательством, состоящий из его вассалов, которые являются пэрами между собой. Военная служба – первая феодальная обязанность, и ассизы устанавливают количество людей, которое каждая барония должна выставить в королевскую армию во время войны.

Жители городов, по-видимому, не были включены в феодальную администрацию: суд, называемый низким судом или судом буржуа, под председательством виконта Иерусалима и состоящий из главных жителей каждого города, регулировал интересы и права бюргерства; ассизы также устанавливают количество рыцарей, которое должны выставлять города во время войны. Третий суд, предназначенный для восточных христиан, состоял из судей, рождённых в Сирии, говорящих на местном языке и выносящих приговоры согласно законам страны. Иерусалимская церковь, непосредственно подчинённая Римской церкви, была более независима от государства, чем церкви Запада; она поставляла ополчение только в чрезвычайных случаях.

Кодекс ассиз был помещён в ящик в церкви Гроба Господня после того, как с него были сняты копии; каждый рыцарь и каждый судья должны были знать его наизусть; оригинал консультировались только в случае сомнения в тексте. Этот экземпляр погиб в 1187 году при взятии Иерусалима Саладином, но память графа Яффы восполнила потерю, и кодекс был восстановлен таким, каким он остался.

Последним деянием Готфрида была помощь Танкреду; мусульманский князь Дамаска, нападавший на Галилею, был побеждён вместе с арабами пустыни, его союзниками. Когда Готфрид возвращался, несколько эмиров предстали на его пути, принося подарки и предлагая свой союз или дань; но пока он замышлял завоевание городов Палестины, ещё занятых мусульманами, он заболел в Яффе и был доставлен в Иерусалим, чтобы умереть там (1100). Пять дней плача почтили его смерть. Его гробница была помещена в пределах Голгофы, и на ней была помещена такая эпитафия: «Здесь покоится знаменитый герцог Готфрид Бульонский, который приобрёл всю эту землю для христианского культа; да правит его душа с Иисусом Христом».

II

Несмотря на отъезд большинства, защитники, казалось, не оскудели в отвоёванном Иерусалиме: Балдуин в Эдессе, Боэмунд в Антиохии, Танкред в Галилее, и ужас перед христианским именем, и память о тех победах, где двадцать тысяч крестоносцев рассеяли сотни тысяч неверных. Но Кесария, Тир, Аскалон не были взяты; Алеппо, Дамаск ещё имели своих султанов; Баркиярук не умер; Фатимиды не устали, и император Константинополя требовал возвращения завоёванного.

Таковы были враги христиан, греки и мусульмане; в течение двух столетий история этих народов не может быть отделена от истории крестовых походов и Иерусалимского королевства.

Балдуин, избранный баронами, уступил Эдессу своему кузену Балдуину дю Бур и пришёл царствовать вместо Готфрида. Почти одновременно два врага крестовых походов возобновили свои атаки. Боэмунд, захваченный врасплох турками, был уведён в плен и послал королю Иерусалима прядь своих волос в знак скорби. Новые крестоносцы, прибывавшие через Константинополь, испытали греческую вероломство. Три армии последовательно напугали Алексея Комнина своим проходом. Первая, прибывшая из Ломбардии, казалось, угрожала императору; против неё выпустили леопардов и львов; и чтобы защититься, они убили греческого принца и льва, бывшего украшением дворца. Император, назначив им начальником Раймунда Сен-Жильского, находившегося тогда в Константинополе, переправил их в Азию, где они вскоре были раздавлены, как солома, Кылыч-Арсланом; но он едва получил эту новость, как вторая армия пересекала Константинополь под предводительством графов Неверского и Буржского. Разгром этих последних близ Анкиры не обескуражил графа Пуатье, герцога Баварского и маркграфа Австрийского; но греческая измена устраивала им засады вплоть до моря и сговаривалась с турками. Большая часть осталась в плену; некоторые добрались до Балдуина (1101).

Противником греков был Боэмунд. Князь Антиохийский, к счастью освобождённый, получил письмо от Алексея, в котором тот требовал сдать свой город и всё, что он завоевал той же вероломной хитростью. Норманд не был смущён, чтобы ответить, что измены императора освободили христиан от их обещаний и они ничего не должны вероломному союзнику за то, что завоевали без него. Алексей приказал построить флот и, узнав, что пизанцы везут корабли христианам Азии, чтобы напугать этих моряков, приказал поместить на носу своих судов головы львов и других свирепых зверей из железа или меди, сияющие золотом или другими красками, которые через потайные каналы изрыгали огонь на врага. Пизанцы, изгнанные с Кипра, поспешили прибыть в Антиохию. Боэмунд, застигнутый врасплох, попросил мира и вскоре, возобновив войну, не смог её выдержать, но он не был создан, чтобы отступать перед греками; он взялся занять их в другом месте, распустил слух о своей смерти, оставил Антиохию Танкреду и, ускользнув в гробу, прибыл на Корфу. Оттуда он велел сказать грекам, что он ещё жив и скоро покажет им всё, на что способны его рука, его копьё, его дерзость, что он Боэмунд, грозный сын Роберта. Он предстал перед папой, получил знамя святого Петра и разрешение набрать новую армию; перебрался во Францию, женился на дочери короля, получил другую для своего племянника Танкреда и, называя Алексея язычником, увлёк рыцарей Пуату, Лимузена, Оверни и даже испанцев (1106). Его приготовления вернули императора из Азии. Алексей укрепил Диррахий и послал флот в Адриатику; все эти усилия были тщетны. Сестра Боэмунда защитила Бриндизи от греческого флота. Сам Боэмунд, захватив несколько скифов из императорской армии, дал знать всей Европе, кто таков этот император, этот нечестивец, этот богохульник, этот покровитель варваров, этот заклятый враг христианского имени. Он возил их, говорит Анна Комнина, по городам, показывая их отвратительные лица, их ужасные одежды, повторяя, что они скифы, и со всех сторон к нему стекались люди. Наконец, он пересёк море, опустошил берега Иллирии и осадил Диррахий. Неутомимый архитектор, он строил военные машины, башни, чтобы приблизиться к стенам, тараны, чтобы бить, и другие изобретения для защиты работающих в подкопах. Голод, плохая пища, болезнь, названная целиакией, которая была её следствием, – ничто не обескураживало эту душу, непобедимую перед злом. Подобно раненой змее или свирепому зверю, он катался по земле и метался во все стороны, беспокойный и неистовый в своём смятении. Осада длилась долго; Алексей иногда сжигал его машины, и можно было подумать, что видишь пожар необъятного леса, где ветер раздувает пламя. Боэмунд упорствовал; император поступил как Фабий; не то чтобы он боялся Боэмунда или страшился сразиться с ним в битве. У него было горячее сердце, руки, нетерпеливые поразить его гордого противника; но мудрость обуздала храбрость и заставила предпочесть ловкость и размышление опасности и железу. Это промедление было полезно. Он попытался привлечь друзей Боэмунда и предупредил его, что его друзья и собственный брат собираются его предать. Он смутил его этой хитростью, атаковал его в мелких стычках, избегая сам появляться в них, и наконец у Боэмунда не осталось продовольствия. Гордый норманд, боровшийся с чумой, попросил мира и получил его унизительным (1108). Он вернулся в Италию, чтобы подготовить новую войну. Но он умер в 1111 году в Канузе в момент отплытия. Алексей провёл остаток своего правления в борьбе с куманами, переходившими Дунай, или турками Икония, которые заняли Кизик, или манихеями, упорство которых противопоставляло всем увещеваниям твёрдость алмаза.

Диверсия князя Антиохийского отвлекла греков от Сирии. Мусульманам Балдуин противопоставил другие ресурсы. С первого года своего правления он заключил союз с генуэзцами, которые под предлогом паломничества пришли разведать материальные выгоды священной войны. Он обещал им треть добычи и в каждом завоёванном городе улицу, которая будет называться улицей генуэзцев. Эти наёмники нового типа способствовали расширению Иерусалимского королевства. С их помощью Балдуин взял Арсуф и Кесарию (1101); и ужас от этого успеха решил другую победу над египетскими войсками Аскалона. Пизанцы и генуэзцы вновь помогли завоеванию Сен-Жан-д'Акра (Птолемаиды); Библ, Сарепта, Бейрут стали, в свою очередь, христианскими баронствами. Раймунд Сен-Жильский начал осаду Триполи; он умер, не увидев её конца, но его сын Бертран продолжил её, взял город и приобрёл княжество (1110). Это завоевание имело большое значение из-за пшеницы, виноградников, тутовых деревьев, росших на окрестных холмах; четыре тысячи рабочих работали в Триполи над тканями из шерсти, шёлка и льна. Отъезд генуэзцев и пизанцев был возмещён прибытием Сигурда, сына короля Норвегии Магнуса III, чьи десять тысяч человек обеспечили взятие Сидона. Балдуин в последний год своего правления дошёл до Египта и разграбил Фарамию в трёх днях пути от Каира.

Алексей Комнин умер в тот же год, что и Балдуин (1118); его сын Иоанн сменил его, несмотря на Анну Комнину; эта принцесса хотела сделать своего мужа императором и не боялась говорить, что если бы она была мужчиной, её брат не царствовал бы; заговорщики были первыми врагами, которых Иоанн Комнин должен был наказать. Затем он проявил большую активность против внешних врагов; он сражался и побеждал скифов в Европе; под этим общим именем историки часто смешивают печенегов, куманов и даже венгров. Он отнял у Сайсана, султана Икония, Лаодикею Фригийскую и в долгих войнах брал, терял, вновь брал города Малой Азии, не добившись никакого прочного результата. Иерусалимское королевство, таким образом избавленное от нападений греков, продолжало расширяться. Преемником Балдуина I стал Балдуин дю Бур, князь Эдесский, который уступил это княжество Жослену де Куртенэ как фьеф королевства. Едва став королём, Балдуин II был взят в плен неверными, но его пленение не помешало завоеванию Тира. Венецианцы, завидуя богатствам, которые отвоёванная Палестина давала другим морским народам, наконец направились в эту сторону; они встретили генуэзский флот и, охваченные великим гневом при виде того, что он привозил, атаковали его, разграбили, а затем, желая заставить забыть эту нечестивую войну христиан против христиан, напали на египетский флот и потопили его. Регент, правивший за Балдуина, умолял дожа о помощи; глава купцов сперва выставил свои условия; он потребовал для венецианцев треть города, который поможет взять, и во всех городах Палестины церковь, улицу, печь и особый суд. Сделка заключена, венецианский флот атаковал порт Тира, в то время как крестоносцы атаковали со стороны суши; связь с внешним миром прервана, стены разрушены, и голод отнял у халифа Фатимида всякую надежду удержать город; знамёна короля Иерусалима и венецианцев были водружены на стенах, и освобождённый Балдуин одержал победу близ Дамаска, на месте обращения святого Павла. Венецианцы, став одной победой могущественнее в Палестине, чем пизанцы и генуэзцы, отомстили по возвращении греческому императору, объявившему себя их врагом; острова Родос, Хиос, Самос, Митилена, Андрос были разграблены; Пелопоннес, подвергшийся вторжению, увидел падение стен Модона, и вся молодёжь города была уведена в плен. Никогда венецианский флот не привозил столько добычи.

Христианские государства Азии, казалось, были упрочены. Графство Эдесское простиралось по обоим берегам Евфрата и по склонам Таврских гор; оно включало несколько важных городов. Княжество Антиохийское тянулось вдоль моря от залива Исса до Лаодикеи, от Тарса до ворот Алеппо, от Тавра до Эмесы и развалин Пальмиры. Графство Триполи было защищено с одной стороны Ливаном, а с другой – Финикийским морем; Иерусалимское королевство, ограниченное с этой стороны рекой Адонис, простиралось до Аскалона и пустынь Аравии. Наконец, Малая Армения стала христианским царством под защитой своих гор; и в Грузии собирался храбрый народ, который к середине XII века сдерживал народы Персии и варваров Татарии.

Ещё к царствованию Балдуина II относится начало двух военных орденов, которые до конца крестовых походов составляли наиболее полезное ополчение Иерусалимского королевства; мы говорим о госпитальерах и тамплиерах. Госпиталь Святого Иоанна, основанный купцами Амальфи, был возобновлён во время Первого крестового похода Жераром де Мартигом и несколькими другими рыцарями, которые отреклись от родины и мира, чтобы посвятить себя религиозной жизни и уходу за ранеными и больными: они основали церковь под покровительством Святого Иоанна и просторные здания, где принимали паломников и бедных. Некоторые свидетели их рвения предоставили им земли в различных странах Европы; граф Сицилии Роджер уступил им территорию Мессины; вскоре пожертвования стали обильными и обещали делу всё необходимое для его содержания. Булла Каликста II подтвердила это общество братьев и главенство Жерара над другими. Раймунд дю Пюи, сменивший Жерара, изменил устав и к обязанностям милосердия добавил военную службу, обязанность сражаться с неверными: тогда начали различать три вида братьев; сервиенты, посвящённые материальным заботам, клирики, которые отправляли таинства, и военные рыцари. Их одеяние было чёрным и украшено на груди белым крестом с восемью концами. Таково было происхождение госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского, которые под этим именем и последовательно под именами рыцарей Родоса и рыцарей Мальты показали себя самыми неустрашимыми противниками турок. Вскоре после Первого крестового похода девять рыцарей основали военное братство, предназначенное для борьбы с неверными и защиты паломников на опасных дорогах; их первым известным главой был Гуго де Пейен: они давали три обета целомудрия, послушания и бедности. Балдуин II, предоставив им крыло своего дворца, которое, согласно преданию, было частью древнего храма, они стали называться сначала безразлично рыцарями Храма, тамплиерами, солдатами Христа, ополчением Храма Соломона, ополчением Соломона, но название тамплиеров в конце концов возобладало. Их устав был составлен святым Бернардом; их одеяние было белым, а крест красным. Полезность этого ордена принесла ему, как и госпитальерам, пожертвования и привилегии по всей Европе, и в течение более века он оставался достойным своего происхождения и доверия христианского мира. В битвах тамплиеры шли справа от креста, госпитальеры слева: они всегда должны были быть первыми в атаке и последними в отступлении. Если кто-либо из них проявлял меньше мужества, чем должен был, он подвергался суровой дисциплине. Позорно лишённый одеяния и креста, отделённый от общения со своими братьями, он ел в течение года, сидя на земле, без скатерти; ему даже запрещалось защищаться от укусов собак. Он восстанавливался лишь по прошествии года, после исполнения своего покаяния.

Иерусалимское королевство достигло высшей точки своего расцвета; отныне оно будет сражаться лишь для самозащиты; это воинственное существование длилось сто восемьдесят лет. Частые революции ниспровергали державы Верхней Азии и, давая каждому честолюбцу право достичь первого ранга дерзостью, поддерживали у мусульман пыл завоеваний, расплачиваться за который пришлось христианам. Баркиярук, султан Персии и абсолютный владыка халифов Багдада, умер в 1105 году, в то время когда звёзды ислама померкли перед победоносным знаменем франков. Тогда султанат Персии распался: возвысились атабеки. Это имя, означающее «отец принца», обозначало наместников султанов. Четыре династии атабеков утвердились в Ираке, Мидии, Персии и в Ларистане, на берегах Персидского залива. Нур ад-Дин Зенги, атабек Ирака и султан Мосула, вскоре стал грозным для халифа Багдада аль-Мустаршида, затем, побеждённый и вынужденный заключить мир, обратился к морю и взял Алеппо в 1128 году. Ассасины занимали несколько замков в Сирии; особый султан Дамаска пережил все нападения; император Иоанн Комнин возобновил притязания своего отца на княжество Антиохию.

Фульк Анжуйский, зять Балдуина II, сменил его (1131). При его правлении княжество Антиохия едва не стало добычей греков. Иоанн Комнин наконец проложил себе путь через султанат Икония своими победами над султаном Масудом и предстал перед Антиохией, которой тогда управлял Раймунд де Пуатье. Сопротивление затянуло осаду; с одной стороны, греческие солдаты превращали войну в мародёрство и воровали фрукты в садах близ города, с другой – жители торопили своего князя договориться с императором. Условились о соглашении, которое оставит Раймунду управление городом, а суверенитет переведёт на императора; затем два соперника, примирившись, вместе двинулись против неверных Месопотамии. По возвращении мятеж заставил Иоанна Комнина покинуть Антиохию, и отравленная стрела убила его при переходе через Тавр (1143). Избавленные от греков, христиане узнали, что Дамаску угрожает Зенги, и не колеблясь пошли на помощь против атабека менее грозному мусульманскому князю, и они спасли Дамаск; но Зенги вскоре отомстил. Фульк Анжуйский умер в 1144 году и был заменён своим сыном Балдуином III, ребёнком четырнадцати лет. Зенги создал грозную державу от Мосула до границ Дамаска. Он жаждал Эдессы, которой тогда управлял малодушный Жослен II; он неожиданно появился перед городом, окружил его своей армией, как кольцом, и бил своими машинами. Ни один христианский князь не взялся за оружие, до того они были ошеломлены; башни города рухнули, враг вошёл, и побоище длилось до третьего часа дня; кровь лилась потоками для торжества закона Магомета. Головы христиан, доставленные в Багдад и даже в Хорасан, вызвали общую радость варваров. Тщетно Зенги умер после этого успеха и Жослен отбил Эдессу. Нур ад-Дин, сын Зенги, вышел из своей столицы и поклялся не возвращаться туда, пока не истребит христиан. Город не мог сопротивляться. Решили бежать, но беглецы, зажатые между осаждающими и турецкими солдатами цитадели, погибли у ворот или были взяты в плен. Эдесса, до того достойная зависти, пала в этот день несчастья; её башни, её цитадель, её церкви были разрушены; христиане были изгнаны из неё. В то же время молния ударила в церкви Гроба Господня и Сиона, и христианские князья, обратившись к Западу, громко взывали о помощи.

Мануил Комнин правил в Константинополе с 1143 года. Вынужденный защищаться от нападений Роджера, первого короля Сицилии (см. гл. XX), и от турок Малой Азии, он возмещал успехи норманнов унижением Масуда; он уже шёл осаждать сам Иконий, когда султан попросил мира, возвращая то, что взял у людей. Продвинувшись до Киликии, он отбил крепости, отнятые у греков, разбил Раймунда, изгнал его и приблизился к Антиохии. Разбитый в свою очередь, он по крайней мере вновь завоевал всё побережье Киликии, увёл много пленных и сжёг флот неверных. Так греческий император, победитель турок, непрестанно угрожал Иерусалимскому королевству.

Святой Бернард проповедовал Второй крестовый поход (1146). Воспитанный в монастыре Сито, основатель аббатства Клерво в долине Абсенте, он имел своими учениками аббата Сен-Дени, Сюжера, и того, кто занимал тогда кафедру святого Петра, Евгения III. Своим красноречием он некогда добился признания папы Иннокентия II; и письмом вывел из Шампани армию Людовика Молодого. Этот король сжёг церковь в Витри и сжёг тринадцатьсот укрывшихся там; и тотчас, поражённый раскаянием, он дал обет идти отомстить за Эдессу и христиан Азии. Сюжер противился; но булла папы, провозглашавшая крестовый поход и поручавшая святому Бернарду проповедовать его, взяла верх над всеми расчётами политика. Собрание в Везеле в Бургундии было увлечено речью монаха. Крик «Так хочет Бог!» повторился, как в Клермоне; Людовик взял крест, и его жена, Элеонора Аквитанская, и граф Тулузский, и графы Фландрский, Шампанский, Суассонский, Понтьё; и сеньоры де Куси, де Лузиньян, де Дрё. Аббат Клервоского разрывал свои одежды, чтобы хватило всем, кто просил крест. Из Везеля он показался в окрестных странах и поднял толпу; потребовался приказ папы, чтобы помешать крестоносцам поставить его во главе себя.

Он перебрался в Германию. Монах по имени Рудольф проповедовал там резню евреев. Бернард заставил его замолчать, приказав ему молиться об обращении евреев и объявлять войну лишь гордецам; он успокоил ропот народов, которые с радостью слушали Рудольфа, и поспешил в Шпейер, где император Конрад III держал сейм. Конрад колебался принять крест; однажды, когда Бернард служил мессу, император и князья присутствовали, он вдруг прервался и заговорил о священной войне. Он изобразил Страшный суд при звуке роковой трубы и Иисуса Христа, обращающегося к Конраду, наделённому благами, чтобы упрекнуть его в неблагодарности. Император не выдержал и со слезами на глазах поклялся идти туда, куда зовёт его воля Иисуса Христа. Он взял из рук Бернарда крест и знамя, благословлённое самим небом. На другом сейме, собранном в Баварии и воодушевлённом письмами проповедника, герцог Богемский, маркграф Штирийский, граф Каринтийский, герцог Туринский, маркиз Монферратский поклялись в войне против неверных. Германия, взволнованная от Рейна до Дуная, послала многочисленных воинов; воры, разбойники, которые совершали покаяние и обещали свою кровь Иисусу Христу. Тогда Бернард вернулся во Францию; наполнил все сердца энтузиазмом и надеждой рассказом о том, что он сделал с немцами, и написал папе: «Я повиновался вам, и ваш авторитет благословил моё послушание. Города и замки начинают превращаться в пустыни; везде видишь вдов, чьи мужья живы».

Посланцы Роджера Сицилийского предложили морской путь и предложили корабли. Роджер хотел направить проходящих крестоносцев против сарацин Африки, угрожавших Сицилии. Предпочли сухопутный путь. Конрад выступил первым (1147); он был шурином императора Мануила; он надеялся на его союз; неосторожный, которого не предупредили опасности Первого крестового похода, и чья рыцарская честность не подозревала вероломства даже в греке. Император ничего так не боялся, как крестового похода. Движение кельтов, германцев, галлов, всех, кто обитал вокруг древнего Рима, не могло не тревожить его. Их предлог, говорили в Константинополе, – пройти в Азию, чтобы сражаться с турками, и спуститься в Палестину, чтобы посетить храм Господень, но истинная цель их выступления – опустошать на своём пути земли греков и ниспровергать всё, что встретят; их армия была неисчислима; Ксеркс при переходе через Геллеспонт не мог похвалиться столь грозной армией. Среди них были женщины, перевозимые на лошадях, как мужчины, вооружённые копьями и гордые своим обличьем, более отважные, чем амазонки; одна из них, словно другая Пентесилея, имела одежду, обшитую золотом, и её прозвали «женщина с золотыми ногами». Мануил принял их послов, требовавших прохода, обещал всё предоставить и послал приказ в свои провинции выставлять продовольствие на их пути. Но он боялся, что волк придёт в овечьей шкуре и лев скроется под лисьей шкурой. Он собирал свои силы и совещался об опасности со своими. Повторяли, сколько в этой иностранной армии всадников, сколько тяжеловооружённых воинов, сколько пехотинцев; что они все из меди, жаждущие убийства, что их глаза сверкают, что они находят больше радости в крови, чем другие – в купании в воде. Добавляли, что тиран Сицилии, как морское чудовище, опустошает берега моря. Возникшие ссоры между греками и немцами увеличивали опасения, несмотря на суровость Конрада, который жестоко обходился с теми, кто приносил продовольствие в лагерь, не оплачивая его. В самом Константинополе возникло нечто вроде соперничества между Конрадом и Мануилом, обоими императорами и обоими преемниками Цезаря и Константина. Византиец потребовал немедленно переправить германскую армию через Босфор; после дерзкого ответа, что от них зависит остаться или уйти, армия наконец взошла на корабли империи, все собранные и которых едва хватило. Затем император не упустил ничего, чтобы сделать им путь трудным. Греческие города запирали свои ворота и не предлагали продовольствия: с высоты стен спускали корзины, в которые крестоносцы сначала клали свои деньги; иногда им возвращали в обмен хлеб или другое. Другие поставляли муку, смешанную с известью, чтобы отравить их. «Не знаю, – говорит историк Никита, – делалось ли это с согласия императора; но что достоверно, так это то, что по приказу императора изготовляли плохую монету из плохого серебра и давали её тем из итальянской армии, у кого было что продавать. Одним словом сказать, нет такого зла, которого император не испробовал бы против них или не заставил испробовать. Хотели, чтобы вечная память отвадила их потомков от земель империи». Запад помнил это сверх надежд греков; в роковой день, отмеченный для его гибели, Константинополь умолял потомков этих латинян – Запад больше не ответил.

Мануил сговорился с турками. Конрад шёл без препятствий до Дорилея; тогда показались турки. Немцы, без порядка, бросаются в великом смятении; но турки поворачивают спину, притворяются бегущими и увлекают за собой часть крестоносцев; затем они собираются и поражают людей и лошадей. Конрад, отважный солдат, потерял всех лошадей, которые дал ему Мануил, и чуть не был взят в плен.

Король Франции – которого византийцы называют королём Германии – пересёк Дунай; греки расхваливали его умеренность. «Тот, – говорили они, – не возгордился сердцем, как Конрад; было достоверно, что он не хочет причинять никакого зла грекам; он принимал с благосклонностью императорских послов». Мануил искал его дружбы, и на встрече во дворце он спустился со своего высокого сиденья и сел рядом с королём Франции на сиденье, которое римляне называют sella. Но это была лишь хитрость: немцы гибли в Азии из-за интриг Мануила. Французы вскоре узнали, что все их замыслы выданы туркам; они роптали, и в то время как император, по примеру Алексея, пытался получить клятву от крестоносцев, епископ Лангрский посоветовал им предупредить свою гибель, взяв Константинополь. Рыцари отказались; бароны принесли присягу и переправились в Азию.

Они встретили близ Никеи разбитую армию немцев. Греческая вероломство было несомненно; но сперва французы рассмеялись: «Погоняй, погоняй, немец!» – кричали они. Это был, говорит Киннам, крик насмешки, в ходу у французов, чья быстрая конница потешалась над тяжеловесностью немецкой пехоты. Конрад и Людовик обнялись со слезами; но Конрад, утомлённый, сведённый к нескольким солдатам и отозванный в Константинополь Мануилом, который советовал ему отдых, отделился от короля Франции, поклявшись, что присоединится к нему в Палестине. Пока немец предавался в имперском городе всяческим развлечениям, Людовик Молодой пересекал древнюю Фригию (1148) и, прибыв на берега Меандра, заметил турок. Река пересечена в присутствии варваров, и несмотря на учащённые удары их стрел, турки бежали малым числом; остальные были мертвы, и их кости покрыли берег реки, подобно костям кимвров, истреблённых Марием, которыми марсельцы обнесли свои виноградники. Но нужно было пробивать проход в каждой провинции. В ущельях Памфилии армия, разделённая на два корпуса, была окружена турками; арьергард, где был король, застигнутый врасплох в своём беспорядке, сражался плохо; тридцать соратников короля погибли рядом с ним и, падая, открыли его. Армия бежала, думая, что он сам мёртв; он оставался, прислонясь к скале, один отваживаясь на атаку неверных: он был спасён лишь потому, что его приняли за солдата, и наконец присоединился к своему авангарду. Вступив в Памфилию, они страдали от холода, голода, сырости, их одежды падали лохмотьями. Атталия, греческий город, окружённый турецкими крепостями, согласилась принять их лишь тогда, когда они заявили страшными ропотом; греческий правитель испугался и предложил корабли. Людовик согласился и сел на корабль: но он оставлял на берегу две толпы паломников, поручив их правителю Атталии и заплатив пятьдесят марок серебром за заботу, о которой просил. Греки предали их, оставили сражаться с турками, отказали им в убежище в своих стенах; несчастные были истреблены, ища свой путь в Киликию.

Король Франции наконец прибыл в княжество Антиохию. Чтобы удержать его там и заставить сражаться со своими врагами прежде врагов Иерусалима, Раймунд де Пуатье склонил на свою сторону Элеонору Аквитанскую, свою племянницу, чьи лёгкие нравы чувствовали себя вольготно под прекрасным небом Сирии и при блестящем дворе аквитанца, пересаженного на Восток; она объявила, что хочет остаться в Антиохии, и пригрозила, если ей будут мешать, расторгнуть свой брак по причине родства. Людовик, разгневанный, силой увез её и уступил просьбам короля Иерусалима, не отдыхая при дворе графа Триполи. Когда он входил пешком в Святую землю, Конрад, верный своему слову, прибывал туда морем. Балдуин III созвал большое собрание в Птолемаиде (Акре), и решили осадить Дамаск. Никто ещё не мог взять этот город, всегда независимый под своим султаном. Защищённый с востока и юга высокими стенами, он в других местах был окружён садами, засаженными деревьями, усеянными палисадами, земляными валами и маленькими башнями. Христианская армия проникла в сады; во главе – король Иерусалима и рыцари храма; в центре – Людовик Молодой, а Конрад в арьергарде, со своим остатком армии, составлявшей резерв и следившей за неожиданностями. Первая битва перед городом напугала сарацин, особенно храбростью Конрада, который перешёл в авангард и одним ударом меча рассекал своих противников на две части. Эта победа дала христианам воду; мусульмане ложились на пепел, собирались вокруг Корана и взывали к Магомету. Чтобы выиграть время для бегства, задерживая победителя, они загромождали улицы толстыми балками, стульями и нагромождёнными камнями. Но уже крестоносцы, слишком уверенные, спорили, кому из них должен принадлежать Дамаск. Мусульмане узнали об этом и сделали предложения баронам Сирии, пытаясь внушить им подозрение к новоприбывшим с Запада, угрожая сдать Дамаск Нур ад-Дину. Тогда бароны Сирии предложили изменить атаку и штурмовать со стороны стен. В то же время в Дамаск прибывали двадцать тысяч курдов и туркоманов с Айюбом и его сыном Саладином. Вода снова иссякла у крестоносцев, когда они переменили место; отчаяние удвоилось при слухе об армии, шедшей из Алеппо. Осада Дамаска была снята, и Второй крестовый поход закончился отступлением. Людовик Молодой, захваченный греками при возвращении, был спасён лишь храбростью короля Сицилии Роджера, и ничто больше не сдерживало честолюбие Нур ад-Дина.

III

Атабеки казались более грозными, чем первые султаны Сельджукиды, и Нур ад-Дин – чем Баркиярук. Их преданность букве Корана, их ненависть к враждебным сектам не могла, конечно, вернуть исламу жизнь, но, уничтожая сектантов, возвышая авторитет халифа Багдада, они на мгновение возвращали людей Магомета к единству и противопоставляли христианам единую власть. Нур ад-Дин попытался это, подражая нравам первых халифов, строго соблюдая формы, предписанные пророком, он напал на исмаилитов и уничтожил их; он восстановил в чести Аббасидов, суннитов, тех, кто требовал безраздельного наследования Магомету, и предпринял разорение христианских князей Палестины.

Халиф Багдада, аль-Мустафи II, пятидесятый после Магомета, шестой после победы Алп-Арслана над аль-Каимом, только что сбросил иго султана Сельджукида, который правил за него, и вновь взял управление Ираком в свои руки (1152). Нур ад-Дин наконец взял Дамаск; он обвинил султана этого города в сговоре с христианами и, изгнав его, соединил под одним господином всех мусульман Сирии. Балдуин III, чтобы возместить бедствия Второго крестового похода, осаждал Аскалон, этот передовой пост египетского владычества, которого ещё не могли покорить самые блестящие победы, одержанные перед его стенами. На этот раз он пал за три дня; этот прекрасный город, эта невеста Сирии, вырванная у ислама, была возвращена истинному Богу под покровительством святого Павла. Оскорбление было велико для Фатимидов, ужас был ещё больше. Эти халифы давно уже не правили сами; они предоставляли своё имя власти своих визирей; визирь, чтобы остановить оружие христиан, обязался платить им дань. Это состояние дел длилось несколько лет до правления Амори (1162), брата и преемника Балдуина III и аль-Адида, одиннадцатого Фатимида; тогда визирь Шавер, отказываясь платить дань и будучи вытесненным Диргамом, которого поддерживали христиане, призвал на помощь Нур ад-Дина; атабек дал ему для восстановления войска под командованием Ширкуха и его племянника Салах ад-Дина (Саладина). Шавер вернул власть, но вскоре поняв честолюбивые замыслы своих союзников, стал искать против них союз с тем самым королём Иерусалима, которого недавно отверг, и, получив его, заставил Ширкуха вернуться с пустыми руками к своему господину.

Жадность Ширкуха возбуждалась видом Египта; жажда Нур ад-Дина возбуждалась ещё более рассказами его наместника. Чтобы скрыть её под видимостью религиозного рвения, атабек обратился к халифу Багдада, который властью повелителя верующих мог оправдать войну честолюбия и увлечь истинно верующих на разорение мятежной империи. Тотчас имамы халифа проповедовали повсюду войну и возобновляли обещания рая Магомета. Эта тенденция к мусульманскому единству достаточно предупреждала христиан приложить усилия к поддержанию разделения. Амори объявил себя другом врагов суннита: прибыв первым в Египет, он заключил союз с Шавером и Фатимидом; и многочисленная армия Нур ад-Дина, уменьшенная ураганами пустыни и атакованная христианскими войсками, была бы легко истреблена, если бы Амори сумел довести до конца свою победу. Он всё же победил. Саладин, назначенный охранять Александрию, заставил восхищаться своей храбростью и был посвящён в рыцари самими христианами; но он был вынужден вернуть им город: Египет был освобождён во второй раз, а освободитель Амори унёс большие богатства и благодарность Шавера (1167).

Нур ад-Дин, вновь униженный, возможно, не возобновил бы войну, если бы Амори не дал ему благоприятного случая. Король Иерусалима, несмотря на представления великого магистра храма, несмотря на предвидения рыцарей, боявшихся для христианской доблести одного вида Египта, задумал завоевать для себя страну, которую сохранил своим союзникам. Он был другом императора Мануила, на племяннице которого женился, надеялся на помощь людьми и особенно кораблями; он заранее делил между спутниками своего предприятия добычу и города Египта. Он появился неожиданно (1168) и захватил Бильбейс. Визирь и Фатимид, не в состоянии сопротивляться, умоляли о помощи Нур ад-Дина и, ожидая этой помощи, задерживали успехи неосторожного Амори крупными суммами денег. Едва Ширкух вновь появился, как они присоединились к нему и заставили Амори отступить в своё королевство. Таким образом король Иерусалима предал Египет атабекам; Ширкух на этот раз принял строгие меры, чтобы удержать страну. Провозгласив Нур ад-Дина победоносным князем, он убил Шавера, чьего соперничества опасался, и сделался визирем на его месте. Его смерть передала это достоинство его племяннику Саладину. Этот юноша до того скрывал свой гений под восточными нравами. С первых дней (1170) своего правления он отбил от Египта четвёртую экспедицию Амори, поддержанную на этот раз греческим флотом, и завершил установление владычества Нур ад-Дина. Все исмаилиты, занимавшие должности, были смещены в пользу суннитов; аль-Адид, последний Фатимид, исчез. Уже по приказу Нур ад-Дина в молитвах мечетей не произносили более его имя, но имя халифа Багдада; чёрный цвет Аббасидов торжествовал, как во времена Абуль-Аббаса, и ислам верил в свою силу и в долговечность этого единства, гибель которого была предназначена монголам.

Теперь казалось, что ничто больше не мешает атабеку завоевать христианские государства Палестины; он уже нападал даже на княжества Антиохии и Триполи; и он, без сомнения, заставил бы их испытать судьбу Эдессы, если бы не опасения, которые внушал ему Саладин, правитель Египта; господин и наместник употребляли друг против друга ложь и вероломство; тот – чтобы повелевать, этот – чтобы не повиноваться. Нур ад-Дин отзывал Саладина, чтобы связать его со своими новыми усилиями против неверных; Саладин выходил из Египта, бродил по пустыне, затем возвращался, говоря, что идёт завоевывать Нубию или берега Красного моря. Эта нерешительность дала христианам некоторую передышку; она продолжалась ещё после смерти Нур ад-Дина (1173) и Амори (1175). Малик ас-Салих Исмаил, сын Нур ад-Дина, наследник Эдессы, Дамаска, Алеппо, Мосула и Египта, имел одиннадцать лет; Балдуин IV, сын Амори, – тринадцать. Пока граф Триполи оспаривал у сеньора Керака регентство Иерусалимского королевства, эмиры жадно оспаривали опеку или, скорее, владение городами Малик ас-Салиха. Было умелой политикой поддерживать разделение врагов христианского имени и особенно противостоять честолюбию Саладина, самого грозного из всех. Поэтому поддерживали против него других эмиров; но вскоре согласились получать его деньги, чтобы дать ему мир. Когда увидели, что он в полном владении Египтом, что он разбил своих соперников, занял Дамаск и оставил сыну Нур ад-Дина лишь Алеппо, снова взялись за оружие, и сперва с успехом. Вторая победа при Аскалоне, столь же славная, как победа Готфрида, прославила Балдуина IV; гордый султан, вынужденный бежать перед истинным крестом, спасся лишь быстротой верблюда. Вернувшись в Каир, он велел обезглавить нескольких христианских пленников набожными ислама; но он сам объявлял, что звезда семьи Айюбидов померкла, и никогда воспоминание о своём поражении при Аскалоне не выходило из его памяти (1178).

Христиане слишком возгордились этим успехом. Самый безрассудный из всех христиан, самый храбрый, пожалуй, но и самый неосторожный, был Рено де Шатийон. Он следовал за армией Людовика Молодого в Азию; через брак с вдовой Раймунда де Пуатье он затем стал князем Антиохии. Его войны против греков и мусульман были отмечены разными событиями; он наконец был взят в плен отцом Саладина. Освобождённый после победы при Аскалоне, изгнанный из Антиохии, где правил другой князь, но получив от Балдуина IV сеньорию Керак, он не переставал тревожить мусульман. Саладин заключил договор с королём Иерусалима; Шатийон, отказываясь сложить оружие, продолжал свои набеги и грабил мусульманские караваны и паломников в Мекку. Все увещевания Балдуина, все угрозы Саладина были тщетны. Шатийон не понимал, как можно заключать мир с неверными или соблюдать его, когда он заключён. В 1182 году Саладин присоединил Алеппо к своим владениям после смерти сына Нур ад-Дина и, чтобы наказать Шатийона, начал угрожать Иерусалимскому королевству. Он продвигался медленно, захватывая город, маленькую провинцию, едва замеченный христианами. Шатийон тогда задумал великий проект – неожиданно напасть на Медину и Мекку, разрушить их и положить конец мусульманскому благочестию, центр которого был бы этим уничтожен. Он находился всего в двух лье от Медины, когда египетская армия, превосходящая числом, поспешила на помощь; он был побеждён, и христианские пленники, приведённые в Медину, погибли в торжество Байрама. Саладин, содрогаясь от опасности, которой подвергался ислам, и ещё более раздражённый дерзостью Шатийона, поклялся Кораном, что отомстит за честь мусульманской религии.

Момент был благоприятным. Балдуин IV, вынужденный из-за своих болезней передать управление регенту, выбрал сперва Ги де Лузиньяна, второго мужа своей сестры Сибиллы; затем, недовольный по справедливой причине, он доверил регентство графу Триполи и назначил для королевства своего племянника, Балдуина V, рождённого от первого брака его сестры (1185). Когда он умер, Сибилла предпочла своего мужа своему сыну и хитростью велела короновать Ги де Лузиньяна. Граф Триполи требовал корону для своего воспитанника и угрожал Лузиньяну гражданской войной, когда война с Саладином стала серьёзной (1187).

Первая битва была выдержана в Галилее пятьюстами рыцарями Святого Иоанна и Храма. Неустрашимые, утыканные стрелами, сожжённые жаждой, уступали лишь смерти. Сами мусульмане, восхищаясь ими, упавшими, вытирали их кровь или вырывали лоскутья их одежд; великий магистр Храма и два рыцаря спаслись одни; их вид примирил графа Триполи и короля Лузиньяна. Саладин только что взял штурмом город Тивериаду: пошли ему навстречу. Мусульманская армия, поставленная перед озером, покрывала холмы и господствовала над ущельями, через которые должны были пройти христиане. Решили проложить себе путь сквозь них до Иордана. Но мусульмане ответили на атаку градом камней и стрел, и их конница, быстро спустившись с высот, оспаривала проход. Христиане, скученные вокруг истинного креста, сохраняли свои ряды и казались непобедимыми под этим щитом. Утомлённые боем, лишённые воды, они получили помощь от конца дня; у них была ночь для отдыха, и они возобновили на следующий день. Саладин поставил своих лучников на высотах, раздав им четыреста вьюков стрел, и его предосторожности были приняты, чтобы окружить христиан. Ветер помог исламу: стрелы свистели в воздухе, как полёт воробьёв, и мечи лили воду на равнину, как дождевая вода; наконец, чтобы решить страшную распрю сынов рая и детей огня, Саладин поджёг сухую траву, наполнявшую равнину, чтобы задушить врага. Христиане, окружённые дымом, шли вперёд, ничего не видя, и наносили страшные удары копьями; заметив гору слева от себя, они устремились к ней; трижды враг атаковал их там, трижды был отбит. Рыцари Святого Иоанна и Храма ещё спасли бы христиан, если бы те могли быть спасены. Истинный крест, попав в руки неверных, стал сигналом отчаяния; одни бросали оружие и ожидали смерти; другие бросались на мечи мусульман. Ги де Лузиньян и его брат Жоффруа, Рено де Шатийон, великий магистр тамплиеров были взяты в плен. Раймунд Триполийский один проложил себе путь, чтобы умереть в своей столице. Саладин, гордый этим полем битвы, этими холмами и долинами, красными от крови, этими головами, этими руками, этими ногами, разбросанными в беспорядке, с наслаждением вдыхал эти сладостные ароматы смерти. Ему привели толпу пленников; он хорошо обошёлся с королём и дал ему напиток, охлаждённый снегом. Король передавал чашу Рено де Шатийону: «Стой! – воскликнул победитель, – этот предатель не будет пить в моём присутствии; я не хочу давать ему пощады». Он упрекал его в предательствах и предложил ему принять ислам как условие спасения. «Храни свой закон», – отвечает Шатийон. Султан, ударив его своим клинком, мусульмане бросаются на безоружного храбреца, и его голова катится к ногам Лузиньяна. Затем привели рыцарей Храма и Святого Иоанна. «Я хочу, – сказал Саладин, – очистить землю от этих двух нечистых пород». Эмиры, доктора ислама окружали трон; он позволил каждому из них убить пленного рыцаря. Наконец, ему показали истинный крест: «Кажется, – сказал ему один эмир, – к отчаянию христиан, что эта древесина не меньшее приобретение твоей победы». Её бережно сохранили.