Читать книгу Золото дураков. Рассказы - - Страница 5

Жирные мазки грязи, прорезывающие асфальт, бездонные дыры луж – все дребезжит, стекает под ноги мазутным дождем. В нескольких метрах остов остановки, и уж там ждут пять старух, упрятанных в целлофановые плащи. Старухи с корзинами, из которых торчат ненастоящих цветов цветы. У кого и баночки краски для оградок, яйца – символ жизни, стопки – символ смерти. Какой же был день девять лет назад? Такой же ноябрь ноября. И как же быстро дни превратились в недели, недели в месяцы, а потом месяцы сразу в девять лет?

Светка, сестра, взяла на себя всю организацию похорон. Она была в центре этого фарса вместе с мужем и вертлявыми дочками. Те беспрестанно хихикали и таскали конфеты из пакетиков, стоящих тут же на складном деревянном столике. Прямо в пластиковые стаканы капал холодный дождь. Мать не была похожа ни на себя, ни на свои портреты. Посмертный грим был наложен богато и откровенно, но лицо оставалось желтым. До этого Сергей не видел ее несколько лет. Не видел, не слышал и не собирался. На похороны пришел скорее из ехидства и чтобы убедиться, что земля над ней сомкнется навсегда. А может, за чем-то другим пришел, он уже и сам не помнил. Из чувств, оказавшихся в распоряжении, ко дню похорон он смог выделить только обиду. Как она посмела умереть?! Не извинилась, не объяснилась. Просто вышла из игры, лишив его возможных вариаций. Как только крупные капли небесного осадка оставили первую полосу на ее окаменевшей щеке, все неуклюже наперебой стали прикладываться к кружевной подушке. А после спешно опустили и накидали сверху липкую глину.

Сергей почувствовал, как под рукав скользнула ледяная струйка с окна. Тьфу ты! Потряс рукавом, сложил руки в замок на груди. По окну ползли и прыгали зеркальные капли. Вдоль дороги соленья и картошка под брезентом. Покосившиеся избы, покосившиеся хозяева. Вон одна идет, с самоструганной палкой, в низких калошах, платок небрежно. За ней, петляя, псина. Тертая, хворая, чья-то мать. Тихонова Анастасия Степановна была не такова.

– Сережа, Сереженька, иди скорей, я твой любимый пирожок испекла, с яблочками.

– Бегу, мам, – мамины теплые руки поймали ребячьи щеки, – наш пострел везде поспел! – мама прижалась мягким носом и потерлась, морщась весело.

– Ну пусти, пусти, мам!

Горячий дух сдобы врезался в ноздри, Сергей мотнул головой, и все рассыпалось. Напротив сидели две уютные старухи. Лица их были как слеплены из одного непропеченного поплывшего теста, платки крепко и уверено стянуты на подбородках. Первая из них, облокотившись на поручень сиденья, глядела в окно, мерно покачивая ногой. Свободная рука придерживала тряпичную синюю сумку «в огурцах». Вторая смотрела прямо выцветшими глазами, узловатые руки держала поверх корзины с кладбищенской снедью. Интересно, о чем она думает? Большая часть жизни позади, схоронила, поди уж, не одного родственника. Бороздки морщин разбегаются от глаз – строгие морщины строгой жизни. Так и видится, как она грозит костлявым узловатым пальцем: «У, хулиган!» А какова была жизнь ее раньше? Ногти старухи грязные, заскорузлые. У матери были сильные длинные пальцы с короткими аккуратными ногтями. Сергей прикрыл глаза, чуть закинул голову к спинке сиденья.

В зале колыхался пенный тюль, из-под него скользил луч, другой упал из приоткрытой рамы. Мама играла Шуберта, «Серенаду», кажется. Сережа подкрался со стороны двери. Ее глаза смотрели внутрь, пальцы летали невесомо и уверенно. Она чуть поджала губу. Завиток над ухом колыхался в такт движениям головы. Иногда она вытягивала шею и пританцовывала всем телом. И как-то особенно распахивались ее ресницы навстречу потоку переливающегося света. Сережа тоже вытянул шею и двигал головой из стороны в сторону, раскидывал руки и вскидывал свои пальцы, сплетая звуки в причудливые узоры. Он сопел, приоткрыв рот. Маленький еще, лет шесть, восемь?

Автобус сильно качнуло, Сергей кивнул головой и распахнул глаза. Попутчицы синхронно обратились к нему взглядами. Он отметил про себя, что у той, что у окна, морщины выдавали веселый нрав. Лицо ее с годами сморщилось по-доброму, закрепив характер в изгибах складок.

– Сынок, а ты в сторону кладбища?

– Да, туда.

– Пособи мне с ведром, ладно?

– Конечно.

Все пассажиры уже встали с мест, Сергей также поднялся и рванул ведро, оно оказалось неожиданно тяжеленым.

– Мать, а что там у тебя?

– Говно.

– Что?! Старушка рассмеялась беззвучно.

– Говно, говорю. Навоз. Удобрю могилку, а потом весной посажу ноготки. Очень мой Фрол любил разноцветики эти. Ты хоть мне ведро-то до калитки донеси, а там уж… какой у тебя участок? Сергей замялся, участок он помнил только примерно, не по номеру, а сознаваться не хотелось.

– Я провожу, уж потом к себе пойду.

– Вот и ладненько.

Дождь утих. Вдоль дороги кустились палатки и лотки с цветами. Он вспомнил, как плотную охапку длинных роз «Блэк Баккара» перерубили поперек лопатой, запачканной в рыжей глине. Только такой сорт он и знал, ее любимый сорт. Могильщики озирались, торопились. Особенное нетерпение выдавал старший из них, низкий человек с неаккуратной редкой бородой, который не выпускал папиросу изо рта, отдавая короткие приказания жестами своим подельникам. Он подошел вплотную, дыхнув в лицо Сергея дешевой водкой: «Хозяин, добавить требуется, плохо глина идет.»

– Пришли, сынок. Вот и Фрол мой, гляди какой красивый!

На Сергея смотрел глазурный выцветший кругляшок с суховатым дедом.

– А чуб у него какой! Ого! Небось был баянист на всю деревню! – Старушка улыбнулась, отмахнулась скромно. – Что ты! Не на деревню, конечно уж… но нашей улице без него не было праздника. Спасибо, сынок.

Порывом ветра небо разорвало надвое, и в трещине показалось подобие пронизывающего голубого маминого взгляда, морозного совершенства. Раньше, когда зимы еще были похожи на зимы, ее ресницы покрывались пушистыми снежинками. Раньше. Сергей вышел на широкую главную дорогу. Та часть кладбища, которую он мнил «той самой», все же была чужой. Территория разрослась. Он прикурил, опалив пальцы, и быстрым шагом пошел к зданию администрации. Снаружи все было серым, внутри оказалось уныло-зеленым. Сергей даже задумался: кажется ли все это печальным, потому что тут место мертвых или на самом деле цвета подобраны скорбные? На железной двери прикреплена табличка с вставленной бумажкой, стало быть, там сидит дородная некрасивая женщина с плохими зубами и в рыжем перманенте. Почему именно такая? Кто ж его знает? Потому что зеленые стены, потому что черные таблички, потому что снаружи плешивая собака, потому что все медленно и обреченно. Сергей толкнул дверь.

– Здравствуйте.

– За низким потертым столом сидела блондинка с длинной шеей и глазами-блюдцами.

– Я, наверное, не туда зашел?

– М-м-м, не знаю… я – сторож, а днем подрабатываю как секретарь, – девушка поежилась от сквозняка. – Какой у вас вопрос?

– Я не нашел могилу. Наверное, расширилось кладбище недавно. Тихонова Анастасия Степановна… подскажете?

Девушка недоверчиво сузила глаза:

– Сколько же вы не были?

– Года два.

– Это неправда, кладбище расширилось лет семь назад.

– А вы-то откуда знаете. Небось еще в школе учились в это время?

– Я да, моя тетя здесь работала, а я иногда бывала.

– М-м-м, послушайте, как вас зовут?

– Полина.

– Полина, вы посмотрите номер участка. Ладно?

Полина уставилась в компьютер и надела очки.

– Год рождения и смерти?

– 1939—2000.

Полина взглянула сердито:

– Это ваша мать? Может, хотите заказать уход за могилой? Можно к праздникам, можно постоянно.

Сергей стоял как под прицелом, вдруг его охватил гнев:

– А я разве должен отчитываться о степени родства? Вы не обязаны предоставлять информацию по первому требованию?! В углу каморки он увидел пышный красный гроб, прикрытый крышкой.

– А он здесь зачем?

– А в нем я сплю! Вы что же думаете, для сторожей здесь гостиничный номер есть? – Полина равнодушно пожала плечами и уткнулась в монитор.

«Дьяволица», – подумал Сергей и наскоро перекрестился. Полина посмотрела уже ласково:

– Надеюсь, осинового кола у вас нет с собой? Ваша мама захоронена на участке 46—3925.

Только тут Сергей сухо хохотнул и отметил про себя, что девушка прехорошенькая, хотя летающая в гробу она была бы еще лучше.

– А можно вас угостить обедом?

– Только можно не здесь? А то меня саму уже пугает, что я сроднилась с этим местом.

– А вот, Сережа, и Куинджи. Он никогда не творил на пленэре. Все пейзажи он сочинял, во всех была логика и математика. Посмотри, вот здесь деревья справа уравновешены березками слева, а из-за прудика получается почти квадрат. Он был тоже передвижником, как и Саврасов, Шишкин, Суриков, Левитан и другие. Но манера их письма была совершенно различна. Их объединяло только участие в передвижных выставках и век.

– Очень интересно, Ма, на углу в кафетерии есть какао и пирожки с мясом, пойдем, а? – Сережа сощурился и потянул ее за рукав осторожно. – И мороженку, а?

– Только пирожок! Или смотреть Рублева.

– Только пирожок, – Сережа радостно кивнул.

Путь к могиле оказался неблизким. Проходил он мимо Петечек, ушедших пятилетними, сексапильных молоденьких покойниц, которых уже поели черви, аллеи афганцев и прочих, не обязанных более ходить на работу, в садик или плакать от любви и нелюбви. У одной из тропинок стояла, ссутулившись, девочка-подросток. Одета она была явно не по случаю – в розовую куртку. Волосы ее подбрасывал ветер, но в остальном девочка была абсолютной недвижимой скульптурой. Поравнявшись с ней, Сергей невольно бросил взгляд на могильный камень – мальчик, конечно, мальчик. Участок чистый, уютный. Интересно, ходит ли кто-то из одношкольников все еще к Максу? Его хоронили аккурат перед последним звонком под «Compulsion» Depeche mode. Наверное, с три десятка школьников в большинстве на первых своих сознательных похоронах. Коричневая помада на губах покойника и снег в конце апреля. Это все было странно. В лицах подростков было недоумение и обида. Неожиданно стало понятно, что больше ты не сможешь сказать ему ничего, сделать. Но почему это случилось с ними? Нечестно.

– А Макс вчера карандаши точил… А помнишь, как он тогда про апельсины?… А классное видео мы сняли, последнее… Да, все знают, что резать надо вдоль.

Бред и сон.

А вот и заросшая сухой травой, бесхозная, «когда-то моя будет такая», – смиренно подумал Сергей и поднял воротник. Но у матери все было ухоженно, видно, Светка заходила часто. Памятник выглядел достойно, и скамеечка была кстати. Там-то он и присел, сгорбившись, неловко вывернув плечо, достал сигареты. В хмуром, сморщенном небе летали быстрые тучи и медленные птицы. Через пару линий таджики суетились с тачками и землей. И так спокойно стало, тихо.

Вчера еще он был в привычной парадигме отвращения к семье до самого вечера, пока не увидел эту глупую, на первый взгляд, социалку «позвоните родителям». Быстро и истово запустился маховик остаточного тепла, которое, казалось, истлело насовсем. Приправленное горькой обидой, оно было словно банка ванильного мороженного, которую скребешь ложкой по краям, как подтает, и все думаешь, что это последняя ложка, ну еще одна ложка, самая последняя ложка, да черт с ней, все равно уже обожрался, оставлю хоть чуть, да оставлять больше нечего! А утром с будильником, который в первую очередь хватал его за внутренние резинки сознания, в ухо влетела мысль навестить. Почесывая бедро, поправляя лямку майки, глядя в небритое мятое лицо в зеркале, кидая пакетик Lipton в ведро и проводя на автомате весь утренний моцион, он все думал: «Вай нот?» Да и поехал.

Что ж, оградку красили, березка подросла, черный камень памятника украшали серебряные буквы «Покойся с миром» и высеченный грубовато портрет. Если бы портрет был нанесен снаружи, то время истончило бы черты, и он бы стерся. А вырубленный… это как потрет изнутри. Чтобы его убрать, нужно сточить весь камень, а это сложнее. Но что за банальная запись? Нельзя разве было что-то по латыни? А впрочем, кто он такой? Пришел как чужой, почти как вор, пустой. С таким же успехом он мог сесть на соседской могиле и быть недовольным, как там все устроено. Нет, Светка по-своему молодец, сделала как сумела. Послышалось протяжное:

– Ой и на кого же ты меня поки-и-инул? На кого же ты меня остави-и-ил? Друг ты мой серде-е-ешнай…

Недалеко за крестами была видна небольшая группа людей, среди которых, опираясь на двух строгих здоровяков, голосила грузная женщина, вытирая глаза концом платка. Интересно, ей правда так больно или это ритуальное оплакивание?

Из кухни в зал носились блюда и бокалы, за столом царило оживление, когда он вошел и присел за стол. И мамина подруга Вероника подмигнула какому-то Петру Иванычу, а потом звонко спросила:

– Ну, что, Сережка, мама-то дома? Щеки вспыхнули, все взорвались хохотом, Сережа резко вскочил из-за стола, опрокинув стакан, и кинулся в сторону двери.

– Да куда полетел-то?!

Жгучая ненависть вспорола его изнутри. Как мать могла выставить его на посмешище?! Заглянула, посмеялась, рассказала всем! И Катенька, соседская дочка посмотрела на него так холодно, так пусто! А как же теперь они на выпускной школьный пойдут? Схлопнулась комната, душный коридор пытался схватить его за плечи вязью обоев. Он спотыкнулся о чьи-то сапоги, потом о зонт, о портфель. А мамы нет дома. Мамы нет. Нет дома. А мамы дома. А мамы нет. С тех пор Сережа никак не мог дождаться возможности уехать из дома насовсем. Мать сначала думала, что это все подростковые метания, потом пыталась пробиться неуклюже, потом оставила попытки и сделалась печальной. Она все чаще сидела в своей комнате за альбомами репродукций. Впрочем, со Светкой они иногда даже смеялись… может даже опять над ним?

На тропинке Сергей заметил сестру. Она изменилась, походка стала пингвиньей. И силуэт был совсем не такой, как раньше, об одежде нечего и говорить. Но это была она, без сомнений. Откуда он знал, он не знал. Бежать было поздно и некуда. Светка ускорила шаг. Уже издалека было видно, что лицо ее стало одутловатым, она пополнела и как-то «поплыла».

– Вот и свиделись, братец, – Светка опустилась рядом, тяжело вздохнув.

– Да, вот.

Минуты две они сидели молча плечом к плечу.

– Что ты, как? – она повернулась и взглянула.

– Нормально, а ты?

– И я.

– Как дочки? Светка чуть расслабилась и улыбнулась.

– Да вот замужем обе. Таня учится, Лена работает.

Опомнившись, она вскочила и начала доставать неуклюже из пакета оранжевые пластмасски роз, яйца, стопки, пачку печенья.

– Помянешь?

– Можно. А что Алексей?

– А… бросил он меня, ушел к молодой, – она махнула вяло рукой.

– Да как же к молодой? Ты всегда была такая… Бассейны, парикмахеры, пластика даже.

Светка присела рядом, вздохнула.

– А сейчас видишь я какая? Нет, когда уходил, я была в порядке, ему говорила: «Что ж ты, она ж плоская, короткая стрижка, ногти огрызками, что ты творишь?». А он посмотрел на меня с презрением и говорит: «Ты уже глаза до ушей дотянула, но моложе не стала, а ей двадцать». Вот так, братец, вот так. Я и перестала стараться возраст обмануть. Нормально все. Таня учится на юриста, у Лены скоро еще и ребенок будет. Внук то есть, понимаешь? – взгляд ее потеплел. – Да я в порядке, у меня мужчина есть, не беспокойся. А ты?

– Да что я? Я свободен, словно птица в небесах.

– Ты забыл, что значит страх? Они помолчали еще пару минут, тут Светка повернулась и посмотрела на Сергея пристально:

– Но скажи ты мне хоть сейчас, что у вас с матерью вышло? Сергей выдохнул тяжело:

– А почему не сказать? Чего уж теперь? – он прикурил.

– Помнишь, гости приехали на день рождения матери, на пятьдесят пять вроде?

– Это когда тебя в туалете на унитазе случайно увидели? Сергей сплюнул.

– Да, именно тогда, когда мать открыла дверь, а я от неожиданности сказал: «А мамы нет дома». А когда вернулся за стол, то первое, что услышал: «А теперь мама дома?» Надо мной все смеялись много лет. Зачем она всем рассказала? Договаривая, он заметил, что Светка смотрит испуганно. Она прикрыла рот рукой и тихо, сипло проговорила:

– Сережа, Сереженька, бедный мальчик! Ты перепутал. Дверь открыла Вероника, поэтому ты ей так и ответил, она же на весь стол и рассказала, пока мама возилась с пирогом. Ты не так запомнил. Боже…

Вероника. Рыжий перманент. Цикламеновая помада. Заточенные в треугольники ногти на косяке двери. И будто замедлив пленку прошлого, басом:

– А к т о т у т у н а с з а с е л?

Где-то там, в том времени, мама вынула яблочный пирог из духовки.