Читать книгу Новый год в осаде. Они мечтали о Мальдивах… но получили семью - - Страница 2

Декабрь в этом году пришёл не по календарю, а раньше – где-то в середине ноября, когда первый снег ещё радовал, а не бесил. Теперь, за две недели до Нового года, город окончательно сошёл с ума. Улицы были завалены коробками из-под телевизоров и искусственных елок, тротуары – скользкими от растоптанного снега и пролитого глинтвейна, а воздух – густым запахом жареных каштанов, хвои и выхлопных газов.

Торговый центр «Звёздный», бывший когда-то гордостью спального района, теперь напоминал огромный муравейник, в который кто-то плеснул кипятку. Гирлянды висели так плотно, что казалось, будто потолок вот-вот рухнет под их весом. Искусственные олени на крыше мигали красными носами с частотой полицейской мигалки, и у Максима от этого уже третий день дёргался левый глаз.

Он стоял, сгорбившись над тележкой, в которой уже громоздились пакеты с мандаринами (три сетки, потому что «марокканские дешевле, но турецкие ароматнее»), две бутылки шампанского («полусладкое для тёти Тамары, брют – для нас, если доживём») и коробка конфет «Коркунов», которую Лена схватила просто потому, что «красивая упаковка». Максим держал в руках список – тридцать два пункта, написанных аккуратным Лениным почерком. Каждый пункт был как маленькая мина замедленного действия.

– Послушай, – сказал он тихо, но в голосе уже звенела знакомая сталь. – Два килограмма креветок. Два, Лен. Мы не ресторан. Мы – обычная двушка на окраине с протекающим краном в ванной и ипотекой до 2040 года.

Лена, напротив, сияла. На ней был тот самый красный пуховик, который она купила ещё до свадьбы, и в котором до сих пор выглядела как девчонка. Щёки раскраснелись – то ли от духоты, то ли от предвкушения. Волосы выбились из-под шапки, и она то и дело их поправляла, оставляя на лбу следы от перчаток.

– Максим, это же Новый год! – ответила она, и в голосе её было столько детской веры в чудо, что он на секунду даже забыл про бюджет. – Без креветок нельзя. Это наш символ изобилия. Помнишь, как в детстве у меня на столе всегда были креветки? Мама чистила их часами…

– Помню, – вздохнул Максим. – И помню, что наш символ изобилия сейчас – это сломанный диван, на котором два месяца спала твоя подруга Света, пятно от шампанского на потолке, которое я так и не отмыл, и минус восемнадцать тысяч на карте из-за прошлогоднего салюта, который, напомню, длился ровно две минуты и семь секунд.

Они оба замолчали. Прошлый Новый год навис над ними, как тяжёлое одеяло из шерсти с колючками. Сорок человек на двадцати квадратных метрах. Тётя Тамара, которая оккупировала кухню и объявила её «зоной релакса». Дядя Коля, который всю ночь рассказывал анекдоты про армию. И главное – ощущение полного опустошения первого января, когда все уехали, а они с Леной остались наедине с горой грязной посуды, пустыми бутылками и счётом за коммуналку, который пришёл как по заказу.

Они дошли до отдела с консервами – святая святых любого советского, постсоветского и просто русского новогоднего стола. Полка с зелёным горошком «Нежный» должна была быть крепостью, бастионом праздника. Но вместо этого там сиротливо стояла одна-единственная банка.

– Это она! – Лена ахнула, как будто увидела последнюю пару туфель на распродаже. – «Нежный»! Тот самый!

Максим сделал шаг вперёд – и в ту же секунду с противоположной стороны полки материализовалась Бабушка Евдокия. Лет семьдесят пять, платок в мелкий цветочек, пуховик времён перестройки, сумка-авоська и взгляд, который мог остановить танк.

– В очередь, молодой человек, – сказала она твёрдо и вцепилась в банку мёртвой хваткой.

– Бабушка, простите, пожалуйста, – Максим попытался улыбнуться, но вышла скорее гримаса. – Нам очень нужно. У нас… большое торжество. Гости. Много гостей.

– Большо́е? – Евдокия прищурилась. – А у меня внук приезжает. Из Твери! Поездом! А он без горошка «Нежный» вообще оливье не признаёт. Вы-то небось для своих салатов модных, с авокадо да рукколой.

– Что вы, бабушка! – возмутился Максим. – Классический оливье! Как в «Иронии судьбы»! С колбасой «Докторская»!

– Колбаса сейчас – одна химия, – отрезала Евдокия и потянула банку к себе. – Гости уйдут, а внук останется.

Спор набирал обороты. Лена, видя, что дело идёт к рукопашной, тихо обошла полку сзади, ловко выхватила банку из-под рук дерущихся и метнулась обратно.

– Бежим! – прошептала она, хватая Максима за рукав. – Пока она не вызвала охрану!

Они отдышались только у отдела с телевизорами. Вокруг мигали экраны: кто-то рекламировал роботы-пылесосы, кто-то – туры на Мальдивы. Огромный баннер над головой показывал идеальную пару: она в бикини, он с коктейлем, оба улыбаются так, будто у них никогда не было тёти Тамары и собак на гипоаллергенном лососе.

– Какая ирония, – тихо сказала Лена, глядя на пальмы. – Если бы мы не тратили все деньги на каждый Новый год, мы бы действительно могли туда слетать.

– Да, – горько усмехнулся Максим. – Но тогда мы бы пропустили все прелести: как Виталик с Толиком спят поперёк нашей кровати, как Тузик гадит под ёлку, а Пуся воет под «Голубой огонёк».

В этот момент телефон Лены зазвонил бодрой мелодией из «Карнавальной ночи». На экране высветилось: «Тётя Тамара. Звонок №14 за день».

Лена вдохнула поглубже и ответила.

– Леночка, вы там живы ещё? – голос Тамары был сладким, как сироп, и опасным, как тот же сироп, пролитый на новый линолеум. – Мы тут посоветовались с Костей и решили вас не обременять…

Лена замерла. В груди вспыхнула безумная надежда.

– Ой, тёть Том, ну что вы… Мы всегда рады, но если вам будет удобнее в другом месте…

– …поэтому мы привезём свои раскладушки! – радостно закончила Тамара. – А то ваш диван, помнится, не раскладывается. И Виталик с Толиком едут – им надо отдохнуть от деревни. Вы их в цивилизацию окуните, а? И собачки наши – Тузик, Бобик и Пуся. Девать некуда, а у вас места много! Пуся, правда, на диете – ей нужен корм из лосося, гипоаллергенный. Я вам скину ссылку. Ну всё, целую, будем тридцатого в шесть утра – мне надо успеть в поликлинику очередь занять!

Связь прервалась. Лена медленно опустила телефон.

– Она сказала… «будем в шесть утра»?

– И «гипоаллергенный лосось», – добавил Максим упавшим голосом. – И три собаки. И раскладушки.

Он посмотрел на баннер с Мальдивами. Белый песок. Тишина. Ни тёти Тамары. Ни собак. Ни сорока человек на двадцати метрах.

– Мы не можем себе это позволить, – сказал он тихо, кивая на ценник тура. – Но мы можем позволить себе… соврать, что позволили.

Лена повернулась к нему.

– То есть?

– Мы скажем всем, что выиграли путёвку. В лотерею. Или по акции в банке. Или от работы. Не важно. Главное – что мы улетаем двадцать девятого. А сами… – Максим впервые за день улыбнулся по-настоящему, – а сами останемся дома. Закроем шторы. Отключим домофон. Купим икры, лобстеров, хорошего вина. И проведём десять дней вдвоём. В тишине. В покое. В нашей собственной квартире, которая вдруг станет пятизвёздочным отелем.

Лена посмотрела на него. Потом на банку горошка в тележке. Потом снова на него.

Глаза её загорелись тем самым огнём, который был в них в тот вечер, когда они впервые поцеловались под снегом одиннадцать лет назад.

– Я в деле, – прошептала она. – Мы будем не просто дома. Мы будем… невидимками.

Они развернули тележку и, как два заговорщика, направились к винному отделу. В груди у обоих уже теплилось новое, опасное, но такое сладкое чувство – предпраздничный бунт. Впереди был не просто Новый год.

Впереди был их собственный, тайный, идеальный праздник.