Читать книгу Дневник чумного доктора. Марион - - Страница 7

Туман над городом казался вечным. Он впитывал в себя дым чумных костров, крики отчаяния и звон церковных колоколов, звонивших по умершим, превращая все в единую, густую, беззвучную хмарь. Но в ту ночь, когда последняя горсть восковой пыли осыпалась с пальцев Марион, в доме Каэла пахло не только дымом и травами. Воздух был наполнен новым, металлическим привкусом свершившегося – пахло молнией после удара и холодом глубокой пещеры.

Аделина не спала до самого рассвета. Ее молчание было тяжелее любых упреков. Она двигалась по комнате – своей старой, но внезапно выпрямившейся походкой, – собирая вещи в два холщовых мешка. Ее движения были резкими, лишенными привычной старческой неторопливости. Каждое движение говорило: «Места больше нет. Времени нет».

Марион сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела на свои руки. Они были чистыми, но ей чудилось, что они по локоть вымазаны в той серой, безжизненной пыли, что осталась от куклы, и в чем-то липком и темном, что исходило от смерти Бартольда. Физической тошноты не было, была иная – душевная. Ощущение, будто внутри нее выжгли кусок живой плоти и заполнили образовавшуюся пустоту осколками льда. Она чувствовала холодную, отстраненную ясность и одновременно – дрожь, идущую из самого нутра, словно ее собственное тело боялось того, что в нем теперь жило.

– Вставай, – голос Аделины прозвучал без обиды, но и без капли тепла. Это был голос командира, ведущего солдата на поле боя, где малейшая ошибка стоила жизни. – Мы уходим.

– Уходим? Куда? – Марион подняла на нее глаза, и в них мелькнула тень прежней, испуганной девочки.

– В лес. Глухой бор, что к северу от города. Там есть место… наше место. Люди там не ходят. А та, что пришла с Чумой, ходит по следам людским. Ей в чащобе делать нечего. Пока что.

Она бросила к ее ногам сверток с грубой одеждой – мужские портки и просторную, потертую рубаху.

– Переоденься. Платье выдаст тебя за версту. Отныне ты не городская девчонка. Ты – тень в лесу. И веди себя соответственно.

Сборы заняли меньше часа. Аделина, казалось, годами готовилась к этому бегству. Она не брала ничего лишнего: два одеяла, железный котелок, нож с широким лезвием, мешочек с солью и сушеным мясом, а главное – ее старый, истрепанный саквояж, набитый свертками трав, засушенными кореньями и маленькими, темными склянками, чье содержимое Марион боялась даже представить. Она принесла из кладовки отцовский хирургический ланцет, тот самый, в черном бархате, и сунула его внутрь своей одежды, у сердца.

– Его знание может еще пригодиться, – сказала она, поймав вопросительный взгляд Марион. – Не все раны можно исцелить одной магией. Иногда нужно острое лезвие и твердая рука.

Они выскользнули из дома на рассвете, когда серый, больной свет только начал размывать очертания мира. Город спал мертвецким, неестественным сном, и этот сон был страшнее любого шума. Воздух был насыщен миазмами – сладковатым запахом гниющей плоти и едкой известью. На дверях соседнего дома уже красовался угольный крест, рваный и небрежный, как знак скорой гибели.

Аделина вела ее не по главным улицам, а по узким, грязным переулкам, где груды мусора и нечистот служили им укрытием. Она двигалась бесшумно, как призрак, ее темный платок сливался с сумерками. Марион, в своих неудобных портках, спотыкалась о булыжники, и каждый звук казался ей пушечным выстрелом. Ей чудилось, что из-за каждой тени на них смотрят – и глазами людей, и тем, бездонным, холодным взглядом Тени, которую она призвала своим проклятием.

Они миновали последние лачуги, покинутые скотобойни и вышли за городской вал. Ворота были заперты, но Аделина знала полуразрушенный лаз в старой кладке, скрытый зарослями крапивы и репейника. Проползая на четвереньках по сырой, пахнущей плесенью земле, Марион почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. Она оставляла позади не просто город. Она оставляла свою прежнюю жизнь, дом, где родилась, лабораторию отца, его могилу. Все, что было знакомо и хоть как-то безопасно.

По ту сторону вала их встретил ветер. Не городской, пропитанный смрадом, а чистый, резкий, несущий запах прелой листвы, хвои и влажной земли. Он обжигал лицо, заставляя кровь бежать быстрее. Перед ними расстилалось бескрайнее море леса, темно-зеленое, почти черное на фоне светлеющего неба. Лес казался живым, дышащим существом, гораздо более древним и могущественным, чем хлипкие человеческие стены.

– Идем, – коротко бросила Аделина и, не оглядываясь, зашагала по едва заметной тропе, вьющейся между могучих стволов дубов и вязов.

Аделина шагнула под сень деревьев, и Марион последовала за ней. И тут на нее обрушилось.

Это был не просто звук. Это был голос. Вернее, хор голосов. Шепот старых дубов, перешептывающихся друг с другом корнями, глубоко под землей. Легкий, серебристый смех ручья, бегущего где-то справа. Нетерпеливое ворчание камня, о который она чуть не споткнулась. Сухая, безразличная перебранка сосен, жалующихся на тяжесть своих лап. Она слышала не ушами, а всем своим существом, тем самым даром, что теперь был распахнут настежь. Лес не молчал. Он жил своей сложной, неспешной, но напряженной жизнью, и теперь он не игнорировал пришельцев, а рассматривал их.

– Не бойся, – сказала Аделина, не оборачиваясь. Ее голос прозвучал странно привычно в этой многоголосой симфонии. – Они не причинят вреда. Пока. Но ты должна дать им знать о себе. Не лезь в их разговор, но и не прячься.

Марион шла, и ее внутреннее зрение, настроенное на восприятие Тени, теперь улавливало иное. Она видела не визуальные образы, а сияющие нити жизни, опутывающие все вокруг. Она видела теплое, золотистое свечение, исходящее от муравейника, холодный, изумрудный свет мха на валуне, яркие, переливающиеся искорки – духи-проблески, порхающие в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь листву.