Читать книгу Опять не тот век: Опиум - - Страница 2

– Эжени, дитя моё, ты наконец-то проснулась!

Голос мамы прозвучал так мягко, словно эти пять лет кладбищенской тишины были просто затянувшимся кошмаром. Я сидела в кресле, вцепившись пальцами в белую обивку, и чувствовала, как по щекам катятся соленые и горькие слезы. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра.

В голове вихрем неслись обрывки мыслей: «Мама? Пиздец. Это галлюцинация. Инфа сотка. Точно водяра была паленой». Я хотела закричать: «Мам, ты же пять лет назад погибла под Арзамасом!», но вместо этого мои губы сложились в изящную трубочку, и я выдала на чистейшем французском:

– Maman, tu m'as fait frissonner! Qu'est-ce qui t'amène ici? (Матушка, вы заставили меня вздрогнуть! Какими судьбами вы здесь?)

Я резко вытерла слезы и зажала рот ладонью. Что это был за звук? Почему я звучу как аудиокурс для подготовки к ЕГЭ, только с прононсом Милен Фармер? С какого фига я знаю французский? И ведь я даже не сразу сообразила, что мама обращается ко мне на нем же, и я всё прекрасно понимаю.

– Ты так бледна, – женщина подошла ближе и приложила прохладную ладонь к моему лбу. От неё пахло фиалками и старой пудрой.

– Опять читала сомнительные романы Мишеля до рассвета?

Это точно «белочка». Я проснулась внутри сна, про это Александр Панчин на YouTube рассказывал. Нужно проверить реальность. Где мой волчок, как у Ди Каприо в фильме «Начало»? Если волчок крутится и не останавливается, значит, ты во сне. Оглядываюсь, смотрю на письменный стол. У меня нет волчка. Черт. Ах да, балда, можно же просто себя ущипнуть или ударить! Если больно, значит, не сплю. Если не сплю, тогда уже надо будет обращаться к психиатру: таблеточки, дурка, никакого светлого будущего. Если не больно, то все в порядке, когда-нибудь обязательно проснусь. Как только эта гениальная идея посетила меня, я замахнулась и со всей дури отвесила себе по лбу.

Хлысь!

Голова мотнулась назад, в глазах заплясали искры, а лоб обожгло так, будто к нему приложили раскаленный утюг. Боль была резкой, пульсирующей и совершенно настоящей.

– Господи! – женщина отшатнулась, ее лицо исказилось от ужаса. – Эжени! Матерь божья, что ты делаешь? Зачем ты себя бьешь?!

– Ау-у-у… – провыла я. – Твою же…

Вместо привычного мата из горла вырвалось невнятное шипение. Реальность не собиралась растворяться. Мама наклонилась ко мне, поправляя мои растрепанные косы.

– Лихорадка? – она снова прижала ладонь к моему лбу, потом к своему, повторила несколько раз, а я замерла, боясь пошевелиться, чтобы этот момент никуда не исчез, не испарился. Её кожа была теплой. Живой.

Внезапно послышались быстро приближающиеся к двери шаги, и в комнату вихрем влетел молодой человек. Высокий, поджарый, в расстегнутом камзоле, с копной растрепанных темно-русых волос. Ну точно Есенин!

– Сестра, я услышал твой голос! – он бросился ко мне, оттеснив маму. Его лицо светилось таким искренним беспокойством, что мне стало не по себе.

– Эжени, душа моя, ты как? Я та-а-к за тебя переживал!

Я вытаращилась на него:

– Б..Б..Бард?

Этот юноша был один-в-один Андрей, мой лучший друг. Только прическа другая и шмотки странные. Это что, розыгрыш? Ну Бард с Медвежонком, конечно, те еще приколисты, зачем надо мной так издеваться? Но… мама? Это уже не смешно.

– Не пугай меня, Mon petit, – Бард повернулся к матери, его лицо побледнело. – Матушка, клянусь, я больше не оставлю её одну на балах! Только, пожалуйста, заступитесь за нас перед папой. Ему уже принесли свежую газету к завтраку!

Мама погладила его по голове с тем спокойным смирением, которое бывает только у родителей хронических катастроф.

– Врач сказал, что у неё могут быть проблемы с памятью после удара. Главное – её жизни ничего не угрожает. Может, всё-таки расскажете, что вчера произошло?

Было заметно, что мама не спала всю ночь от переживаний за свое неразумное дитя. Но к утру она уже успокоилась, в ее тоне читалось смирение, как будто подобная ситуация происходила с ее дочерью не первый и не последний раз. Я вцепилась в край камзола Андрея:

– Андрей, объясни, что здесь происходит?

– Матушк-а-а-а, она снова надо мной насмехается! Опять эти русские прозвища! – простонал мой новоявленный брат. – Не притворяйся, Эжени, нам всё равно придётся всё рассказать отцу.

Я молчу. Смотрю на Барда, на маму, снова на Барда. Пытаюсь проанализировать происходящее. Я чувствую боль, значит, не сплю. Андрей не отзывается на свое имя, поменял образ, называет меня сестрой. Мама не умерла. Что-то говорят про отца. Отец, что? Папа тоже жив? Происходящее никак не укладывается в моей голове. Эмоции и чувства путаются. Я не понимаю, как мне на это реагировать. Я, безусловно, очень рада тому факту, что мама с папой не погибли, а Бард – мой настоящий родной брат! Но что за странные декорации?

В моей голове закралась одна мысль, которую нужно было срочно проверить. Я вскочила с кресла, прошмыгнула мимо мамы и брата, а затем направилась к окну. Точно! Нужно было проверить это с самого начала! Отодвинув шторы, я заглянула в окно. В глаза ударил яркий свет июньского солнца. Мне открылся вид, судя по всему, с третьего этажа. Под окном расстилалась узкая улица, выложенная неровным, выщербленным булыжником. Никакого асфальта – только серо-коричневый камень и глубокие колеи, заполненные вчерашней дождевой водой.

Напротив высились дома из желтоватого песчаника с высокими мансардными крышами и лесом печных труб. На подоконниках сушилось чье-то белье, а из пекарни снизу доносился своеобразный запах свежего хлеба, смешанный с едким амбре конского навоза. Внизу, пошатываясь на камнях, шла толпа. Мужчины в потрепанных цилиндрах и синих рабочих блузах, женщины в огромных чепцах и тяжелых юбках, которые они брезгливо приподнимали, перешагивая через сточные канавы. Вдалеке послышался грохот и ритмичный цокот копыт. Из-за поворота выкатилась тяжелая карета, запряженная парой вороных. Кучер в ливрее яростно щелкнул кнутом, разгоняя зазевавшихся разносчиков газет. Я резко обернулась к родным.

– Какой сейчас год?

– Эжени? Что за вопрос? – нахмурился брат.

– Мой дорогой Деде, врач предупреждал о странностях, – мягко перебила его мама. – Будь повежливее с сестрой.

– Простите, матушка, – виновато попятился брат, а затем обратился ко мне: – Малышка, сейчас 1850 год от Рождества Христова.

Все понятно. Я попала. В. Прошлое. XIX век. Ну класс! Ну потрясающе!

Так, стоп, а что это я паникую? Мама, папа здоровы, брат есть, – я, конечно, буду скучать по бабушке и Медвежонку, но раз уж такая ситуация произошла, надо пользоваться. Мыслим логически и рационально. Никакой паники! Буду жить эту жизнь так, как она идет. Плыть по течению. Ну попала в прошлое, и что? Я могу как-то это исправить? Нет. Ну и что тогда мозги себе делать? Если получится как-то вернуться обратно в 2014 год, будет замечательно. Но пока я просто буду наслаждаться жизнью рядом с мамой и папой. И братом.

Когда родителей не стало, для меня это был мощный удар. У нас была дружная любящая семья. Мне в школе все завидовали, несмотря на то, что мы жили бедно. Всем окружающим было заметно, как отец любит мать, любит меня. Меня никогда не били, не осуждали, не наказывали за шалости. Мама поддерживала любое мое увлечение: хочу пойти на карате – иду, хочу заниматься фехтованием – пожалуйста, хочу розовое платье – вот, держи два, хочу косметику – мама покупает мне детскую косметику с феечками. Несмотря на мой боевой и дерзкий характер, в душе я все равно девочка и всегда любила всякие штучки для девочек. Такое воспитание позволило мне не бояться быть собой, самореализовываться и слушать свое сердце. Я чувствовала себя свободной и желанной, чье мнение всегда учитывалось.

И все это сломалось, когда мамы и папы не стало. Поэтому, воспользовавшись шансом попасть в прошлое, пусть и настолько далекое, в другой век, я рада, что смогу быть рядом с родителями. А еще, зная будущее, я смогу неплохо заработать! Правда, без интернета и всех благ XXI века мне, конечно, будет тяжело, да, совсем не просто. Я задумалась: «Так, черт, а медицина? Не заболеть бы какой-нибудь странной херней, от которой еще не изобрели лекарств. Блин, антибиотики же изобрели только в СССР? Мне пиздец. А обезбол? Ох, надо быть осторожнее с местными врачами, как бы не подсесть еще и на лауданум. А там привет – маргинальная жизнь и проституция, нет уж, увольте».

Когда-то я читала статью в интернете про золотую лихорадку в США; я отчетливо помнила, что многие богачи любили лауданум и считали его универсальным лекарством: от боли, кашля, истерии, бессонницы. Будучи девушкой из современности, я знаю, что это наркотик, и лучше держаться от него подальше. Придется обходиться как-то без лауданума, если хочу прожить долгую и счастливую жизнь и вернуться в свое время.

– Матушка, братец, вы что-то сказали про отца, где он? – дрожащим голосом и с неуверенностью спросила я своих вновь обретенных родственников. Судя по всему, и бабушка здесь должна быть. Обязательно ее нужно навестить, но спрошу о ней позже. Сейчас меня волнует отец.

Я снова призадумалась. В голове завертелись шестеренки, я почувствовала приступ мигрени. Стресс и новая действительность таким образом сказались на мне. Я оказалась в прошлом не в чужом теле, я – это все еще я. По крайней мере в зеркале я видела себя, причем с татуировкой. Может, я в прошлом, может, я в романе, может, в исторической игре. Я – попаданка, но я – это я. Думаю, мне нужно держаться естественно. Мне просто необходимо придерживаться местного этикета и речи, если я хочу продолжить жить здесь. Я не хочу оказаться в дурдоме или психиатрической больнице на всю оставшуюся жизнь. Пора брать судьбу в свои руки!

– Папенька, он… – Андре, переминаясь с ноги на ногу, начал паясничать, зажмурив глаза, выпалил: – Он поехал экстренно к семье де Вилларов.

– Ох, дети мои, что же вы вчера устроили в Пале-Рояле?

Хм, чтобы разобраться в том, что случилось со мной, пока я была не я, нужно взять инициативу в свои руки. Мама сказала, что со мной что-то произошло на балу и я повредила голову. Отлично, этим я смогу оправдать некоторые свои странности, пока не пойму правила этой эпохи. Я подошла к брату, взяла его за правую руку, раскачивая вправо и влево, туда-сюда (так ведь обращаются с любимым братом, по крайней мере я видела в дорамах):

– Братик, у меня немного кружится голова, и я правда ничего не помню, расскажи, что вчера со мной приключилось? Ничего не утаивай!

Бард посмотрел вниз на мои руки, затем поднял голову, кивнул, показал свободной рукой на кровать. Мама одобрительно улыбнулась и отошла.

– Малышка, приляг, отдохни, не беспокойся, братик на твоей стороне! Затем он помог мне пройти до кровати. Я забралась на одеяло, откинув балдахин. Андре перехватил его, закинул наверх и зацепил за что-то, чтобы он нам не мешался. Мама тем временем стянула с меня обувь, укрыла одеялом и поправила подушку под моей головой. В моем горле встал ком, а в груди разлилось забытое тепло – я почувствовала, как пахли только её волосы, когда она обнимала меня в детстве. Потом она присела рядом на свободное место.

– Деде, рассказывай. Не томи, мой дорогой.

Бард отошел в центр комнаты. Затем оглянулся, пробежался глазами по всему, что находилось здесь. Он как будто что-то искал, что-то важное, что пряталось в моей комнате, – важную улику и доказательство.

– Нашел! – Бард обошел кресло, прикрыл шкаф и, опираясь на край моей кровати с противоположной стороны от нас с мамой, нагнулся и посмотрел под нее. Второй рукой достал ту самую рапиру, которую я ранее спрятала и уже успешно о ней забыла. Затем он подошел чуть ближе к нам с мамой и, опираясь на рапиру, начал свой рассказ:

– Матушка, вы же в курсе, что мы с Эжени занимаемся фехтованием у месье Огюстена Гризье, между прочим, с разрешения отца. Чтобы не было лишних вопросов и недопонимания, но скорее даже из-за удобства в этом мастерстве, Эжени периодически одевалась как юноша.

– Да, дорогой, но вы же пошли на бал!? В Пале-Рояль! – удивилась мама.

– Да, мы были в Пале-Рояле, – Бард зашагал по комнате, едва не задев столик. – Черт, Эжени, ты была великолепна! Хотя папа нас убьет, честное слово. Ты ведь проиграла тот дурацкий спор, помнишь? Я думал, мы просто посмеемся, ты наденешь мужское одеяние, потанцуешь с парой девиц… Но мадемуазель де Монси! Она же вцепилась в тебя как клещ! Спустя несколько мелодий и партий Эжени захотела выйти подышать свежим воздухом, а я остался внутри.

– Почему ты не пошел за сестрой? Как ты мог отпустить ее одну? – не унималась с вопросами мать.

– Я… я, э… мне нет оправданий, матушка, – брат перестал танцевать. – Я заметил, что мадемуазель Камилла де Монси вышла за ней, но не придал этому значения и продолжил общение с гостями бала. Я подумал: «ну, две дамы вышли, что может произойти?» Я даже не подумал, что все считали Эжени юношей.

– И в кого ты у нас такой «умный», уж очень интересно, – мама, оказывается, знает о сарказме больше, чем кто-либо еще.

– Но позже я заметил, что туда же по очереди стали выходить друзья де Виллара и сам Димитри, причем странно оглядываясь назад. Я подумал, что назревает что-то нехорошее, и поспешил найти Мишеля. Мы договаривались, что он заглянет на мероприятие и привезет подарок для Эжени, который мы заказали ранее из Испании.

Андре прервался и указал левой рукой на рапиру, которую держал в правой руке. Военная испанская рапира типа Паппенхаймер, утяжеленная.

– Эжени давно о такой мечтала, – оправдывался брат, ожидая моего согласия, но, не дождавшись, продолжил: – Сейчас в Париже такую нигде не купишь, в моде легкие шпаги и рапиры Паризе. Поэтому мы очень постарались с Мишелем, чтобы найти эту изящную красотку и привезти сюда. Мы хотели вручить подарок после бала. Но судьба сыграла с нами злую шутку.

Мы с мамой внимательно слушали Андре, я пыталась уложить в голове все, что он до нас пытался донести. Я не хотела перебивать его, но порой удерживать внимание было достаточно сложно.

– Когда я нашел Мишеля во дворе, рассказав свои опасения, мы мигом побежали в сад за Эжени. Там уже конфликт был в самом разгаре, собралась толпа зевак. Друзья де Виллара говорили о том, что Эжени обесчестила мадемуазель де Монси.

Мама скорчила удивленную гримасу, подняв вверх брови, вскользь ухмыльнулась.

– Но я сам ранее видел, как она флиртовала и чуть было не вешалась на шею к Эжени, мам! Она сама вышла следом за Эжени из дворца в сад! Малышка, ты правда там поцеловала ее?

– Я не помню, Андре.

Брат содрогнулся, видно, то, как я к нему обратилась, ему не понравилось. Видимо, обычно я обращаюсь к нему более ласково и с трепетом.

– Малышка, прости за такой вопрос, я понимаю, что ты себя плохо чувствуешь и, возможно, не помнишь, но мне бы хотелось знать.

– Не уходи от темы, мой дорогой, – в мою защиту произнесла мать. Она верила в мою невиновность.

– Хорошо, хорошо. Месье де Виллар утверждал, что мадемуазель Камилла помолвлена с одним из его друзей. Они думали, что Эжен — молодой юноша, и вызвали ее на дуэль. Мы с Мишелем, естественно, заступились за нее, но их было большинство. Слуги де Виллара принесли несколько шпаг, и мы начали состязание до первой крови. Мишель вручил подарок Эжени,и она смогла победить троих в дуэли! Одному она поцарапала ухо, второму слегка задела правую руку, а вот месье Димитри досталось больше всех.

Брат встал в латеральную стойку и, выставив шпагу перед собой, начал свой перформанс. Он пытался изобразить то, как ловко и изящно я смогла таким тяжелым оружием для женщины победить самого Димитри де Виллара! Рапира в его руках рассекала воздух моей комнаты, сопровождая движения лёгкими звуками «Вжух! Вжух! Вжух!». Брат поклонился, отдал «Салют» и снова облокотился на оружие.

Повисло неловкое молчание. Мама посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я нервно сглотнула, ожидая от нее порицания, но она снова повернулась к Андре.

– Димитри получил то, что заслуживал! Эжени, душа моя, ты рассекла ему бровь! Да еще так смачно, что у него было все лицо в крови! Братец так гордится тобой, – со всей гордостью произнес Бард, торжественно прикладывая свободную руку к сердцу.

Я? Победила троих? Я с ужасом и одновременно восторгом смотрела на брата, зажимая рот. Теперь мне стало понятно, откуда на рапире в шкафу были следы крови. Это кровь того самого Димитри де Виллара. Офигеть! Только очнулась в другом веке, а уже такие подвиги и достижения свалились мне на голову. Надеюсь, что мне не придется их повторять. Я посмотрела на маму, но она не подавала виду, что эта история ее удивила, но все же она была недовольна и опечалена происходящим. Это читалось в ее мокрых глазах.

– А что делали вы с Мишелем? Где вы были, сынок?

– Мы с Мишелем победили четверых, по два на каждого. Правда один из них сдался, мне не пришлось даже стараться, какой же трус, – ухмыльнулся Андре. – И тут должно все было закончиться, конфликт исчерпан, но увы. Месье де Виллар под конец боя все же смог скинуть с Эжени парик. До этого у многих зевак уже возникли подозрения в том, что Эжени – девушка, они перешептывались об этом, я слышал. Все было понятно по тому, как она вела себя и двигалась. Вот тут-то и начался самый громкий скандал.

– А что там случилось с мадемуазель де Монси?

– Мадемуазель де Монси убежала, рыдая, обратно во дворец. Пока слуги помогали пострадавшим с медицинской помощью, очевидцы громко хохотали и выкрикивали издевки в адрес де Виллара. Его репутация полностью разрушена! Он посмешище всего Парижа! Мы в это время уже хотели было уйти. Мишель осматривал, не пострадала ли Эжени, опустившись на одно колено, а я разговаривал со слугами и договаривался, чтобы нам подготовили карету домой, а также принесли в дорогу воды и еды.

– И как же моя малышка получила травму головы? Ты, мой дорогой, что-то не договариваешь.

Бард опустил голову, затем, сжав кулаки, поднял глаза вверх и в ответ матери пробубнил:

– Один из прихвостней де Виллара как крыса подошел сзади и ударил Эжени навершием от клинка в затылок. Мишель успел подхватить сестренку и взять на руки, иначе бы она упала на землю. Она потеряла сознание. Я рассвирепел и погнался за ним, но не смог догнать, простите меня. У меня не получилось уберечь тебя, сестра, и отомстить. Но они еще пожалеют обо всем, что сделали нам, я тебе обещаю!

– Успокойся, сынок! – возразила мама, встав с кровати. – Я думаю, к лучшему, что ты не смог его догнать, упаси боже, что тогда могло быть. Иначе бы у нас было на одну проблему больше. Хвала Господу, с Эжени все в порядке, она постепенно восстановится. – Мама повернулась ко мне, сложила кисти рук в замок, а затем, сделав глубокий вдох-выдох, утешила: – Отец обязательно разберется со скандалом и что-нибудь придумает. Все будет в порядке.

Но не успела она добавить что-то еще, как в комнату вошла молодая служанка в простом белом хлопковом платье и красном фартуке и, обращаясь к матери, произнесла:

– Мадам, прошу прощения, что прерываю вас, в наш дом пришли гости. Мишель де Л’Урс прибыл, чтобы навестить молодую госпожу.

– Мы сейчас выйдем к столу, можете начинать подавать завтрак на четыре персоны, – скомандовала мама. – А ты, Деде, иди за ней и пригласи Мишеля к столу.

Служанка кивнула и поклонилась, а затем ушла так же быстро, как и появилась ранее. Брат убрал рапиру обратно под кровать и, не прощаясь, вышел из комнаты. Я все еще полулежа сидела в кровати и пыталась осознать происходящее, пребывая в ступоре и некотором шоке от всего услышанного ранее. Я не могла подобрать эмоции и выразить чувства, которые испытывала в этот момент. Но через некоторое мгновение я уже заливалась истерическим хохотом.

Мать вашу, да я Жули Д’Обиньи, что ли? Эта мадам известна скандальным образом жизни и многочисленными дуэлями. По мотивам её биографии Теофиль Готье написал роман «Мадемуазель де Мопен». А еще был снят сериал о ней, не Нетфликс, конечно, но тоже сойдет.

– Эжени, что с тобой, моя девочка? Почему ты так громко хохочешь? – обернулась мама, стоя у выхода с озадаченным видом и поднятой бровью.

– Матушка, я кое-что вспомнила, – я встала с кровати и, подпрыгивая, направилась к выходу. – Пора завтракать, идемте.

– Эжени, но не босиком же! Простудишься, – возразила мама.

Я вернулась за балетками, ловким движением завязала ленты на щиколотках. Сердце всё еще поднывало от осознания: 1850-й. Никакого интернета, никакой привычной жизни. Но когда мама взяла меня за руку, её ладонь оказалась такой теплой, что страх на секунду отступил. Мы вышли из комнаты, и я услышала в коридоре низкий мужской голос. Мишель. Кто он? Я выпрямила спину, чувствуя, как под платьем под грудью чешется татуировка – мой единственный привет из будущего, который здесь мог стоить мне жизни.