Читать книгу Опять не тот век: Опиум - - Страница 3

Мама провела меня по длинному коридору, увешанному разнообразными картинами. Здесь были и портреты незнакомых мне людей, и натюрморты с овощами и цветами, среди которых я заметила и пейзажи Коро. Получается, моя семья в этой эпохе вполне состоятельная, а это значит, что мне нужно быть ещё осторожнее. Я должна соответствовать достатку.

Из коридора мы плавно перешли в просторную комнату, судя по всему, в столовую, где также можно принимать гостей. Столовая встретила меня оглушительной роскошью. Слуги суетливо перемещались по комнате, расставляя приборы и сервируя стол; кто-то выносил из кухни еду, кто-то разливал напитки.

Если моя спальня была «девичьим нежным зефиром», то здесь правил суровый патриархальный капитал. Стены, затянутые темно-зеленым штофом, казались почти черными, а тяжелые дубовые панели по низу блестели от воска так, что в них отражались мои лиловые балетки.

Над огромным столом, накрытым белоснежной скатертью, висела монструозная люстра. Мама (я всё еще не могла заставить себя называть её так без дрожи) прошла к своему месту во главе стола.

– Садись, дорогая, – она кивнула на стул, который тут же бесшумно отодвинул пожилой мужчина в безупречном фраке.

Дворецкий. Настоящий. С таким лицом, будто он лично принимал капитуляцию Наполеона I. Он замер за моей спиной, и я почувствовала себя неловко. На столе в серебряных судочках дымился омлет с ароматной ветчиной и холодной спаржей, в корзинке лежали свежие круассаны, а в воздухе плыл густой запах свежесваренного дорогого кофе. Да-а, это вам не оверпрайснутый в бумажном стаканчике кофе из Старбакса.

Из коридора послышались тяжёлые шаги и мужские голоса. Сердце ухнуло в пятки.

– А вот и наш прилежный юрист, – улыбнулась моя мама. – Проходи, Мишель. Мы как раз только начинаем, и ты садись, Деде.

В столовую вошли двое мужчин. Один из них – Бард – мой брат. Я чуть не подавилась слюной, потому что второй мужчина был мне также хорошо знаком. Миша. Мой «Медвежонок». Но вместо растянутой футболки Slipknot и редких кроссовок из Штатов на нем был строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и ослепительно белый, накрахмаленный до хруста воротничок, который подпирал его подбородок, заставляя держать голову неестественно прямо. Но самое страшное… бакенбарды.

Две аккуратно подстриженные полоски густых светлых волос тянулись вдоль его челюсти, делая его похожим на молодого Александра II или на очень серьезного кота. Но когда он увидел меня, его серьезный вид изменился, он улыбнулся, а глаза заблестели.

– Доброе утро, мадам, – он коротко и изящно поклонился. – Доброе утро, принцесса Мопен, – коснувшись рукой жилета, он поклонился второй раз. На лице проскользнула ехидная усмешка. Он подошёл ко мне поближе и поцеловал в макушку. – Как вы себя чувствуете?

Его голос стал глубже, исчезла привычная картавость и хрипотца от кальяна. Ткань сюртука на локтях была чуть залоснившейся – верный признак того, что парень много пишет и экономит на обновках, но при этом держит марку. «Принцесса Мопен? Почему он назвал так меня? Если честно, я не помню личностей из истории Европы XIX века с такой фамилией. Что бы это могло значить?»

Лакей, разливающий по фарфоровым чашечкам кофе, замер. Дворецкий приподнял бровь. Мама вопросительно посмотрела на Мишеля, затем на меня. Я полагаю, они тоже не поняли, почему Медвежонок так меня назвал.

– Медвежонок, я в порядке, – вдохнула я, вцепившись в край скатерти так, что побелели костяшки. – Ты… ты… что это у тебя на лице? Ты похож на… на очень важного петуха с кризисом самоидентификации.

Мама нахмурилась. Мишель на секунду дрогнул. В глубине его серых глаз на мгновение вспыхнуло что-то испуганное, но он тут же взял себя в руки.

– Мои фаворизы? – он коснулся бакенбард своими длинными пальцами.

– Учеба и путешествия отнимают у него столько времени, что месье Мишель порой забывает о визите к цирюльнику, – подхватил диалог Андре, присаживаясь рядом со мной.

– Эжени, твою месть за шутку про Жюли я засчитаю. Прости меня, я не смог удержаться, чтобы не пошутить, но я рад, что с тобой все хорошо, – дополнил Медвежонок, как бы согласившись с утверждением Барда.

Мишель сел напротив меня. Лакей тут же подставил ему тарелку с говяжьими почками в винном соусе. “Жюли? Интересно”.

Я смотрела на него и думала: мой лучший друг выглядит как герой романа Бальзака, моя мертвая мать намазывает мне бриошь сливочным маслом, а рядом сидит еще один близкий друг, который теперь считается братом. Да ещё так ловко управляет столовыми приборами. Откуда у этого парня столько хороших манер? Господи, я же не ходила на пары по этикету. Ну я и балда…

– Ме-две..жонок, что? – вдруг тихо, почти одними губами произнесла мама. – Моя милая Эжени, я понимаю, что вы с Мишелем дружите с детства, но, пожалуйста, не переходи черту с русскими обзывательствами. Я хоть и давно уехала из Российской Империи, но еще помню язык, этому же я тебя учила. И не говори мне, что тебе стало обидно от его сравнения с мадемуазель Д’Обиньи. С учётом того, что вы вчера с Андре натворили, это ещё цветочки и ягодки. Подожди немного, вот когда вернется отец… Ах да, – она все продолжала, – Мишель, к тебе тоже это относится. После сегодняшнего дня никаких тесных контактов, пожалуйста, Эжени – незамужняя госпожа.

Мир на секунду вернулся на свои места.Точно, как я могла забыть. Медвежонок в этой эпохе хоть и мой друг, но рос в другой среде, поэтому называть его как раньше с моей стороны невежливо и слишком палевно. Пока мы дома – все в порядке, но на людях я должна быть осторожнее.

– Матушка, вы не заступитесь перед отцом за нас?

Я посмотрела на брата. В его выражении лица еще теплилась надежда на то, что, как минимум ему, все сойдет с рук.

– Всему свое время, Деде, – матушка повернулась к Мишелю. – А как вы себя чувствуете, месье Л’Урс? Вам вчера не досталось?

– Спасибо, мадам, со мной все в порядке. Я безмерно рад тому, что Эжени не сильно пострадала. Все могло закончиться намного хуже. С месье Димитри лучше не связываться в будущем, – с толикой опасности высказался Мишель, поглядывая на меня. – Я пришел не с пустыми руками, вы должны это видеть. Хотя я допускаю, что месье Вальдемар уже ознакомился с утренней газетой и отсутствует дома?

– Вы правильно мыслите. Он ранним утром уже ознакомился с текстом «Парижского сплетника» и вышел решать проблему, которую устроили вы вчера в Пале-Рояле. Но я газету не видела, неужели все так плохо? – поинтересовалась мама у гостя.

Мы с братом сидели молча, опустив глаза. Андре пытался закончить с омлетом и ветчиной в своей тарелке, а я все никак не могла собраться с мыслями. Страх и тревога в моей душе усиливались с каждым мгновением, озвученным матушкой.

Мишель кивнул лакею, тот метнулся в прихожую и принес большой лист жёлто-коричневой бумаги, похожий на формат А3. Затем он дождался, пока моя мама отложит еду, и преподнес ей газету. Мама нахмурила брови, провела указательным пальцем вдоль нижней губы:

– Хм, хм, – глубоко вздохнула она. Лист бумаги в ее руках начал мелко дрожать, а губы – белеть.

– Да, мадам Ларис, кажется, вашу семью ждут перемены, большие перемены, – подметил Мишель.

– Вы правы, месье Л’Урс, – произнесла она и после обратилась к нам: – Эжени и Андре, я не буду за вас заступаться перед отцом, а также как-то оспаривать его решение. В данной ситуации я смирюсь с любым наказанием и последствиями, которые выпадут на ваши плечи.

– Матушка! – воскликнул брат, подняв голову. – Все настолько серьезно? Что там пишут газетчики? Передайте, пожалуйста, мне газету, я ознакомлюсь с текстом.

– Да, в этот раз ваши шалости нанесли серьезный удар по репутации нашей семьи. Все серьезно отразится на работе вашего отца. Будет вам отличный урок на будущее, вам пора взрослеть, – отрезала мама, аккуратно попивая из хрупкой фарфоровой чашечки кофе. – Эжени, дорогая, Андре, лучик мой, что бы ни произошло, мы с отцом любим вас безмерно и желаем только хорошего для тебя и брата. Всегда помните об этом.

Мы переглянулись с братом. Мой правый глаз начал дёргаться от нервов. Бард приуныл, как и я, в его взгляде читался ужас. Я почувствовала сильнейшую связь между нами, когда он схватил меня за руку под столом. Его ладонь была мокрой от пота.

«Все будет хорошо, мы справимся вместе». Мы молчали. Мамин звон серебряной ложечки о фарфор в гробовой тишине казался мне выстрелом. Мы с братом ждали своего приговора.

– Дорогие мои друзья, дети семьи Д’Истомэн, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь. В случившемся есть и моя вина, я тоже принимал участие в поединках против свиты месье Димитри, – прервав томное молчание и закончив завтрак, Мишель Л’Урс промокнул губы и вытер руки о белое полотенце, которое лежало на его коленях. Затем встал, поклонился и, отойдя от стола, договорил: – К сожалению, мне нужно уйти, есть дела в университете. Загляну к вам повторно позже, когда решу свои вопросы и, надеюсь, к тому времени вернётся глава вашего семейства.

Он подошёл ко мне, нежно поцеловал в макушку (несмотря на то, что мама просила так не делать) и направился к выходу. Застряв в дверях, Мишель оглянулся. Его короткий взгляд намекал мне: «Держись, я что-нибудь придумаю». Ушел. Все тот же Медвежонок, которого я знала в Нижнем Новгороде. Даже походка и привычки все те же.

– Раз все закончили трапезу, прошу вас, дети мои, пройти в кабинет отца. Я попрошу вас дождаться его там и хорошенько подумать о вашем поведении и о том, что вы ему скажете в свое оправдание. Не врите, но и не подставляйте Мишеля. Я думаю, вам ни к чему, чтобы он тоже пострадал. Мы и так многим обязаны его семье, – дала нам напутствие мать и удалилась.

Мы снова переглянулись с Андре.

– Братец, пойдем? – в моем голосе чувствовались неуверенность и замешательство. Я ведь не знала, куда идти.

– Да, принцесса, подожди меня здесь, я возьму пару книг из своей комнаты.

Когда брат вышел, я попросила слугу подать мне газету. Матушка оставила её на краю стола, словно заряженный пистолет. Развернув пожелтевший лист, я увидела, что первая полоса обо мне. Заголовок кричал о «новой Мопен» и поцелуе, который потряс основы приличия.

«Чертовы газетчики», – подумала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – «В моем времени за такое я бы хайпанула знатно, получила бы кучу лайков и комментариев с поддержкой, а здесь меня, кажется, готовят к социальному расстрелу».

Спустя пять минут в столовую вернулся Андре. В руках он держал две увесистые книги в кожаных переплетах.

– Вот, держи, принцесса, – он протянул мне одну. – Папа может продержать нас там до позднего вечера, пока не решит, с какой стороны к нам подступиться. Чтение помогает не сойти с ума от тиканья часов и ожидания неминуемой смерти.

Я взглянула на обложку. «Записки из замка Отранто» Горация Уолпола – готический роман, полный призраков и мрачных тайн. Самое то для девушки-аристократки: немного жути, немного романтики. Сам же брат вооружился свежим томом «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма. Эта книга только недавно была закончена и гремела на весь Париж. Для юноши его круга это был «бестселлер» номер один – история о мести, чести и огромных деньгах.

Мы подошли к массивным дверям, расположенным чуть поодаль от кухни и технических помещений. Андре глубоко вздохнул и толкнул створку.

Кабинет месье Вальдемара Д’Истомэн не имел ничего общего с уютной домашней атмосферой. Если в столовой правил «патриархальный капитал», то здесь обитала «холодная власть».

«Твой отец не только богат, но и имеет изрядную власть в городе», – как бы намекало мне окружение. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом дорогого кубинского табака, старой кожи и ружейного масла. Окна были зашторены плотными портьерами из темно-бордового бархата, пропускающими лишь узкие, болезненно-желтые полоски света.

Интерьер кричал о статусе и скрытой угрозе: вместо картин здесь висело оружие. Коллекция кавалерийских сабель, восточные кинжалы с рукоятями из слоновой кости (подарки из колоний или трофеи?) и пара кремневых пистолетов в витрине. Громадный стол из мореного дуба был завален картами Парижа и какими-то свитками с печатями. На краю стола – бронзовое пресс-папье в виде головы льва, которое выглядело достаточно тяжелым, чтобы проломить им череп. В углу стоял массивный сейф из несгораемой стали – новинка этого времени. Рядом на полках среди книг по праву, судя по всему, находились ящики с образцами редких специй из заморских поставок, а на одном из них было написано: «Мак». В углу комнаты стояли несколько роскошных кресел, похожих на те, что были в моей комнате, – разница заключалась лишь в цвете обивки. Рядом с креслами ютился журнальный столик. На нем стоял графин с темным коньяком и два бокала.

Мы с братом разместились в креслах, сев напротив друг друга. Тишина в кабинете была абсолютной, нарушаемой лишь мерным, гипнотическим стуком напольных часов. Каждое «тик-так» звучало как удар молотка, забивающего гвоздь в крышку нашей свободы.

«Может, выпить коньяка отца для храбрости и духа?»

Я открыла книгу, но буквы плыли перед глазами. Мы сидели в самом сердце паутины, которую сплел наш отец, и я кожей чувствовала: этот человек не прощает ошибок, даже если их совершают его собственные дети. Совсем не тот отец, которого я знала в прошлой жизни – а точнее, в своем будущем.

Тишина давила на уши. Андре уже через десять минут погрузился в «Графа Монте-Кристо», его лицо застыло, а пальцы машинально теребили край страницы. Я же не могла прочитать ни строчки.

Прошел один час, второй, третий. Четвертый и пятый. На улице начало темнеть. В кабинет вошла горничная. Извинившись, она прошла внутрь. В ее руках был поднос с фруктами и сладостями. Расставив вазочки с едой по кабинету, она ловко и быстро зажгла везде свет: начиная от свечей и заканчивая масляными лампами. Сделав свою работу, она снова поклонилась и вышла, закрыв за собой дверь.

Мне было скучно. Я прошлась по кабинету, посмотрела на книги отца. Села обратно в кресло. Андре не отрывался от чтения. Да, каждый по-своему переживает стресс. Видимо, мой братец предпочитает погрузиться в другой мир. Иронично.

Мой взгляд снова и снова возвращался к графину. Темный, янтарный напиток внутри манил, обещая хоть какую-то анестезию для моих натянутых нервов. «В конце концов, я в девятнадцатом веке. Здесь пьют вино вместо воды, разве нет?» – оправдывала себя я.

Я бесшумно поднялась, стараясь не привлекать внимания брата. Стекло графина было холодным и тяжелым. Я аккуратно вытащила пробку – чпоньк – комнату тут же заполнил густой, терпкий аромат дубовой бочки, чернослива и чего-то обжигающего. Рука слегка дрогнула, я плеснула себе на два пальца.

– Эжени, ты что творишь? – прошептал Андре, не отрывая глаз от книги, но явно заметив мое движение.

– Причащаюсь перед казнью, – огрызнулась я вполголоса.

Я поднесла бокал к губам. Резкий, благородный спирт обжег язык. В ту самую секунду, когда я сделала первый глоток, за дверью послышались не просто шаги, а ритмичный, тяжелый стук каблуков, от которого, казалось, завибрировал пол.

Дверь не просто открылась – она распахнулась с властным щелчком.Я замерла с бокалом у самого рта. Андре подскочил так резко, что его книга с глухим стуком упала на ковер.

В кабинет вошел Вальдемар Д’Истомэн, которого в прошлой жизни я знала как Владимира Владимировича Истомина. Своего отца.Он выглядел именно так, как должен выглядеть человек, который держит за горло четверть Парижа. Уже не тот рабочий железной дороги из Арзамаса. Высокий, широкоплечий, в темно-синем мундире, который сидел на нем так идеально, словно был второй кожей. На его груди тускло поблескивали ордена, но не они привлекали внимание.

Его лицо было высечено из камня. Жесткие, глубокие морщины у рта, высокий лоб и глаза… ледяные, пронзительно-голубые, смотрящие сквозь меня. В отличие от Мишеля, его бакенбарды были густыми и абсолютно седыми, что в сочетании с темными волосами придавало ему вид грозного и опасного человека.

Он не сказал ни слова. Он просто стоял в проеме, медленно снимая кожаные перчатки, палец за пальцем. Его взгляд переместился с дрожащего Андре на меня. Точнее, на бокал в моей руке.

Я медленно опустила руку, чувствуя, как коньяк внутри меня превращается в жидкий свинец.

– Папа… – выдавил из себя Андре, голос которого сорвался на высокой ноте.

Вальдемар прошел к столу. Каждое его движение было пропитано тяжелой, подавляющей энергией. Он положил перчатки на стол рядом с бронзовым львом и наконец заговорил. Голос у него был низкий, вибрирующий, лишенный всяких эмоций.

– Я вижу, мадемуазель, что дуэлей и скандала вам недостаточно. Теперь вы решили разграбить мои запасы?

Я нервно сглотнула, опустив бокал на место.Он сел в свое кресло, и в этот момент я поняла: этот человек не просто отец. Теперь это прокурор, судья и палач в одном флаконе.

«Что же нас ждет с Андре?»