Читать книгу Хищник и его тень - - Страница 7

Я разложила на кухонном столе, застеленном силиконовым ковриком, всё, как он сказал: паяльную станцию, припой, канифоль, пинцет, и аккуратные ряды рассортированных накануне компонентов. Воздух пахло сладковатой канифолью и ожиданием новой, непонятной пытки.

Он подошёл, осмотрел раскладку, кивнул – без одобрения, просто констатация соответствия инструкции.

– Первое правило электроники, – начал он, включая паяльник. – Порядок. Хаос рождает дым и брак. Второе правило – терпение. Спешка оплачивается сгоревшими дорожками и слезами. Третье – уважение к температуре. Ты управляешь огнём, а не он тобой.

Он взял плату и небольшой резистор.

—Смотри. Очищаю контакт. – Он провёл жалом с канифолью по ножке детали, и тонкая дымка побежала вверх. – Наносим припой. Точечно. Видишь, как он растекается? Это – правильный контакт. Не шарик, не сопля, а аккуратный, блестящий холмик.

Его движения были точными, быстрыми и без единого лишнего жеста. Это был не ремесленник за работой, а хирург, проводящий ювелирную операцию. Он припаял резистор, отложил плату в сторону.

– Теперь ты. Возьми этот конденсатор. И эту плату.

Он протянул мне деталь и плату. Я взяла их, стараясь не выронить. Пинцет в моих пальцах казался неуклюжим и тяжелым.

– Не дыши на жало, – сказал он, когда я неуверенно поднесла паяльник. – И не бойся. Страх передаётся через руку. Дрожишь – получится горелая дыра.

Я попыталась повторить его движения. Очистить контакт. Жало шипело, касаясь канифоли. Пахло горелым. Я поднесла припой… и капля олова упала мимо, на плату, образовав некрасивый бугорок.

– Слишком долго, – констатировал он. – Жало перегрело контакт, припой не взялся. Счищай и начинай заново.

Он показал, как счищать олово оплёткой. Мои пальцы дрожали. Вторая попытка – снова неудача. Припой лег комком.

– Ты давишь, – сказал он спокойно. – Расслабь кисть. Представь, что держишь не инструмент, а… ну, не знаю, карандаш. Ты же рисовать умеешь? Это то же самое. Точное, лёгкое касание.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь выгнать из головы его пристальный взгляд и навязчивую мысль о его психической неадекватности. Расслабила руку. Поднесла жало. Касание. Капля припоя… растеклась ровным, блестящим пятачком вокруг ножки конденсатора.

– Нормально, – произнёс он. – Теперь вторую ножку. И помни: между пайками – пауза. Дай плате остыть. Уважай материал.

Я припаяла вторую ножку. Получилось чуть криво, но контакт был. Я отложила плату, чувствуя странное, крошечное удовлетворение, как будто только что завязала шнурки впервые в жизни.

– Не останавливайся, – сказал он, ставя передо мной новую плату и несколько деталей. – Собери простейший фильтр по этой схеме. – Он положил рядом листок с нарисованными от руки символами и стрелочками.

Я погрузилась в процесс. Мир сузился до жала паяльника, до крошечных деталей, до необходимости не дрогнуть рукой. Это была медитация под принуждение. Мозг, ещё недавно бунтовавший и анализировавший его психическое состояние, отключился. Осталось только действие, точность и тихий, шипящий звук пайки.

Я не знала, сколько времени прошло. Но когда я поставила последнюю деталь и отложила паяльник, он взял мою плату, повертел в руках, поднёс к свету.

– Грязно, – сказал он. – Флюс не смыт, пайки неодинаковые, тут возможен холодный контакт. – Он указал на одну из точек. – Но… схема собрана, верно. И ни одна дорожка не сожжена. Для первого раза – терпимо.

Он положил плату обратно на стол.

—Убери рабочее место. Всё до блеска. А потом можешь идти. Завтра – теория. Будем разбираться, как эта штуковина, которую ты только что собрала, вообще работает.

Он ушёл, оставив меня наедине с остывающей паяльной станцией и запахом припоя, въевшимся в пальцы. Я смотрела на свою кривую, но рабочую плату. Он снова сделал своё чёрное дело. Он дал мне задачу, которую можно было решить. И в процессе её решения сломал ход мыслей, заставив сфокусироваться на чём-то конкретном, осязаемом. На чём-то, что я могла сделать своими руками и что, в конечном счёте, имело смысл.

Псих.

Да. Но псих, который учил меня не просто выживать, а создавать. И в этом был самый изощрённый и опасный подвох.

Доехав до общаги, я не пошла в свою комнату. Ноги сами понесли меня в сторону круглосуточного магазина у метро. Есть хотелось дико, до дрожи в коленях. Тот пресный омлет, съеденный под его гипнотически-неторопливым взглядом, давно переварился, оставив после себя пустоту, которую нужно было срочно, срочно заполнить.

Моя территория. Мои правила. Этот тихий, злой бунт стучал в висках. Я не собиралась жевать по тридцать раз. Я не собиралась думать о «топливе». Я хотела еды. Настоящей. Грязной, вкусной, запретной.

Я рванула в магазин. Яркий свет, запах хлеба и колбасы ударили в нос, вызвав слюноотделение. Я схватила корзинку и пошла вдоль полок, почти бегом, бросая внутрь всё, чего мне так не хватало: пачку пельменей, банку шпрот, булку мягкого белого хлеба, плавленый сырок, плитку шоколада. Каждый предмет был маленьким актом неповиновения. Вот это – за контроль за пережёвыванием. Это – за пайку. Это – за его холодный, оценивающий взгляд.

На кассе я расплатилась наличными, частью тех самых денег, что лежали у меня в кармане с незапамятных времён, и выскочила на улицу с шуршащим пакетом. В груди бушевало странное, смешанное чувство – и победы, и стыда, и дикого голода.

Я ворвалась в свою комнату. Светки не было. Я захлопнула дверь, скинула куртку и, даже не садясь за стол, прямо на краешек кровати, развернула пакет.

Первым делом я впилась зубами в булку, оторвав огромный, мякишистый кусок. Он застрял во рту, сладкий и воздушный. Я не жевала. Я почти глотала. Потом – пельмень, холодный, прямо из пачки. Потом – кусок шоколада, который растаял на языке мгновенно.

Это был не приём пищи. Это было обжорство. Месть. Попытка вернуть себе то, что он отнял – право есть, как хочется, быстро, жадно, бездумно. Каждый кусок был глотком свободы. И каждый следующий кусок начинал казаться всё более пустым, пресным, пока в горле не встал ком – не от еды, а от осознания, что этот бунт жалок. Что я прячусь тут, в своей конуре, и набиваю желудок дешёвой едой, чтобы доказать что-то только себе. А он, в своей стерильной квартире, наверняка даже не вспомнит, что я сегодня ела омлет. Для него это был просто урок. А для меня – война.

Я отодвинула полупустой пакет, чувствуя тяжесть в желудке и горечь во рту. Не от шпрот. От унизительной ясности. Его правила были сильнее. Потому что они имели цель. А мой бунт был просто вспышкой слабости, детской истерикой. Я вытерла руки, свернула пакет и швырнула его под кровать. Победа оказалась похожей на поражение. А вкус свободы – на привкус дешёвого шоколада и стыда.

Утром, перед тем как ехать к нему, я зашла в столовую возле общаги и съела огромную порцию гречневой каши с гуляшом и два бутерброда с колбасой. Плотно, быстро, с вызовом. Он не телепат, – твердила я себе, заглатывая еду, почти не жуя. Он не узнает.

Дорога до его дома прошла в странном, нервозном ожидании. Чего? Я и сама не знала. Разоблачения? Какого-то скрытого наказания? Или, что было страшнее, полного равнодушия – будто мой ночной бунт и правда был настолько ничтожен, что даже не стоит внимания.

Я приложила ключ-карту. Дверь открылась. В квартире пахло, кофе. Он стоял у кухонного острова, вчитываясь во что-то на экране планшета. На столе уже лежали две тарелки. Снова омлет. Снова овощи. Снова хлеб.

Он поднял на меня взгляд. Обычный, деловой, без тени упрёка или насмешки.

—Опоздала на семь минут, – констатировал он. – Дорога или завтрак в столовой затянулся?

У меня похолодело внутри. Он не мог знать. Не мог. Это была уловка. Проверка.