Читать книгу Анхела - - Страница 2

Дверь открывается беззвучно.

Комната просторная и светлая, выполнена в серых тонах. В воздухе витает свежесть, и я замечаю, что дверь на балкон чуть приоткрыта. Легкий ветерок слегка колышет полупрозрачные шторы.

Я делаю шаг внутрь. Захлопываю дверь за спиной, уже почти закрыв ее, когда краем глаза замечаю движение.

Кто-то скрывался за дверью.

Сердце резко бьется в груди, кровь приливает к вискам. Я разворачиваюсь и замираю.

Парень.

Он прижимается к стене, будто пытаясь слиться с ней.

Мой взгляд сразу же останавливается на его лице. Разбитая губа. Рассеченная бровь. Капли крови, медленно стекающие по щеке. А еще глаза – темные, настороженные – прикованы ко мне.

Кто это? Грабитель? Может, местный псих? Или… Тайлер?

Я отступаю, резко тянусь к ручке, но он движется быстрее. Его пальцы впиваются в мое плечо, рывком прижимают к стене. Ремень сумки соскальзывает с плеча, и она падает на пол.

– Мм! – вырывается у меня полусдавленный звук, но его ладонь уже прижимается ко рту, глуша любой крик.

Он пахнет потом и кровью. Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но его хватка железная. В голове хаос: Кто он? Что ему нужно?

– Тише, – шепчет он хрипло. – Я не сделаю тебе больно.

Я замираю, позволяя себе лучше рассмотреть его.

Белая рубашка – вернее, то, что от нее осталось. Правая сторона пропитана кровью: темные пятна расползаются от ключицы к поясу, еще влажные. Левая сторона и вовсе оторвана, болтается лоскутом, обнажая пресс с проступающими мышцами и ссадины на ребрах – красные и воспаленные.

Я чувствую, как дрожь бежит по спине.

Его дыхание прерывистое, каждое движение явно дается через боль. Капли пота стекают по шее, смешиваясь с кровью из рассеченной брови.

Он выглядит…

Не как нападающий.

А как… жертва.

– Меня зовут Дилан, – хрипит он, и его пальцы наконец ослабевают. – Сосед… и одногруппник Роуз.

Его голос срывается, когда он добавляет:

– А ты… ты… как там тебя зовут… Анка… Анфа… – он морщит лоб, будто пытается вспомнить. – Ну, в общем, дочь Маркуса, да?

Я резко скидываю его руку со своего рта.

– Анхела! – выдыхаю я, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. – Меня зовут Анхела.

Поднимаю сумку с пола, намеренно задеваю его плечом, когда прохожу мимо.

– Здесь так принято? – сумка тяжело плюхается на кровать. – Соседям заходить через окно? – резко поворачиваюсь к нему, скрестив руки.

Дилан моргает. Его взгляд скользит к приоткрытой двери балкона, потом обратно ко мне.

– Ну… Это… – он начинает.

– Или это местный обычай – пугать новых жильцов? – голос дрожит, но не от страха, а от гнева. – Прятаться в их комнатах?

Он открывает рот, но тут раздается стук в дверь.

– Анхела? – голос Маркуса звучит с другой стороны. – Ты там?

Лицо Дилана становится бледным, глаза расширяются, и он резко качает головой, словно говоря: «Не открывай».

Я замираю.

Выдать его?

Или…

Дилан застыл, сложив ладони в немой мольбе.

– Анхела? – снова раздается голос Маркуса, и ручка двери слегка поворачивается.

Я делаю глубокий вдох.

– Да, я здесь, – громко отвечаю, удивляясь собственному спокойствию.

– Я могу войти?

Дилан резко качает головой, его губы беззвучно шевелятся: «Пожалуйста».

– Я… хочу побыть одна, – говорю я, глядя прямо в испуганные глаза Дилана.

– Хорошо, – отвечает Маркус. – Мне нужно уехать по работе. Если что-то понадобится… – он делает небольшую паузу, – обратись к Бетти. Домработнице.

– Хорошо.

Тишина.

– Анхела… – голос Маркуса звучит мягче, – чувствуй себя как дома.

Я молчу. Слова застревают в горле комом.

Шаги за дверью отдаляются.

Дилан выдыхает, будто только что пробежал марафон, и его плечи обмякают.

– Спасибо, – шепчет он.

Я не отвечаю. Просто смотрю на этого незнакомца, который только что заставил меня солгать отцу, которого я едва знаю.

– А теперь объясни, – говорю я, садясь на край кровати и расстегивая дорожную сумку, – почему я должна была тебя скрывать?

Внутри – лишь самое необходимое: футболки, джинсы, шорты, пижама, скромный набор нижнего белья. И два самых ценных предмета: фотография в рамке, где мы с мамой обнимаемся и смеемся, и… старая Библия в кожаном переплете.

Я получила ее от мамы в тот памятный день, когда меня крестили в русской церкви. Мне было семь лет. Мы специально прилетели в Россию – для мамы это было важно. Она почти никогда не рассказывала о своем детстве, но в тот день, впервые и в последний раз, обмолвилась о моей бабушке.

«Это от бабушки», – сказала она тогда. Всего три слова. Но для меня – целый мир. Больше ничего: ни имени, ни возраста, ни того, жива ли она. Только потрепанную временем Библию, переходившую от матери к дочери, а теперь – ко мне.

Мама хотела, чтобы я хранила эту Библию как память. Как единственную нить, связывающую меня с корнями, о которых я ничего не знаю…

Я достаю сложенную стопку вещей, а затем направляюсь к шкафу.

Дилан вздыхает, затем неожиданно плюхается на кровать, запрокидывая руки за голову.

– На прошлой неделе Маркус дважды застукивал меня ночью в комнате Роуз, – говорит он, закатывая глаза. – Некрасиво получилось… если бы он увидел меня и в твоей комнате, да еще и в таком виде, – Дилан указывает на свою порванную рубашку и лицо.

Я открываю шкаф, развешиваю вещи, стараясь не смотреть в его сторону.

– Так, значит, ты парень Роуз? Почему не залез в окно к ней?

Дилан хрипло смеется.

– Комната Роуз напротив. Чтобы попасть к ней, иногда приходится пользоваться этой комнатой.

– Удобно, – бросаю через плечо.

– И я не парень Роуз. Просто друг.

– Друг, который лазает по ночам в окна, – фыркаю я. – И, судя по всему, получает за это по лицу.

– Это не из-за Роуз.

– Тогда из-за чего? – вопрос вырывается сам собой. Мне вдруг становится любопытно: что же такого натворил этот парень… за что его так отделали?

Дилан пожимает плечами.

– Слегка повздорил с братом.

– Ничего себе, – я посмеиваюсь. – Значит, это он тебя так «разукрасил»?!

Подхожу к кровати, наклоняюсь к сумке и вытаскиваю Библию. В тот же момент Дилан резко подрывается, как будто его током ударило.

– Я поддался ему, – бросает он, выхватывая Библию у меня из рук.

Я застываю, ошарашенная его реакцией.

Дилан крутит Библию в руках, затем раскрывает и начинает листать страницы. Его брови сдвигаются, он хмурится, будто что-то пытается разобрать. Потом резко поднимает на меня глаза.

– Это русский? – он поворачивает Библию ко мне, тычет пальцем в страницу. – Ты понимаешь, что здесь написано?

Я молча киваю.

Дилан продолжает смотреть на меня с каким-то странным выражением.

– Что это вообще такое? Библия? – спрашивает он, и в его голосе звучит искреннее недоумение.

– Да, это Библия.

– Ого, – выдыхает Дилан, переворачивая страницы с новым интересом. – А откуда ты знаешь русский?

– Моя мама русская. И я… на… половину.

В голове всплывают воспоминания: мамины ласковые слова перед сном, сказки, которые она рассказывала только на русском, ее настойчивость, когда я путала слова.

– Она всегда говорила со мной только на русском, – добавляю я. – Для нее это было важно.

Дилан молчит, его взгляд скользит от Библии к моему лицу и обратно.

– Скажи что-нибудь на русском, – внезапно просит Дилан, его глаза горят странным любопытством.

Я даже не задумываюсь.

– Отдай мне Библию, – говорю четко, без малейшего акцента, и протягиваю руку.

Дилан замирает. Он не понимает слов, но по моему тону и жесту догадывается. Ухмыляется и убирает Библию за спину.

На моем лице появляется недоумение.

– Отдай мне Библию, – повторяю уже на английском, раздраженно щелкая пальцами.

– Нет, – отвечает Дилан на ломаном русском, растягивая слово. Его произношение ужасно, но он явно горд собой.

Я закатываю глаза.

– Ты вообще понимаешь, что сказал?

– Да, – снова отвечает на ломаном русском.

– Ладно, – сквозь зубы цежу я, переходя на русский. – Слушай сюда, – голос становится грубым. – Твой «русский» – это жалкое «нет», «да», и больше ты нихрена не знаешь. Ты даже не понимаешь, что я сейчас говорю, – оскаливаюсь, глядя ему прямо в глаза. Этот парень начинает меня раздражать. – И, если через три секунды эта Библия не окажется у меня в руках, я тебе так лицо «разукрашу», что твой братец покажется тебе ангелом после этого.

– Вау… – выдыхает он, и в его голосе слышится неподдельное, почти детское восхищение. – Это было… жутко и круто одновременно.

Я закатываю глаза, собираясь съязвить в ответ, как вдруг резкий скрип распахивающейся двери заставляет нас обоих вздрогнуть.

На пороге стоит она… Девушка с длинными каштановыми волосами, собранными в высокий хвост. Роуз. Из-за ее спины робко выглядывает парень, на вид лет восемнадцати. Тайлер.

Я смотрю на них, на этих двоих, застывших в дверном проеме, и меня будто током бьет. Они живые портреты своих родителей. Роуз вылитая Эшли, те же утонченные черты лица, тот же властный взгляд зеленых глаз. Тайлер, хоть и рыжий, весь в Маркуса. Тот же квадратный подбородок, широкие скулы, янтарный цвет глаз, даже родинка на левой щеке, точь-в-точь как у отца.

Сразу видно, чьи они дети. Ни капли сомнения.

На их фоне я… Я чужая. Я вся – в маму: ее светло-русые волосы, ее голубые глаза, невысокий рост. Даже родимое пятно на левом плече такое же, как у нее. От Маркуса во мне – ровным счетом ничего.

А что, если… что, если Маркус и не мой отец вовсе?

Мои мысли прерывает Тайлер, который делает неуверенный шаг вперед. Он уже выше своей сестры на целую голову, а Роуз, в свою очередь, выше меня, хотя мы кажемся одного возраста.

– Надеюсь, ты не будешь такой же ведьмой, как моя сестра?! – фальшиво-сладким тоном произносит Тайлер, глядя мне прямо в глаза.

– Заткнись, Тайлер! – резко обрывает Роуз, и направляется к Дилану.

Пока взгляд Роуз прикован к Дилану, Тайлер за ее спиной быстро показывает в ее направление средний палец. Дилан замечает это, и на его лице проступает улыбка, но из-за разбитой губы он тут же морщится от боли, шипя сквозь зубы.

Я отступаю на пару шагов назад, пока Роуз устраивается на кровати рядом с Диланом. Она без церемоний берет его за подбородок, приподнимает его лицо и внимательно, с холодным интересом, изучает ссадины.

– Принеси аптечку из моей комнаты, – командует она, все еще рассматривая Дилана.

– Отвали, – тут же огрызается Тайлер, скрестив руки на груди.

Роуз наконец отрывает взгляд от Дилана и поворачивает голову, но не к брату. Ее холодные, пренебрежительные зеленые глаза останавливаются на мне.

– Я не тебе, а этому недоразумению говорю, – ее голос ядовит. Она бросает на меня недовольный, оценивающий взгляд. – Пусть хоть в чем-то будет полезна. Раз уж собралась с нами жить.

Ее слова повисают в воздухе, обжигающие, как пощечина. Я чувствую, как по телу разливается жар, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и я делаю глубокий вдох.

– Слушай сюда, – мой голос груб и резок. – Я не собираюсь быть у тебя на побегушках. Поняла?

Роуз издает короткий, презрительный смешок. Затем она медленно поднимается с кровати, ее движения плавные и уверенные. Она подходит ко мне так близко, что мне приходится задрать подбородок, чтобы встретиться с ее взглядом.

– Я старше тебя на одиннадцать месяцев, моя дорогая сестренка, – она подчеркивает последние слова с особой язвительностью. Ее тень накрыла меня, а холодные зеленые глаза сверлят, не оставляя возможности отвести взгляд. Это заставило меня почувствовать себя мелкой и уязвимой. – Ты находишься в доме моего папы и моей мамы. Ты здесь никто. Абсолютный ноль.

Она делает паузу, давая словам впитаться, и добавляет тише, но оттого еще более ядовито:

– Так что, если не хочешь, чтобы тебя вышвырнули отсюда, как дворняжку, будешь слушаться меня. Поняла, недоразумение?

– С чего ты решила, что я не хочу? – выдыхаю я, и мои губы растягиваются в холодной улыбке. – Я хочу! Лучше быть дворняжкой и жить на улице, – я намеренно копирую ее язвительную интонацию, – чем с такой сестрой под одной крышей.

Глаза Роуз вспыхивают чистой яростью. Я вижу, как ее рука резко взмывает вверх для удара, но я замерла, не ожидая такой прямой реакции.

Прежде чем я успеваю среагировать, Дилан резко вскакивает с кровати, морщась от боли. Его движение стремительно – он перехватывает ее запястье, заставляя руку застыть на полпути.

– Роуз, остановись, – его голос низкий и напряженный, пока он оттаскивает ее на шаг назад. – Ты об этом пожалеешь.

Роуз вырывает руку, ее взгляд, полный ненависти, пригвожден ко мне. Кажется, она готова снова броситься на меня.

– Тайлер, – Дилан поворачивается к парню, все еще удерживая пространство между нами. – Пожалуйста, принеси аптечку.

Тайлер, который все это время молча наблюдал, тяжело вздыхает.

– Ладно, – он пожимает плечами. – Лучше я принесу, чем они выколют друг другу глаза.

Он направляется к двери, но перед тем, как выйти из комнаты, не глядя на нас, тихо бросает, больше самому себе, чем нам:

– Хотя, может, так было бы и лучше.

Внезапно мой взгляд падает на Библию, лежащую на кровати. Не говоря ни слова, я направляюсь к ней, намеренно обходя Роуз и Дилана. Но Роуз, кажется, проследила за моим взглядом. Она оказывается на полшага быстрее, стремительным движением хватая Библию прежде, чем мои пальцы успевают до нее дотянуться.

– Что это такое? – ее голос звучит преувеличенно заинтересованно. Она начинает вертеть тяжелый том в руках, листая страницы. – Это твое? – спрашивает она, не глядя на меня.

Я не отвечаю. Не могу. Горло сжимается так, что дышать больно. Я просто стою, сжав кулаки, и смотрю, как ее ногти царапают обложку – ту самую, которую я каждый вечер гладила, когда мамы не стало, вспоминая ее голос.

– Интересно, – тянет она, наконец поднимая глаза. В них – не злость. Хуже. Презрение, смешанное с насмешкой. – Ты что, молишься?

Она делает паузу, потом резко щелкает пальцем по корешку.

– Или это просто… напоминание? О том, что ты – дочь святой женщины, которая умерла, оставив тебя нищей и никому не нужной?

– Отдай, – наконец выдавливаю я.

Роуз усмехается.

– А если не отдам? Что ты сделаешь, недоразумение? Попросишь кого-то сверху наказать меня?

– Нет, – вырываю я сквозь стиснутые зубы. – Моих сил будет достаточно.

И я бросаюсь на Роуз – не думая, не сдерживаясь. Все, что есть во мне – ярость, боль, отчаяние – вырывается в одном рывке. Я хочу вырвать Библию из ее рук, вцепиться в нее, заставить ее понять, что это не просто книга, не просто бумага, а все, что у меня осталось от мамы.

Но Дилан снова быстрее. Его руки хватают меня за запястья еще до того, как я успеваю сделать второй шаг. Он резко толкает меня назад – не жестоко, но твердо – и я падаю на кровать, откинувшись на спину. Воздух вылетает из легких, и на мгновение мир кружится.

– Хватит, – говорит он низко, его собственное лицо искажено гримасой боли от резкого движения.

Роуз смеется – звонко, как будто мы играем в какую-то глупую игру.

– О, придумала! – говорит она, поднимая Библию чуть выше, почти как трофей. – Если хочешь получить ее обратно… целой, – она подчеркивает последнее слово, – тебе придется кое-что сделать сегодня.

Дилан нахмуривается. Его взгляд скользит от меня к ней.

– Роуз… – начинает он, но она перебивает его взмахом руки.

Роуз не смотрит на Дилана. Ее глаза прикованы ко мне.

Я приподнимаюсь на локтях, оставаясь в положении лежа на спине, и устремляю взгляд на нее. Грудь вздымается, но голос звучит спокойно. Слишком спокойно для того, что бурлит внутри.

– Что сделать? – спрашиваю я.

Роуз наклоняет голову, будто раздумывая, стоит ли говорить. Потом усмехается.

– Ничего сложного, не переживай, – говорит она, делая шаг ближе. – Просто… отвлечешь парней из футбольной команды. Пока мы с Диланом провернем одно маленькое дельце.

Я моргаю. Не понимаю. Или не хочу понимать.

– Отвлечь? Как?

– Как угодно, – пожимает она плечами. – Улыбнешься, пофлиртуешь, скажешь, что хочешь посмотреть их тренировку… Разве они смогут отказать такой… милой новенькой? Особенно если ты будешь вести себя… дружелюбно.

Дилан молчит. Смотрит на Роуз с явным недовольством, но не возражает.

– А завтра утром – книга твоя. Целая. Невредимая.

Тяжесть решения придавливает меня к матрасу. Библия в ее руках – не просто книга. Это последняя нить, связывающая меня с мамой, с тем единственным миром, где я была любима и защищена.

– Хорошо, – срывается с моих губ тихий, почти беззвучный шепот. Я закрываю глаза на мгновение, собираясь с силами, и повторяю громче, обращая взгляд к Роуз. – Хорошо. Я сделаю это.

Я не знаю Роуз. Не знаю, на что она способна. Но я вижу холодную расчетливость в ее глазах и понимаю: она не блефует. Одно неловкое движение, одно резкое слово – и страницы полетят на пол.

Я не переживу этого.

– Отлично, – растягивает Роуз, и в ее глазах вспыхивает победа. – Тогда сегодня в девять ты идешь с нами на вечеринку. А, кстати… у тебя есть красное платье?

– Нет.

– Ну конечно, – она закатывает глаза с таким презрением, будто я призналась в чем-то постыдном. – Можно было догадаться. Ладно, я подберу тебе что-нибудь… подходящее.

Она резко поворачивается к Дилану.

– Тайлер не принесет аптечку. Пошли ко мне, надо обработать раны.

Не дожидаясь его ответа, она направилась к двери.

Дилан вздыхает – тяжело, устало – и бросает на меня короткий взгляд. В нем – что-то похожее на сожаление. Но он не говорит ни слова. Просто поворачивается и следует за ней.

И тут же – громкий, окончательный хлопок.

Дверь захлопывается.

Тишина.

А потом накатывает волна. Горячая. Удушающая. Первая слеза скатывается по щеке, оставляя соленый след. Вторая. Я сажусь на кровать, с трудом дыша, и тяну к себе сумку. Дрожащими пальцами достаю фотографию.

Там мы с мамой. Мы смеемся, прижавшись щеками друг к другу. Ее рука нежно лежит на моем плече, а в глазах – та самая безграничная любовь, которая раньше казалась такой обычной, такой вечной. Я смотрю на это застывшее счастье, на свои беззаботные глаза, и понимаю: я больше никогда не буду чувствовать себя так. Эта девочка на фотографии – не я. Она жила в другом мире, где ее обнимали перед сном, где ее защищали, где она была любима. И этот мир исчез вместе с мамой. А я осталась здесь, одна, в чужом доме, среди людей, которые смотрят на меня как на недоразумение.

Слеза падает прямо на стекло рамки. Потом вторая. Я издаю глухой, сдавленный всхлип и торопливо вытираю рукавом кофты влагу с фотографии, словно могу стереть и свою боль.

Поднимаю взгляд, осматриваю комнату.

Чужая…

Пустая…

В отчаянии я засовываю фотографию под подушку. Подальше от чужих глаз, поближе к себе.

И тогда меня накрывает окончательно. Я падаю на подушку, схватившись за нее так сильно, что пальцы немеют, и наконец разрешаю себе разрыдаться. Тихо, в подушку, чтобы никто не услышал…