Читать книгу Тени Фустата - - Страница 4

Египетский музей античности в Гизе был городом мёртвых под каменными сводами. Гигантские статуи богов, фараонов из песчаника и гранита взирали на посетителей пустыми глазами; их безмолвие нарушалось лишь шарканьем подошв, сдержанными возгласами туристов и эхом шагов по мраморным плитам. Воздух был прохладен и пропитан запахом старой пыли, камня и консервантов – острый контраст с удушливым зноем и пылью улиц. Казалось, само время замедлило здесь ход, застыв в бесчисленных витринах с амулетами, папирусами и саркофагами. Анри Гарде чувствовал себя здесь одновременно дома и чужим. Эти камни, эти символы были языком, который он годами пытался расшифровать. Но сегодня музей был не храмом знания, а гигантской шахматной доской, где каждая фигура – статуя, витрина, сотрудник – могла скрывать угрозу. Он шёл рядом с Лейлой Шадид по залу Позднего Царства. Её шаги были бесшумны, поза – собранная, по-профессиональному сдержанная, но Гарде уловил лёгкое напряжение в линии её плеч. Капитан Рашид шёл чуть позади; его взгляд методично сканировал залы, сотрудников, посетителей – ища несоответствие, тень лжи.

– Мадемуазель Шадид, – Гарде прервал тишину, его голос, приглушённый музейной акустикой, звучал особенно отчётливо. – Ваш вывод был категоричен: рецепт «истинной египетской сини» – утраченное знание, доступное лишь избранным. Кто, помимо реставраторов высочайшего уровня или поддельщиков антиквариата, мог обладать им? И, конкретнее, кто в этом музее мог получить крошечную порцию лазурита высшего качества, не вызвав подозрений? Учитывая статус доктора Хассана как попечителя и хранителя, его доступ к закрытым коллекциям?

Лейла не замедлила шаг, её взгляд скользнул по витрине с амулетами в форме скарабеев.

– Моё мнение неизменно, месье Гарде, – ответила она уверенно, но в её голосе прозвучала тень напряжения. – Тот конкретный оттенок и текстура лазурита в чернилах писем требуют точного знания рецепта времён Нового Царства. Совершенство исполнения исключает случайность или грубую подделку. Что касается доступа здесь… – Она слегка покачала головой. – Теоретически… хранитель пигментов, Абдельрахман. Но он пока вне подозрений. Его помощник, Махмуд, слишком неопытен. Или… – Она чуть помедлила, бросив быстрый взгляд на Рашида. – Или кто-то с высоким статусом и неограниченным доступом, вроде доктора Хассана. Кто знает расписание Абдельрахмана, места хранения ключей. Музей ночью… не так пуст, как кажется. Смотрители, уборщики. И не все двери закрываются насовсем. Незаметно изъять граммы пигмента сложно, но для знающего человека возможно.

Их разговор прервал спокойный бархатистый голос:

– Мадемуазель Шадид? Капитан Рашид? Какая неожиданная честь встретить вас среди свидетелей тысячелетий.

Доктор Фарид Хассан стоял у соседней витрины с погребальными амулетами. Он был одет по последней моде: кремовый твидовый костюм, галстук-бабочка, трость с серебряным набалдашником в виде змеи Уаджит. Его лицо с благородными чертами и аккуратной седой бородкой дышало интеллигентностью и спокойной силой. Ни тени волнения. Гарде отметил его руки – ухоженные, сильные руки хирурга.

Фарид протянул руку для пожатия, и Гарде увидел на правой руке тонкий шрам поперёк тыльной стороны ладони. Старый.

– Доктор Хассан, – Рашид сделал шаг вперёд, его лицо было вежливой маской. – Мы как раз хотели с вами поговорить. По печальному поводу. О Захре эль-Масих.

– Ужасная трагедия, – глаза Хассана наполнились искренней скорбью. Он перекрестился по-коптски. – Я узнал утром. Благородная душа, великий талант. Мой фонд… мы пытались помочь ей вырваться из круга ночных клубов. Образование, работа…

Он вздохнул.

– Увы, цепи привычки и нужды сильнее добрых намерений. Вы нашли того негодяя?

– Работаем над этим, доктор, – вмешался Гарде, изучая Хассана так же пристально, как экспонаты в витрине. – Вы знали её лично, часто встречались?

– Конечно. Она периодически приходила в мой офис в фонде. Талантливая, но… мятежная душа. Не всегда готова была принять предлагаемую помощь полностью. – Его взгляд был открытым.

– Мы также хотели бы уточнить, доктор, учитывая ваш статус хранителя музея и интерес к древностям, – Гарде продолжил, – работаете ли вы непосредственно с реставрационными материалами? Пигментами, например? Имеете доступ к их хранению?

Хассан слегка улыбнулся, как бы снисходя к любопытству дилетанта.

– Моя специализация, месье Гарде, скорее в области истории медицины и изучения древних инструментов, – он кивнул в сторону своих витрин. – Прямо с пигментами? Нет, это прерогатива реставраторов, таких как мадемуазель Шадид. Доступ к хранилищу пигментов? Формально – да, у меня есть, как у хранителя. Но практической необходимости спускаться в их святая святых и копаться в баночках у меня не возникало. Смотритель, старик Абдельрахман ревностно охраняет своё царство.

Рашид показал Хассану фотографию шнурка в виде цепочки, снятой с шеи Захры.

– Вы не узнаёте эту цепь, доктор? Возможно, подарок от кого-то из окружения фонда? Или что-то, что вы могли видеть?

Хассан внимательно посмотрел, затем мягко улыбнулся:

– Увы, капитан. Это современное изделие. Дорогое, но… не в моём вкусе и не в сфере моих интересов. Я коллекционирую древние медицинские инструменты. Бронзу. Железо. А это… позолота. Безвкусица, на мой взгляд.

Гарде достал пинцетом из конверта крошечный засушенный листок аконита.

– Доктор, как врач, вы, конечно, узнаёте это растение?

Хассан взглянул, и его брови чуть приподнялись.

– Аконит? Борец? – произнёс он со спокойной уверенностью специалиста. – Крайне ядовит. Алкалоид аконитин – один из сильнейших нейротоксинов. Использовался в древности для отравленных стрел. В микроскопических, тщательно выверенных дозах – в медицине прошлого как сильнейшее болеутоляющее и для замедления пульса, но риск фатальной ошибки колоссален. Сейчас в цивилизованной медицине практически не применяется из-за непредсказуемости и наличия безопасных аналогов. Где вы его нашли?

– Рядом с телом Захры, – чётко сказал Мухаммед Рашид, наблюдая за реакцией.

На лице Хассана отразилось искреннее потрясение, смешанное с профессиональным осознанием.

– Яд? – Он резко выдохнул. – Это меняет картину. Изощрённо и смертельно опасно. Почему именно аконит? Его сложно достать в чистом виде, чрезвычайно сложно правильно дозировать для гарантированного эффекта без немедленных конвульсий… если только убийца не обладает глубокими познаниями в токсикологии или… – он запнулся, как бы осознав возможный подтекст, – или не имеет доступа к редким гербариям или старинным аптечным коллекциям. Как, например, некоторые фонды нашего музея. Но доступ к таким коллекциям строго регламентируется и протоколируется.

– Доктор Хассан, вы не заметили ничего необычного в последнее время в музее? – спросила Лейла неожиданно тихо. – Пропажи? Подозрительных посетителей? Кто-то проявлял особый интерес к пигментам или… токсичным веществам из коллекций?

Фарид Хассан задумался.

– Пропаж… вроде нет. По крайней мере, о серьёзных мне не докладывали. А интерес… – Он кивнул в сторону Лейлы. – Помимо вас, мадемуазель Шадид, чей профессиональный интерес к технологиям очевиден, я не припоминаю чего-то выдающегося. Хотя… – Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от пустяка. – Старик Абдельрахман недели две назад ворчал, что кто-то, по его мнению, рылся в его старых журналах регистрации выдачи пигментов, но ничего не пропало. Скорее всего, его склероз или излишняя подозрительность.

Лейла встретилась взглядом с Гарде. В её глазах мелькнуло понимание. «Журналы регистрации. Возможно, тут есть подсказка».

– Доктор, вы не против, если мы осмотрим ваш кабинет? – спросил Рашид с вежливой настойчивостью. – Протокол. Формальность.

Хассан улыбнулся с лёгкой снисходительностью.

– Конечно, капитан. Я человек закона и порядка. Мой офис в западном крыле. Прошу. – Он сделал широкий жест. – Лейла, дорогая, ты ведь знаешь дорогу? Проводи наших гостей. Мне нужно на полчаса задержаться в библиотеке. Архивы ждут. – Он кивнул и удалился лёгкой, упругой походкой, его трость едва касалась пола.

Кабинет Фарида Хассана был образцом сдержанной роскоши и педантичного порядка: дубовый стол, стеллажи с книгами по медицине и египтологии, несколько стеклянных витрин с древними бронзовыми скальпелями, ланцетами и странными инструментами неясного назначения. Ни пылинки. Ни намёка на хаос или скрываемые тайны. Гарде чувствовал раздражение. «Слишком чисто. Слишком правильно». Пока Рашид формально осматривал шкафы и ящики стола – пустые, ничего примечательного, кроме бумаг, связанных с фондом и музеем, Гарде подошёл к книжному шкафу. Среди фолиантов по медицине и истории он заметил небольшую фотографию в серебряной рамке. На ней была запечатлена молодая женщина с большими тёмными глазами и грустной улыбкой. Её черты были удивительно похожи на… Лейлу? Нет, но что-то общее определённо было.

В эту минуту в кабинет неожиданно заглянул доктор, заметив интерес Гарде к фото, он резко подошёл к полкам и взял рамку, сказав:

– Это моя сестра, Амина, – его бархатистый голос на мгновение стал жёстким. – Она умерла молодой.

Он взял фотографию, сумку с инструментами и уже собрался уходить.

– Я заглянул лишь на минутку, меня вызвали в клинику. Надеюсь, вы разберётесь здесь без меня.

Эта маленькая сцена запала Гарде в память. Грусть в глазах женщины и резкая, почти болезненная реакция доктора… Что-то здесь было не так.

Гарде подошёл к одной из витрин с инструментами. Его взгляд упал на маленький бронзовый сосуд с узким горлышком – что-то вроде древнего флакона для благовоний или… яда? Он машинально сжал набалдашник своей трости-скарабея. Голова всё ещё ныла от вчерашнего напряжения в роще, виски пульсировали. «Рисковать снова?» Но флакон манил возможной подсказкой. «Сконцентрироваться». Он посмотрел на Лейлу. Она стояла у окна, наблюдая за ним, её лицо было непроницаемым. Рашид был поглощён осмотром книг. Гарде сосредоточился на флаконе. Металл, холодный и гладкий под стеклом. Он попытался «настроить» зрение, игнорируя назойливую боль. Картинка поплыла, в глазах зарябило. С трудом он различил слабое, едва уловимое мерцание вокруг сосуда – не яркий след, как на цепи с ядом, а тусклое, размытое пятно, больше похожее на отголосок древнего использования, чем на недавнее прикосновение. «Ничего определённого про лазурит или яд». Резкий спазм пронзил правый висок, заставив его втянуть воздух и резко отвести взгляд. «Бесполезно. И опасно». Последствия предыдущего «вглядывания» давали о себе знать, мешая сфокусироваться. Разочарование.

– Ничего криминального, капитан, – развёл руками Рашид, закрывая последний ящик. – Ни цепей, ни баночек с надписью «яд». Идеальный порядок. Слишком чистый кабинет, чтобы что-то найти, если не знать, где искать.

– Возможно, мы ищем не там, – тихо сказала Лейла.

Она подошла к Гарде и протянула ему маленький, аккуратно свёрнутый в трубочку папирус.

– Это… передали мне полицейские позже для вас, при детальном осмотре места преступления его нашли рядом с телом Захры в траве и передали мне для экспертизы как музейному сотруднику. Я изучила его… но сейчас поняла, вам стоит взглянуть лично.

Папирус был небольшим, древним, но хорошо сохранившимся. На нём были изображены ритуальные сцены взвешивания сердца перед Осирисом. Не уникальный артефакт, но ценный. Гарде взял его осторожно, чувствуя шероховатость волокон под подушечками пальцев. Сначала он не почувствовал ничего необычного – лишь древнюю энергетику материала.

– Она могла украсть его? – тихо спросил Рашид, нахмурившись, когда девушка отошла в другой конец комнаты.

– Или ей его дали, – возразил Гарде. Его инстинкты кричали. «Этот папирус очень важен. Но?..» Отбросив усталость, он снова сосредоточился, сузив фокус. Несмотря на общий фон веков, он искал чёткий, свежий след.

И увидел. Чёткий, яркий «отпечаток» на краю папируса. Не всей руки, а только кончиков пальцев в перчатке. И не правой руки – левой. Отпечаток был сильным, свежим – несколько часов, не более. И в его видении он ощутил не кожу, а текстуру перчатки – мелкую зернистость. И… микроскопический изъян на указательном пальце левой перчатки! Не шрам на коже, а что-то на самом материале – крошечный разрез или грубый шов, оставивший характерную Тень в виде тонкой, чуть изогнутой линии.

Гарде резко опустил папирус, схватившись за голову. Боль ударила с новой силой, как молот по наковальне. Его затошнило, мир поплыл и потемнел на мгновение. Он прислонился к витрине, с трудом переводя дыхание, лицо покрылось испариной.

– Гарде! – Рашид бросился к нему, поддержал под локоть.

– Перчатка… – прошептал Анри, стиснув зубы, его голос был хриплым от боли. – Левша. Касался папируса недавно. В перчатке. На указательном пальце… левой руки… дефект на перчатке – шов или разрез. Видел… Тень.

– Левша? – Рашид выругался. – Хассан – правша! Я видел, как он подписывал бумаги, держа трость! Его шрам на правой руке!

Лейла подбежала к мужчинам, подняла папирус, её лицо было бледным, глаза расширились.

– Этот папирус… он из запасников. Из ящика, к которому имеют доступ только хранители, реставраторы старшего звена и… – Она замолчала, словно боясь сказать, взгляд её метнулся к двери.

В дверях кабинета возникла тень. Старый смотритель музея, Абдельрахман, сгорбленный, с лицом, изборождённым морщинами, как высохшая река. Он нёс метлу и тряпку, но остановился, увидев их. В его левой руке был совок.

– Эфенди? – проскрипел он, кланяясь. – Извините, не знал, что здесь гости…

– Всё в порядке, Абдельрахман, – сказал Рашид, но его взгляд пристально изучал старика. – Мы уходим.

Гарде, едва оправившись, но с ледяной ясностью в глазах, подошёл к старику. Боль притупилась, оставив холодную решимость.

– Абдельрахман, ты видел доктора Хассана здесь ночью? Недавно? Например, три ночи назад?

Старик замотал головой, но глаза его забегали, он нервно переложил совок в правую руку, левой поправил тряпку.

– Нет, эфенди! Доктор – дневной гость. Человек света! Он ночью не ходит! – Он поклонился снова и засеменил прочь, его плечи были напряжены, шаги торопливы.

Когда они вышли в коридор, Лейла вдруг схватила Гарде за рукав, заставляя его остановиться. Она оглянулась, убедившись, что Абдельрахман скрылся за поворотом, и прошептала так тихо, что услышали только он и Рашид:

– Да, три ночи назад… я задерживалась, работала в лаборатории. Я видела свет в запасниках западного крыла. И слышала… голоса. Доктора Хассана? Не уверена, но очень похоже. И он говорил с кем-то… с Ахмедом. Я видела его силуэт. И Абдельрахман что-то передал ему… похожее на флакон. Не знаю. Я испугалась и ушла, не стала смотреть.

Рашид замер. Гарде почувствовал, как холодная волна пробежала по спине. «Идеальный доктор Хассан. Его алиби. Его благотворительность. Его безупречный кабинет. И вдруг – ночные тайные встречи в музее. Смотритель, который лжёт. Флакон и папирус, которого касался левша с изъяном на перчатке. Хассан был правшой. Но смотритель Ахмед?» Гарде припомнил: старик подавал тряпку и поправлял совок – левой рукой.

– Капитан, – голос Гарде был стальным, – нам нужно поговорить со стариком Абдельрахманом ещё раз. Завтра утром обязательно. И проверить его перчатки. Все, что у него есть.

– И его руки, – добавил Рашид мрачно. – Особенно левую. И указательный палец. Но сейчас пусть работает – если он замешан в этом деле, его нельзя вспугнуть. Я прикажу установить слежку за ним.

Тени в зале удлинялись. Каменные стражи музея – боги и фараоны – казалось, смотрели на них с немым укором или… предупреждением. Идеальная картина начала трещать по швам, открывая тёмные проходы в лабиринте лжи. Доктор Хассан всё ещё мог быть невиновным. Или расчётливым режиссёром, использующим мелкие фигуры. Охота усложнилась, но запах шакала стал отчётливее. Он исходил теперь из тёмного закоулка, где скрывался старый смотритель с метлой, страхом и, возможно, левой рукой в перчатке с дефектом.