Читать книгу Тени Фустата - - Страница 5

Вечер опустился на порт, и Булак встретил их враждебным гулом и навязчивыми запахами. После прохладной, стерильной тишины музея хаос доков, мастерских и лавчонок обрушился на органы чувств. Воздух гудел от ударов молотов по металлу, шипел пламенем паяльных ламп, пропитался кисловатым духом машинного масла, дёгтя и гниющей древесины. Тени от высоких покосившихся зданий смыкались над головой, сгущаясь в непроглядную темень в глубине узких проходов. Где-то вскрикивали чайки, спорили грузчики, скрипели невидимые в темноте блоки. Узкие улочки, едва освещённые керосиновыми лампами над дверями, петляли, как кишечник старого города, уводя вглубь района, где время измерялось не часами фараонов, а звоном монет и скрипом изношенных шестерёнок.

Мастерская Мустафы аль-Хадиди ютилась в арке полуразрушенного караван-сарая. Вывеска, изображавшая карманные часы с треснувшим стеклом, едва висела на одной петле. Анри Гарде, капитан Мухаммед Рашид и сержант Шакир (молодой полицейский, чьи наивные амбиции стать «восточным Пуаро» сочетались с неопытностью, отчего он то и дело порывался делать «гениальные» выводы из очевидных улик) остановились у тяжёлой, обитой железом двери. Сквозь закопчённое окно виднелся тусклый свет и мелькающая тень.

– Помните, капитан, – шепнул Гарде, прижимаясь к сырой стене, – сегодня утром смотритель Абдельрахман исчез. Как сквозь землю провалился. Его каморка в подвале музея оказалась пуста. Перчаток нет. И его роль в этой истории до сих пор не ясна. Был ли он просто подручным, который тайком выносил пигменты из запасников, или кем-то бо́льшим? А мы с Лейлой… – он поморщился, вспоминая мучительный сеанс «хронооптики» на перчатках из запасников музея. Ничего… Слишком много рук, слишком много времени. Отпечаток левши с дефектом на перчатке на указательном пальце оставался призраком, не обретшим плоти, – мы нашли только пыль и разочарование. Теперь наш путь лежит сюда. К часам. И к тем, кто их ремонтирует. Хассан или убийца мог купить здесь ремешок. Маргарита получила часы с плетёным кожаным ремешком в подарок от неизвестного. И Хассан, по словам Фабрицио, возможно, дарил ей подарки. Мустафа известен как мастер, который не задаёт лишних вопросов – идеальный для тех, кто хочет остаться незамеченным. Думаю, логично поискать связь здесь.

Дверь открылась с противным скрипом. В проёме стоял невысокий, сухонький человек в промасленном фартуке, с увеличительным стеклом на лбу, как третий глаз. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало старый, потрескавшийся циферблат. Глаза, маленькие и невероятно живые, мгновенно оценили гостей.

– Салям алейкум, эфенди, – голос Мустафы был тонким, как часовой механизм. – Чем обязан? Ремонт? Покупка? Или… – его взгляд задержался на форме Рашида, – проблемы?

– Ва-алейкум ас-салям, устаз Мустафа, – вежливо ответил Рашид, шагнув внутрь. – Проблемы, но не ваши. Пока. Ищем информацию. Возможно, к вам недавно приходил клиент с дорогим ремешком от Patek Philippe? Просил что-то с ним сделать. Мужчина лет пятидесяти, хорошо одет, с седой бородкой, говорил по-французски или по-арабски с каирским акцентом. Сам ремешок из тонкой чёрной кожи с серебряной пряжкой.

Он показал рисунки кожаного ремешка от часов Маргариты Дюбуа и цепи в виде ремешка Захры эль-Масих.

– Видели такие? Эти ремешки Patek Philippe? Тонкие, дорогие. Особенно интересует, не продавали ли вы их доктору Фариду Хассану?

Мастерская встретила их густым воздухом, насыщенным запахом машинного масла и металла. Она была настоящей пещерой времени: повсюду громоздились ящики с шестерёнками, пружинками, циферблатами; на стенах висели десятки старых часов – карманных, настенных, башенных. Тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал на стеллажи гигантские колеблющиеся тени, превращая механизмы в подобия спящих чудовищ. Мустафа поднёс увеличительное стекло к рисункам, его пальцы были удивительно ловкими.

– Patek… редкость… – пробормотал он. – Седой, борода… хорошо одет…

Он вдруг оживился.

– Да! Был такой! Приходил несколько раз. Важный, а глаза бегают, как у шакала у мясной лавки.

– Что он покупал? – спросил Рашид, стараясь, чтобы голос, несмотря на волнение, звучал ровно.

– Ремешки, эфенди. Именно такие. – Мустафа подошёл к массивному сейфу в углу, покрутил комбинацию. Дверца открылась с глухим щелчком. Внутри на бархатных ложементах лежали десятки ремешков – кожаных, шёлковых, с металлическими вставками. Он достал коробку. – Он покупал их… множество. Говорил, для подарков сотрудницам фонда, которые добиваются успеха. Однажды даже обмолвился о сестре – мол, «ей бы понравилась такая тонкая работа», и взгляд у него стал странным, пустым. Я не спрашивал. Последний раз был два дня назад… Или три? Не помню точно. Приносил старый ремешок. Именно Patek, чёрный, кожаный, плетёный. Пряжка серебряная – ай, красивая! Говорит: «Сними, устаз, эту блестящую дрянь, прицепи простую!» Дёшевую.

Рашид и Гарде переглянулись. «Два дня назад! За день до убийства Захры!» Хассан действовал быстро. Но покупка была до преступления.

– Вы помните, как он представился? – спросил Гарде.

– Нет, эфенди. Имя не назвал. Но видный эфенди с хорошими манерами и полным кошельком… Нервничал, торопился в тот день. Посмотрел я – пряжечка-то фирменная! Штучка! Говорю: «Эфенди, такую сразу не сыщешь… у меня и нет такой». А он аж вспотел весь, бедный. Платочком лицо вытирал – вот, забыл…

Старик вздохнул, доставая из ящика стола простой, без меток, льняной платок, слегка помятый, с жёлтыми пятнами по краям.

– Вот, забыл его тут на столе, рядом с тем ремешком. Я хотел вернуть, да не знал кому.

Рашид осторожно взял пинцетом платок из рук удивлённого старика. Гарде почувствовал, как сердце забилось чаще. «Этот платок лежал рядом с ремешком Маргариты». Мысль о том, что такой расчётливый человек оставил такую улику, казалась нелепой. Разве что… если он считал себя совершенно неуязвимым и бросал следствию вызов, насмехался над ними. Или это была часть его ритуала, его больной логики «очищения», которую Гарде пока не мог постичь.

Рашид достал из кармана бумагу с печатью. Старик, увидев ордер, заёрзал, как пойманный воробей, – видимо, не первый раз к нему заходила каирская полиция и он сам был не столь безгрешным, как могло показаться на первый взгляд.

– Эфенди, дом мой – дыра! Жена больная, внучка малая… Не тревожьте их, ради Пророка!

– Придётся, устаз, – твёрдо сказал Рашид.

Дом часовщика, примыкавший к мастерской, был таким же тесным и заставленным, но чистым. Пока сержант и Рашид обыскивали закопчённую комнату за занавеской, Гарде взял конверт с платком. Неожиданный возглас капитана разорвал тишину комнаты.

– Нашёл! – Глаза Мухаммеда горели. В ящике старого бюро в папке с накладными он нашёл то, что искал: квитанцию от доктора Хассана за покупку ремешков. Записанную на клочке бумаги вчерашнюю просьбу о замене фурнитуры на старом ремешке. В графе «Описание оригинала» стояло: «Серебро, гравировка "Фарид"» (арабской вязью). – Анри! Наш доктор был тут и хотел избавиться от опознаваемой пряжки!

Гарде не разделял его энтузиазма. «Слишком просто. Слишком… похоже на подставу?» Но улика была осязаемой. Пальцы невольно сжали набалдашник трости-скарабея. Голова всё ещё ныла от вчерашних усилий в музее, но это был шанс. Сконцентрироваться. На этот раз – на платке. Он мысленно настроился, пытаясь понять механизм своего дара. Фокусировался ли он на эмоциональном заряде, оставленном на предмете? Или его сознание скользило по временному слою, как игла по граммофонной пластинке, выискивая нужную бороздку? Сегодня он искал страх – тот самый липкий, животный ужас, что исходил от человека, державшего платок.

Боль ударила в виски раньше видения. Острая, как раскалённая спица, она пронзила череп, и за ней хлынула волна стужи. Сознание сопротивлялось, но дар уже тянул его в воронку. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног, а голос Рашида превращается в отдалённый гул. Он стиснул зубы, отсекая мастерскую, гул улицы, дыхание Рашида, запах масла и вздохи Мустафы. Он сузил фокус до микроскопического: на грубых льняных волокнах, на молекулах пота, на страхе, въевшемся в нити. «Покажи мне, что было здесь до, покажи, что было рядом с платком…»

Сначала – вспышка серебра. Пряжка, лежащая рядом с платком на столе. И самое главное – в этом тёмном отпечатке, в том месте, где должна была быть центральная часть старой пряжки, светились, как раскалённая проволока, тонкие, изящные линии! Арабская вязь! Буквы! Огненные нити гравировки, сплетающиеся в арабские буквы «Фарид». И волны… волны холодного ужаса, исходившие от невидимых рук, сжимавших платок.

Он не мог прочесть их – это был лишь энергетический след, оттиск, но конфигурация… конфигурация безошибочно совпадала с именем Фарид! Боль. Она прорвала плотину. Не волна – цунами огня и льда, сокрушающая череп изнутри. Он услышал хруст – то ли в висках, то ли в собственных зубах. Голова откинулась назад, тело обмякло. Трость со скарабеем выпала из ослабевшей руки с глухим стуком. Пол мастерской, усыпанный металлической стружкой, неумолимо приближался. Темнота накрыла с головой, холодная и беззвучная.

Он услышал, как трость грохнула о каменный пол, раздался крик Мустафы:

– Ятырман! Помогите!

И рухнул в темноту.

Он очнулся от резкого запаха нашатыря, лёжа на потёртом диване в комнате Мустафы. Над ним склонились Рашид и сержант Шакир. Часовщик суетился с водой. В глазах стояли кровавые мушки, в ушах – пронзительный звон. Каждый вдох давался с трудом.

– Гарде! Чёрт возьми! Ещё раз так – и я привяжу тебя к кровати! – Голос Рашида звучал приглушённо, сквозь звон. – Что ты увидел?!

– Пряжку… – прошептал Анри, с трудом поднимая тяжёлую, будто чугунную голову. Боль отступала медленно, оставляя тошноту и слабость во всём теле, ощущение полного опустошения. Казалось, его мозг превратился в рыхлый песок. – …«Фарид». Буквы горели. И страх… Его страх. Он знал, что плетёный ремешок – с мёртвой…

Рашид метнул взгляд на платок. Сомнение боролось с яростью:

– Имя совпадает. Но Хассан? Убийца? Почему бы его не подставить?..

– Или он уверен, что мы не дойдём до пряжки… – прошептал Гарде.

Рашид замер. Его глаза сузились до щёлочек. Он резко развернулся к Мустафе, который побледнел как полотно, прижимая к груди старые карманные часы, бормоча: «Аллах акбар… Я думал, ангел Азраил пришёл…»

– Кто менял пряжку, устаз? Ты сказал – не было подходящей! Кто сделал эту работу?! Кому Хассан отдал старый плетёный ремешок?!

Мустафа замотал головой, его руки дрожали.

– Не я, эфенди! Клянусь Пророком! Я сказал доктору – нет детали! Он разозлился и ушёл, забыв про свой платок! Но… – он замялся, испуганно глядя на грозного капитана, – но он мог пойти к Карапету, армянину. Его мастерская в двух переулках отсюда. Он… берётся за срочные заказы. И не спрашивает лишнего. И у него… – Мустафа понизил голос, – у него бывают вещи… не совсем легального происхождения. Мог найти подходящую пряжку или снять с какого-нибудь «трофея».

– Адрес. Сейчас же! – приказал Рашид, уже поднимаясь.

Мустафа замахал дрожащими руками в сторону темноты:

– Лавчонка его почти в конце тупика. Вывеска кривая…

Они вышли в липкую, пропитанную гарью ночь Булака. Гарде опирался на трость сильнее обычного. Шакир шёл впереди, освещая путь фонарём. Через несколько минут они свернули в узкий тупиковый переулок. Воздух здесь был ещё тяжелее, пах стоячей водой и разлагающейся органикой.

Мастерская Карапета была крошечной лачугой с покосившейся деревянной дверью и той самой кривой вывеской, о которой упомянул Мустафа, – с силуэтом карманных часов. Дверь была приоткрыта. Рашид толкнул её плечом. Запах машинного масла, металла и… чего-то резкого, медного – крови – ударил в нос.

Внутри царил хаос. Верстак опрокинут. Ящики выворочены, содержимое: шестерёнки, пружины, инструменты – всё валялось на грязном полу. Осколки стекла хрустели под ногами. На полу у стены темнело липкое пятно – уже подсохшая кровь. Никаких признаков Карапета.

– Чёрт! – выругался Рашид, осматривая разгром. – Опоздали. Искали что-то конкретно.

Гарде, превозмогая слабость, подошёл к опрокинутому верстаку. Его острый взгляд заметил свежие глубокие царапины на деревянном полу рядом со стеной, будто что-то тяжёлое отодвигали и сдвигали обратно. Он ткнул тростью в щель между нижней доской верстака и стеной.

– Здесь, капитан. Посмотри.

Рашид и Шакир осторожно приподняли тяжёлый верстак, отодвинув его от стены. В узкой щели, присыпанная стружкой и обрывками ветоши, лежала она – серебряная пряжка. Изящная, с чёткой арабской гравировкой «Фарид».

– Аллах акбар… – прошептал Шакир.

Рашид осторожно пинцетом извлёк пряжку. Она была чистой, без следов крови или борьбы. Он поднёс её к свету фонаря.

– Та самая. Та, что, возможно, была на ремешке Маргариты. – Он посмотрел на Гарде.

– Он пытал старика, искал её. Но Карапет спрятал. Умно. Прямо под носом у убийцы. Судя по крови, Карапет либо тяжело ранен, либо… мертв, а тело убрали. По-видимому, Хассан или человек от него пришёл прошлой ночью за готовым заказом, – добавил Рашид, собираясь уходить. – Карапет заменил пряжку, но старую не отдал. Спрятал. Начался спор. Убийца пытал его, искал, не нашёл… и убрал свидетеля. Тело, скорее всего, уже в Ниле. Всплывёт в своё время.

– Почему не отдал? – хрипло спросил Гарде, глядя на пряжку. – Почему он рискнул? Страх? Она же не его. Хассан заплатил бы. Или… он понял, что эта гравировка – смертельный компромат? Решил придержать для шантажа? Или просто испугался последствий, если её найдут у него? Нам нужно найти этого часовщика.