Читать книгу На одном лезвии - - Страница 1

Дверь влетела в стену, выбивая из штукатурки скупую пыль. Вера не вошла – она врезалась в квартиру, сметая своим дыханием спёртый воздух дешёвого перегара и безнадёги.

Он сидел за столом, не отец, а его оболочка. Перед ним стояла полупустая бутылка, желтая жидкость в стакане. Он не вздрогнул, лишь скосил на неё мутные, наглые глаза.

– Дома, значит, звезда наша, – сипло процедил он, сделав глоток.

Девушка не стала снимать куртку. Она стояла посреди комнаты, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не заплакать.

– Где мои коньки? – сказала она ровно. Ответ она прекрасно знала сама, но до последнего надеялась, что ее родной отец не может опуститься настолько низко.

– Коньки, – повторил он с нарочитым, пьяным интересом, разливая по слогам. – К маме бы своей с такими вопросами подходила. Она тоже только о «конёчках» и думала.

Удар был низкий, грязный. Мамы не было в живых уже 10 год, и это было главной раной для них двоих. Но он ковырялся в ней, когда хотел вывести её из себя. Раньше это работало. Сегодня – нет.

– Коньки. Из шкафа. Прямо сейчас, – её голос не дрогнул. Он стал холодным и острым, как лезвие.

Мужчина откинулся на стуле, изобразил задумчивость. Потом щёлкнул пальцами, будто только что вспомнил.

– А, эти… Беленькие, гламурные. Да, были. Уже нет.

В Вере что-то щёлкнуло. Ярость не вскипела, а наоборот – осела, сконцентрировалась в плотный, тяжёлый шар в самой глубине.

– Ты их продал…не верю, что ты сделал это, – беглым взглядом девушка окинула пару пустых бутылок, которые были небрежно раскиданы вокруг дивана, – тебе алкоголь дороже памяти о маме? Какая же ты сволочь!

– Я их реализовал, – парировал он, усмехаясь одними уголками губ. – Разница, дочка, принципиальная. Ты на экономике должна была научиться. Продать – это когда есть спрос. А реализовать – это когда нужно освободить ресурсы. Шкаф забит. Или ты все еще грезишь мечтами стать фигуристочкой, как твоя мама? Ты забыла, чем это кончилось, дочь? От этого спорта одни несчастья, я о тебе забочусь! Займись уже делом, настоящим, а не ерундой, которая ни к чему не приведёт. Или ты и правда думаешь, что в свои 17 лет у тебя есть шанс на спортивную карьеру?

Он сделал глоток из стакана, глядя на неё поверх края. Этот взгляд был пропитан не заботой, а едким, удушающим цинизмом.

Венера замерла. Его слова, обёрнутые в фальшивую отцовскую опеку, ударили в самое незащищённое место – в её страх, в те самые ночные сомнения, что шептали то же самое. Но вместо того, чтобы сжаться, она выпрямилась. Спина стала прямее, а взгляд – ещё холоднее.

– Заботишься? – её голос звучал почти бесстрастно, лишь лёгкая дрожь в кончиках пальцев выдавала внутреннюю бурю. – Это твоя забота? Пропивать мои вещи? Просыпаться в собственной рвоте? Делать из нашей жизни один сплошной позор? Это и есть твоё «настоящее дело»?

Она сделала шаг вперёд, и отец невольно отклонился назад.

– Ты не имеешь права говорить о маме. Ни слова. Ты не имеешь права произносить слово «несчастье». Ты и есть наше несчастье. Единственное, от чего она, наверное, и спаслась, уйдя со льда. От тебя.

Он побагровел. Наглость сменилась злобой. Он швырнул стакан на пол, и тот разбился, забрызгав их ноги жёлтыми брызгами и осколками.

– Ах, так?! Да я на трёх работах горбатился, чтобы её блестящие коньки оплачивать! Чтобы вас обеих кормить! А она… она витала в облаках и в итоге разбилась! Буквально! И ты на тот же путь лезешь! Эгоистка!

Она тяжело дышала, грудью поднимая воздух, отравленный его ложью. Потом резко выдохнула и обвела комнату взглядом – грязной, пропахшей нищетой и безысходностью.

– Твоя «забота» закончилась. Сейчас. Я забираю из этой квартиры всё, что купила на свои деньги. А потом я ухожу. И если ты когда-нибудь снова прикоснёшься к тому, что моё, я вызову не полицию. Я вызову социальную службу и психиатрическую бригаду. Пусть решают, что делать с неадекватным алкоголиком, представляющим опасность. Для себя. И для окружающих.

Она повернулась и направилась к своей комнате, к тому самому шкафу. Её шаги были твёрдыми, чёткими, отбивающими такт её новой, безжалостной решимости. Насчет «все, что я купила за свои деньги» девушка конечно загнула, поэтому в сумку летело все, что казалось необходимым на первое время, но вот, что точно не вписывалось в этот перечень, так это рамка с фотографией. Выцветшее фото. Озеро. Лёд. Мама, почти силуэт в спортивной куртке, крепко держит за руки маленькую Веру на первых коньках, а на самой матери были те самые коньки, которые стали «хламом в шкафу» для мужчины, который делал этот снимок, а после произнес фразу, которую Венера уже вряд ли забудет: «будущая чемпионка растет, прям как мама».

Сердце пронзила ноющая тоска по годам, когда в семье всё было хорошо, мама была жива, а отец еще был похож на человека, но сразу же она сменилась на ненависть, не на отца, на судьбу, которая поступила так коварно.

Сумка была собрана, а окончательное решение принято. Девушка окинула своими голубыми глазами серость вокруг себя, пытаясь не заострять внимания на пьяную отцовскую фигуру, который уже был в отрубе.

– Я не вернусь, – тихо пробормотала Вера, скорее уверяя в этом себя, после уверенно направляясь к входной двери.

Вечерние пейзажи не цепляли, не хотелось видеть перед собой даже темноту, хотелось куда-то себя деть, мысли были заняты вопросом "Что же теперь делать?", а ноги вели в место, которое уже стало вторым домом – крытый каток неподалеку от дома, где ранее тренировалась ее мать.

После школы, не желая идти домой, Вера всегда ходила сюда. Это позволило ей сблизиться с работником котка Ефимом Борисовичем, который в девочке явно видел фигуру внучки, которой у него никогда не было, но он очень ее хотел. Вот и сейчас девушка спешила туда, с психом в движениях то поправляя свои светлые волосы, то лямку рюкзака, который постоянно съезжал с плеча из-за куртки.

В помещении уже не горел свет, но стоило женской тонкой руке постучать по окну сторожки, как тут же стало заметно, что мужская фигура засуетилась и знакомое лицо показалось в по ту сторону. А дальше и свет загорелся, и служебная дверь распахнулась.

– Верочка, что ты тут делаешь? в такую погоду, в такой час! – сразу же затараторил хрипловатым голосом старик, не успев еще до конца закрыть дверь.

– Я…я хотела у вас попросить переночевать. Может у вас будет комната, да даже служебная коморка какая-нибудь, до завтрашнего утра.

Прежде чем дать ответ, Ефим Борисович шустро пихнул девушку в здание, закрывая за собой дверь.

– Конечно, Вер, о чем разговор. Но… почему ты не дома? Папашка опять загулял?

– Я… больше туда не вернусь. Завтра я пойду к Ларисе Евгеньевне, надеюсь, что меня примут в штаб, ну или в крайнем случае помогут на первое время…они с моей мамой как никак были хорошими подругами…Да и она сама говорила, что если мне понадобиться ее помощь, я всегда могу к ней обратиться!

Сторож заметно изменился в лице, стал более серьезным, но почти сразу же как-то криво натянул привычную легкую улыбку.

– Девочка моя, ты очень способная, я хоть ничего толком и не смыслю в большом спорте, но…я часто слышу, как такие же девчонки как ты рыдают от отказа этой твоей Ларисы Евгеньевны. Она суровая, деловая женщина, да и сколько прошло с ее обещания? Десять лет? – последовал тяжевый выдох – я это к тому, чтобы ты сильно не расстраивалась в случае отказа, я всегда тебе помогу, ты мне уже как родная и я не могу оставить тебя в беде.

– А я уверена, что меня ждет совсем другая жизнь!