Читать книгу Адыгея. Осеннее эхо - - Страница 3

Междугородний автобус пахнет чужими жизнями – горячим пыльным воздухом, топливом и сладковатым ароматом каких-то конфет. Анна приехала сюда не как туристка. В её ручной клади, в простой шкатулке из ольхи, лежал прах отца. Его последняя воля была простой и категоричной: «Верни меня в горы. Туда, где река поет басом, а скалы помнят великанов».

Она боялась этого момента. Боялась, что не почувствует связи, что этот жест будет пустым и для нее, и для его памяти. И больше всего боялась того, что будет после. Ведь развеять прах – значит окончательно признать, что его больше нет. А она и так винила себя за каждый непроведённый вместе праздник, за каждый звонок, который откладывала на потом.

Она взяла машину напрокат и поехала на юго-восток. Равнинный пейзаж за окном постепенно сминался в складки предгорий, а затем вздымался в могучие зелёные волны, уже тронутые осенним огнём. Ярко-жёлтые клены, багряные заросли кизила, тёмная зелень пихт. Адыгея встречала ее как незнакомку – ярко, броско, но без тепла.

Посёлок Каменномостский встретил ее привычной суетой, запахом шашлыка и лепёшек. Но Анна свернула с главной дороги и оставила машину на пустынной окраинной улочке. Она не пошла к официальному входу в теснину. Отец, презиравший «культурные» тропы, показал ей когда-то другой путь – старую обходную тропу, начинавшуюся чуть поодаль, за мостом. Это место он показывал ей в детстве, лет пятнадцать назад, и оно врезалось в память навсегда.

Помнится, они шли тут после того, как навестили его пасеку на окраине посёлка. Он был в своем растерзанном рабочем халате и нёс в руках небольшую баночку свежего мёда, еще тёплого от солнца. «Вот, дочка, самый правильный мёд – тот, что с горным воздухом пропах», – смеялся он, и его глаза, обычно серьёзные, светились мальчишеским озорством.

Воздух мгновенно изменился. Он стал влажным, густым и прохладным, пахнущим мхом, вековой сыростью и нарастающим гулом воды. Тропа, круто уходящая вниз, была скользкой от влаги и опавших листьев. И вот, меж деревьев, открылся вид на то, ради чего она шла. Река Белая яростно кипела в узком каменном горле Хаджохской теснины, с рёвом разбиваясь о чёрные, отполированные до зеркального блеска валуны. Гул стоял оглушительный, физически ощутимый грудью. Анна стояла, глядя в эту кипящую бездну, и ей казалось, что она слышит не просто воду, а голос самой земли – низкий, подавляющий, вечный. Этот гул заглушал все мысли, оставляя лишь сжимающую сердце тяжесть.

«Он видел это тысячу раз, – подумала она. – И будет видеть еще тысячу, когда и меня не станет. Камням нет дела до наших жизней».

Она отошла от обрыва оглушенной, с мокрым от брызг лицом. Следуя старой памяти, она нашла едва заметную тропинку и пошла вверх по течению, туда, где не было туристов.

Здесь осень была иной. Не буйной и праздничной, а тихой, задумчивой и печальной. Солнце пробивалось сквозь высокий полог золотых буков и грабов длинными, косыми лучами, не грея, а лишь подсвечивая увядание. Листья падали бесшумно, кружась в медленном танце. Воздух пах прелыми грибами, влажной корой и диким укропом. Где-то высоко на скалах кричали птицы, и их крики лишь подчёркивали глубину тишины. Анна шла, и каждая скала, каждый поворот реки будили в ней смутные, как старая фотография, воспоминания. Вот он, смеясь, показывал ей на скалу, похожую на профиль спящего воина. Вот они пили воду из ледяного ручья, и он говорил: «Пей, это слёзы гор, они дают силу».

Внезапно из кустов орешника прямо перед ней выпорхнула небольшая птичка с яркой рыжей грудкой – горихвостка. Она села на ветку прямо напротив Анны, посмотрела на неё чёрным глазом-бусинкой, пропела короткую, звонкую трель и исчезла в листве. Сердце Анны сжалось от неожиданной нежности. Это было словно знак, короткое приветствие из того самого, невозвратного прошлого.

Она шла все дальше, оставляя позади шумные тропы. Ей нужно было уединение. И она нашла его у небольшого ручья, впадавшего в Белую. Здесь, под сенью огромного векового дуба, стоял дольмен. Не большой и известный всем в округе, а маленький, почти заросший мхом, вдавленный в землю, как усталый великан, прилёгший отдохнуть.

Анна присела на корточки перед грубо вытесанным отверстием-лазом. Тишина здесь была абсолютной, лишь лёгкий шелест листьев и отдалённый рокот реки нарушал ее. Она достала шкатулку. Руки дрожали.

«Знаешь, папа, – тихо начала она, – я всё ждала, что почувствую облегчение. Что выполню долг и смогу, наконец, уехать и забыть. Забыть эту тоску по дому, которого у меня во взрослой жизни не было. Ты всю жизнь тосковал по этим горам, а я… я тосковала по тебе, который тосковал по ним. Это такая бесконечная цепочка боли».

Она открыла шкатулку. Серый пепел был безразличен и безмолвен.

«Ты говорил, что здесь живут духи предков, что камни помнят. Что они дают мудрость. Дай же и мне сейчас хоть крупицу ее. Я не знаю, что делать с этой болью. Я не знаю, как нести это наследие. Ты оставил мне в наследство не дом и не деньги, а любовь к этому месту. Но как любить то, что напоминает мне только о твоём отсутствии?»

Она позволила ветру подхватить прах и унести его к ручью, к корням дуба, к древним камням дольмена. Ритуал занял несколько мгновений. Стало пусто. И тихо. Анна вытащила из кармана маленький медальон на длинной цепочке, который подарил ей отец. Он говорил, что медальон этот древний, как сама земля, на которой жили его предки. Ей хотелось оставить здесь вещь, которая бы связывала их обоих даже через миры. На медальоне была гравировка цветка лаванды. Отец говорил, что веточка лаванды приносит в жизнь любовь. Анна положила медальон у круглого отверстия, ведущего в дольмен.

Потом она сделала то, что делал всегда отец, возвращаясь с пасеки. Она зачерпнула ладонью воду из ручья, до боли ледяную и чистую, и отпила несколько глотков. Это был ритуал. Жест единения с этим местом, принятия его правил. Вкус был тот же – вкус слёз гор, дающих силу.

Анна сидела на холодной земле, ожидая… чего? Просветления? Внезапного умиротворения? Но ничего не произошло. Только тихий осенний лес, только шепот воды, только древний камень.

И вдруг она поняла. Это и есть ответ. Горы не говорят на языке человеческих драм. Они не снимают боль волшебным жестом. Они просто есть. Они были здесь до неё, будут после. Они принимают всё: и её слезы, и прах её отца, и её смятение – - с абсолютным, безмолвным спокойствием. Их мудрость не в том, чтобы дать ответ, а в том, чтобы показать, насколько ничтожны наши печали перед лицом их вечности.

Она не почувствовала облегчения. Но она почувствовала покой. Тяжёлая, колкая ноша скорби не исчезла, но она как будто опустилась на дно её души, перестала царапаться и требовать внимания. Она стала просто частью ландшафта её памяти, такой же, как эти горы – неизменной и молчаливой.

На обратном пути она снова вышла к тому месту, откуда открывался вид на теснину. Всё тот же грохот, все та же мощь. Но теперь он звучал для неё иначе. Это был не голос потери, а голос силы. Голос чего-то большего, что продолжается, несмотря ни на что.

Садясь в машину, Анна посмотрела в зеркало заднего вида на уходящую в облака дорогу, на зубчатые скалы. Она не оставляла здесь свою грусть. Она, наконец, забирала с собой любовь отца к этим местам. Не как боль, а как тихую, прохладную уверенность. Уверенность в том, что теперь у неё есть место, куда можно вернуться. Не к могиле, а к памяти. Не к смерти, а к вечности.

И теперь её глаза наполнились слезами, но не тоски, а тихой, светлой грусти, в которой уже прорастали семена надежды.