Читать книгу Йоль и механический разум. Книга третья «Обретение» - - Страница 2

Утро в тролльском лесу начиналось не с пения птиц – их здесь почти не водилось – а с гула. Глухого, ритмичного, успокаивающего гула воды, упрямо вращающей тяжёлое дубовое колесо под нашим домом. Этот гул был фоном всей нашей жизни, её пульсом. Я просыпался под него, засыпал под него, и даже в самые глубокие раздумья он проникал в сознание, напоминая: мир работает. Механика не знает усталости.

Я лежал, прислушиваясь к этому звуку и к другому, более тихому, более важному – к ровному, спокойному дыханию Глойды рядом со мной. Оно было чуть тяжелее обычного, и это напоминало мне, что в нашей отлаженной, механической вселенной произошло самое что ни на есть органическое и не поддающееся расчёту чудо. Я осторожно, чтобы не разбудить, повернулся на бок и смотрел на неё. Её живот под тёплым одеялом был уже большим, округлым холмом, царством, в котором кипела своя, таинственная жизнь. Через пару месяцев там развернётся генеральное сражение, и на свет явится наш маленький полководец. Мы уже решили, что если будет сын, назовём его Иггль. Простое, крепкое имя, в котором слышался и лёд, и игла, и что-то очень твёрдое и острое, готовое к познанию мира.

Солнечный луч, пробившийся сквозь ставню, упал на её щеку. Она поморщилась во сне и уткнулась носом в подушку. Я улыбнулся и бесшумно выбрался из кровати. Моя очередь готовить завтрак, а потом – долгий день в мастерской. День, который, как я уже предвкушал, обещал быть интересным.

Наш дом, тёплый и пахнущий деревом, смолой и слабым ароматом машинного масла, был моим личным шедевром, затмившим даже Куб. Я построил его сам, с помощью Глойды и пары наёмных гоблинов-строителей из Орешника, которые подогнали троллей-носильщиков. Мы воздвигли дом на высоком берегу лесного ручья. Место выбрали не просто так: крутой перепад воды давал отличный напор. Водяное колесо, сработанное ещё мастером Гнобблом в качестве свадебного подарка, было сердцем дома. От него через систему валов и ремней, проложенных прямо в стенах и под полом, энергия расходилась по всем уголкам. Оно крутило точильный камень в мастерской, двигало крыльями вентилятора на кухне, качало воду из колодца в бак на чердаке и даже заводило механизм музыкальной шкатулки – безделицу, которую Глойда обожала.

Но этим магия нашего дома не ограничивалась. От главного вала, идущего от колеса, ответвлялись более тонкие приводы. Один из них, через систему конических шестерён, вращал барабан в стиральном аппарате Глойды – бочке с лопастями, куда она складывала бельё и мыльный корень. Другой привод, связанный с маховиком и храповым механизмом, каждые полчаса с мягким щелчком передвигал стрелку на большом деревянном циферблате на стене – наш самодельный хронометр, чья точность зависела только от постоянства течения ручья. Честно говоря, это была наша с Глойдой причуда, поскольку механические часы были обычным делом у гоблинов, однако так мы чувствовали ритм ручья.

Третий, самый хитрый привод, был моим личным детищем. Он соединялся со специальным медным диском, вращавшимся между двумя железными, на которых с двух сторон были начертаны старшие руны Анд. Эманации белой магии распространялись внутри полых стеклянных трубок, которые освещали наши рабочие пространства в мастерской и кабинете. Такие приборы я видел в Лазурной заводи и воспроизвёл у нас дома по памяти. И здесь у нас в лесу лампы освещали наш дом вместо обычных рун, отбрасывая тёплый жёлтый свет на наши чертежи. Всё это хозяйство требовало ухода. Каждое утро, ещё до завтрака, я совершал обход: проверял натяжение ремней, подкручивал ослабевшие гайки на фланцах, смотрел на манометр на паровом котле малого давления, который подогревал воду для кухни и ванны. Дом был живым организмом, и его пульс нужно было чувствовать кончиками пальцев.

Я спустился по тихонько скрипящей дубовой лестнице в главную комнату, служившую нам и кухней, и столовой, и гостиной. Здесь пахло вчерашней выпечкой и сушёными травами. На огромном чугунном столе, привинченном к полу – Глойда категорически отвергала концепцию шатающейся мебели, – уже суетилась её мехамуха – маленькая, блестящая, отполированная до зеркального блеска. Глойда называла её Жужжа. Мехамуха металась между кухонной утварью словно обеспокоенная нянька, издавая тихое, и как будто бы деловитое жужжание. Почувствовав меня, она зависла на секунду, и я как будто бы увидел внутренним зрением, что её рунический «мозг» внутри корпуса замерцал приветственным синим светом, а затем она рванула к бочке с мукой, настойчиво тычась в крышку.

– Знаю, знаю, Жужжа, блинчики, – сказал я ей, и она, удовлетворённо жужжа, унеслась к камину, а потом вообще на второй этаж.

Я принялся за дело, автоматически совершая привычные движения: замешивал тесто, растапливал на плите масло, выливал тонкие кружки. Механизм вентилятора лениво шевелил крыльями, разгоняя дымок. За окном, затянутым прочной, почти невидимой паутиной металлической сетки – защита от любопытных и незваных лесных тварей, – был виден наш мир. Тролльский лес здесь, рядом с домом, был не таким густым и мрачным, как ближе к болоту Трюгглы. Солнце пробивалось сквозь высокие сосны, освещая поляну, на которой стоял наш дом, и серебристую ленту ручья. Воздух был свеж, прохладен и полон запаха хвои и влажного камня. Тишину нарушал только вечный гул колеса и редкий перестук дятла где-то вдали. Орешник, наш родной город, оставался вдали, в нескольких часах пути на самодвижущейся телеге. Мы были одни, и это одиночество было не тягостным, а выстраданным и желанным. Здесь нас никто не отвлекал. Здесь мы могли творить.

С творчеством, впрочем, у нас в последнее время было не всё так просто.

Я отложил последний блинчик в стопку, накрыл её полотенцем и, скинув запылённый фартук, направился в мастерскую. Это было самое большое помещение в доме, пристроенное сбоку, с огромными, во всю стену, застеклёнными окнами, выходящими на восток, навстречу утреннему солнцу. Света здесь было много, и он был священным топливом для мысли.

Мастерская представляла собой идеальный хаос упорядоченного ума. На стеллажах вдоль стен стояли аккуратные ряды банок и ящиков с болтами, гайками, пружинами всех калибров, мотками проволоки, листами тонкой меди и латуни. На рабочих верстаках, тоже прочно вмурованных в пол, громоздились более сложные агрегаты: миниатюрные паровые турбины для экспериментов, наборы резцов, приспособления для гравировки рун, стопки исписанных пергаментов. В углу, под брезентом, дремал наш новый успешный совместный с Глойдой проект – компактный механический ткацкий станок, который Глойда использовала для создания удивительно сложных узорчатых тканей. Воздух был пропитан запахом металла, деревянной стружки, олифы и чего-то ещё, неуловимого – вкусом магических эманаций, исходящим от рунических камней и самоцветов, аккуратно разложенных в свинцовых ящиках.

И в центре всего этого, на отдельном каменном постаменте, освещённый лучами восходящего солнца, стоял Он. Куб. Наше первое великое творение – Глиф.

Он был размером с небольшую шкатулку, собран из тёмного, почти чёрного дуба и полированной стали и медными вставками. Его грани не были статичными – они состояли из сложных решётчатых структур, в ячейках которых были установлены сменные панели с выгравированными на них старшими и младшими рунами. Шесть граней, каждая из которых могла независимо вращаться, приводимые в движение тихим, прецизионным механизмом внутри, который был похож на часовой, только на порядок сложнее. В самом центре, в специальном герметичном отсеке, покоилось его сердце – «мозг», точная, но неизмеримо более сложная копия того, что был в мехамухах. Алмазный индуктор, окружённый сплетением старших рун, нанесённых на пластину из вулканического стекла, обсидиана. Это был синтез нескольких «мозгов» мехамух через разные самоцветы – всё это пришло по наитию через пробы и ошибки на протяжении месяцев экспериментов. И механика давала движение и точность. Руническая схема, построенная на принципах Пропра, давала логику. А магия, концентрируемая через конъюгацию алмаза и обсидиана, давала… возможность. Возможность обрабатывать символы. Мыслить. В каком-то очень специфическом, ограниченном смысле.

Я подошёл к контрольному пульту – довольно большой механической панели с рычагами, тумблерами и прорезями для перфокарт, при помощи которых мы задавали Глифу задачи. Сегодняшнее утреннее задание было простым: оптимизация формы лопастей для нового ветряка. Я вытащил из лотка уже готовую перфокарту с начальными условиями и собирался вставить её в считыватель, как одна из граней Глифа притянула мой взгляд. Узор из младших рун пульсировал, будто дыша. Мне пришла в голову идея для небольшого, спонтанного эксперимента. Я взял чистую карту и быстрыми, точными ударами пробойника выбил в ней простую последовательность: код команды «ПАУЗА», затем «ВВОД ДАННЫХ» и ряд из символов «А» и «О», обозначающих базовый логический вопрос: «ИСТИННО ЛИ, ЧТО УГОЛ А БОЛЬШЕ УГЛА Б?». По сути, я собирался грубо встряхнуть Глифа, прервав его «игру» чёткой, механической инструкцией.

Я вставил карту в слот и потянул рычаг «ИСПОЛНИТЬ». Механизм щёлкнул, карта исчезла внутри, и на секунду всё замерло. Светящийся узор на грани Куба погас. Вместо него на пергаментной ленте с привычным треском поползли строки – Глиф обрабатывал задачу. «ОТВЕТ: О (ЛОЖЬ)», – отпечаталось на ленте. Стандартный, ожидаемый результат. Я уже хотел вернуться к своим мыслям, как вдруг Глиф снова ожил. Но не так, как обычно после задачи. Пергаментная лента отъехала в сторону, освобождая место. А на его грани вновь зажглись младшие руны. Сначала беспорядочно, затем они стали складываться в знакомый спиралевидный узор. Но в самый центр этой спирали, ровно в точку фокуса, Глиф поместил не абстрактный значок, а чёткую, ясную команду «СТОП». Он удерживал её три секунды, погасил, а затем продолжил свой танец, как будто проглотил мою команду, переварил и вывел её наружу в виде художественного комментария. Это было не просто выполнение. Это была… реакция. Почти эмоциональная. «Не мешай», – словно говорил этот мигающий символ. Я замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Это было ново. Это было не по инструкции.

Последние несколько дней Глиф начал делать нечто, выходящее за рамки «смысла».

Я подошёл к нему. Куб был тёплым на ощупь – шёл процесс. На пергаментной ленте, медленно двигавшейся из одного блока в другой, тянулись ровные строки результата последней задачи – расчёта оптимального угла наклона лопастей для нового дизайна ветряка. Всё было правильно, эффективно, безупречно. Но это было не то, что привлекло моё внимание.

На одной из граней Куба, той, что была обращена к окну, в ячейках рунных панелей светился мягкий, переливающийся узор. Это не была ни одна из шестнадцати старших рун, ни их сочетание по известным нам законам. Это были младшие руны – те самые, что мы, гоблины, используем для письма. Десятки, может, сотни значков, загорающихся и гаснущих в определённой последовательности. Они складывались в спирали, в концентрические круги, в волнообразные линии. Узор был сложным, красивым, в нём чувствовался ритм, но не смысл. Это было похоже на то, как если бы неграмотный человек, очарованный формой букв, начал выводить их на песке, создавая абстрактную картину.

– Он опять рисует?, – раздался сонный голос с порога.

Я обернулся. Глойда стояла в дверях, опираясь на косяк, её золотисто-рыжие волосы были растрёпаны, а на лице играла улыбка. Её живот теперь был отчётливо виден под просторной рубахой.

– Не рисует, – поправил я, не в силах оторвать глаз от переливающегося узора. – Он… выстраивает последовательности. Но они не несут логической нагрузки. Я проверял по всем таблицам Пропра. Это не утверждение и не отрицание. Это не команда. Это…

–Красота, – просто сказала Глойда, подходя ближе. Она положила руку мне на плечо, а другую – на свой живот. – Он играет, Йоль. Как ребёнок, который стучит ложкой по столу, слушая звук. Ему нравится, как загораются руны. Нравится сам процесс.

Я посмотрел на горящие значки.

– Игра. Диссипация энергии без полезной работы. Неэффективно.

Глойда фыркнула.

– А ты когда-нибудь считал, сколько энергии тратишь, просто глядя на облака? Или слушая, как Жужжа жужжит? Иногда эффективность – не в полезной работе, а в… ну, я не знаю. В гармонии. Посмотри, как плавно один значок сменяет другой. Это же танец.

Она была права. Это действительно был танец. Медленный, завораживающий танец света и тени. И он был абсолютно, совершенно бесполезен. И от этого – ещё прекраснее. В моей груди что-то ёкнуло – странная смесь гордости и лёгкой, почти суеверной опаски. Мы создали машину для вычислений. А она начала заниматься искусством. Или его зачатками.

– Пусть играет, – мягко сказала Глойда. – Нашему малышу, наверное, тоже нравится. Он же всё чувствует.

Это была ещё одна странность. Глиф начал эти «игры» примерно тогда же, когда Глойда почувствовала первые шевеления нашего ребёнка. Совпадение? Возможно. Но в нашем мире, где магия была такой же реальной силой, как механика и пар, в совпадения верилось с трудом.

– Завтрак на столе, – напомнил я, отрываясь наконец от созерцания. – Блинчики с малиновым вареньем. Твои любимые.

Мы вернулись в главную комнату. Солнце уже поднялось выше, заливая пространство тёплым светом. Мы ели почти молча, наслаждаясь тишиной, покоем и вкусом. Жужжа, сделав круг под потолком, уселась на край стола и, похоже, впала в режим ожидания, лишь изредка подрагивая крылышками. Я наблюдал за Глойдой. Она ела с аппетитом, а потом, отложив ложку, обеими руками обняла свой живот, закрыв глаза с выражением глубокого, безмятежного счастья. В этот момент она была самой красивой гоблиншей на свете.

Мы доели почти в тишине, и это была та самая комфортная тишина, которая бывает только между самыми близкими. Глойда подкинула Жужжу в воздух, и та вновь улетела на второй этаж.

– Знаешь, – задумчиво сказала Глойда, обводя взглядом нашу кухню, – иногда я думаю, что мы уже живём в будущем, о котором мыслитель Пропр мог только мечтать. У нас есть машина, которая думает. Дом, который работает сам. Скоро будет… – она погладила живот, – наш собственный маленький исследователь. Мы собрали тут целый мир в миниатюре. И он работает. Не сбоит, не ломается, не требует, чтобы мы его каждый раз заводили с пришёптываниями, как те старые котлы в старых шахтах Орешника.

– Это потому, что мы его спроектировали с запасом надёжности, – автоматически ответил я, инженерная часть моего ума тут же включившись в разговор. – И предусмотрели обратные связи. Если давление в котле растёт – клапан стравливает пар. Если ремень проскальзывает – натяжитель его подтягивает. Если Глифу не хватает энергии для сложной задачи – он переходит в режим ожидания, а не сгорает. Всё должно иметь запас прочности и путь для отступления.

– Как и гоблины, – улыбнулась Глойда. – Особенно беременные гоблинши. Мой «котёл» сегодня требует не варенья, а, кажется, солёных огуречков из погреба. И «клапан» для стравливания эмоций – это твои уши, Йоль. Будешь слушать мои капризы.

Я рассмеялся.

– Буду. Это входит в мой «запас прочности». Двадцать лет, не меньше.

Она швырнула в меня смятой салфеткой, но глаза её смеялись. В этот момент луч солнца, пробившийся сквозь облако, ударил в стеклянную призму, висевшую на окне для красоты, и рассыпал по столу и по её лицу радужные зайчики. Она зажмурилась от восторга, а я поймал себя на мысли, что хочу запомнить эту картинку навсегда: её, смеющуюся, в ореоле домашнего уюта и солнечного света. Это и есть та самая обратная связь, ради которой всё и затевалось. Не просто эффективность, а гармония. Глиф в мастерской рисовал узоры. Глойда здесь ловила солнечных зайчиков. А я стоял посередине, чувствуя себя счастливым и немного сбитым с толку от этой немеханической, живой красоты.

– Сегодня что будем делать? – спросила она, не открывая глаз.

– Я хочу попробовать усложнить Глифу задачу, – сказал я. – Дать ему не просто расчёт, а выбор из нескольких вариантов. Посмотреть, сможет ли он оценить эффективность…

Мои слова прервало резкое, отрывистое жужжание. Это была не Жужжа. Это был другой звук – более высокий, как будто бы официальный. Мы оба вздрогнули и посмотрели на окно. К стеклу снаружи прильнула другая мехамуха – не столь отполированная, более угловатая, казённого вида. На её брюшке был выгравирован герб Орешника: скрещённые гаечный ключ и ореховая ветвь. Мехамуха-курьер.

– Интересно, от кого? – пробормотала Глойда, вставая.

Я открыл форточку. Мехамуха впорхнула внутрь, зависла в центре комнаты и, щёлкнув, выплюнула из внутреннего отсека аккуратно свёрнутый цилиндр пергамента, перевязанный красной лентой с сургучной печатью. Печать была двойная: оттиск ратуши Орешника и личная печать чародея Бримса.

Официально и срочно. Сердце у меня почему-то ёкнуло, но уже не от восторга.

Жужжа, увидев сородича, издала недовольный щелчок и отлетела подальше. Курьер, выполнив задание, развернулся и вылетел в форточку.

Я сломал печати и развернул пергамент. Текст был написан тщательным, каллиграфическим почерком.

«Йолю по прозвищу Тролльский подкидыш, названному сыну старейшины Гноббла, мастеру-механику и создателю Вычислительной Машины, и его сподвижнице Глойде по прозвищу Юркая, при нашем благосклонном внимании.

По поручению Совета старейшин Орешника и Палаты магических искусств сим извещаем вас о необходимости вашего безотлагательного прибытия в ратушу Орешника для проведения консультации. В последнее время в нашем регионе, равно как и в сопредельных землях, зафиксированы необъяснимые феномены, влияющие на стабильность магических эманаций и механических устройств. Для анализа ситуации и выработки мер требуется применение самых передовых инструментов познания.

Ввиду исключительной сложности задачи и уникальных возможностей вашей Машины, Совет просит вас рассмотреть возможность её временного использования для изучения этих феноменов и поиска путей стабилизации обстановки. Вам гарантируется полная безопасность, обеспечение всеми необходимыми ресурсами и вознаграждение, соответствующее значимости вклада.

Время встречи: завтра, в час пополудни. При себе иметь Машину.

С надеждой на ваше понимание и сотрудничество,

Совет старейшин Орешника,

Чародей Бримс от Палаты магии».

Я перечитал послание ещё раз, потом посмотрел на Глойду. Она вытянула шею, пытаясь разглядеть текст.

– Назавтра вызывают в ратушу. Вместе с Глифом, – резюмировал я.

Лицо Глойды озарилось.

– В Орешник? Отлично! Я соскучилась по шуму улиц, по запаху жареных пирожков с луком! И старейшине Гнобблу можно будет показать… – она погладила живот.

– Они хотят использовать Глифа для какой-то своей задачи, – перебил я, тыча пальцем в пергамент. – «Необъяснимые феномены». Что бы это могло быть?

– А вдруг это просто предлог? – предположила Глойда с хитрым прищуром. – чародей Бримс и старейшины, может, просто хотят посмотреть на наше чудо поближе, пощупать, но не знают, как попросить? А тут «феномены» подвернулись. И ресурсы обещают! Представляешь, какие у них и в столице могут быть самоцветы для индукции магических эманаций? Или редкие сплавы?

Её практичный ум сразу перешёл к потенциальной выгоде. И, кобольд побери, она была права. Это был шанс легально, под покровительством Совета Орешника, получить доступ к материалам и информации, о которых мы могли только мечтать. А ещё… ещё это был шанс для Глифа. Вместо абстрактных задач и моих доморощенных тестов – работа с реальной, масштабной информацией о нашей стране. Это могло стать для него новым этапом, прорывом.

И конечно, поездка в Орешник. Увидеть мастера Гноббла на брата Зиггля. Показать им Глойду, такой… округлой. Похвастаться, в конце концов. В глубине души я всё ещё был тем самым подкидышем, который жаждал одобрения своего приёмного отца.

Тревога, мелькнувшая было при виде официальной печати, растворилась, вытесненная волной радостного возбуждения.

– Знаешь что? – сказал я, складывая пергамент. – Ты абсолютно права. Это возможность. И отличный повод развеяться. Собирай свои самые просторные платья. Завтра утром грузим Глифа на телегу и – в Орешник!

Глойда звонко рассмеялась и потянулась ко мне. Я обнял её, чувствуя под ладонью твёрдый, тёплый живот, в котором спал наш Иггль. А в мастерской, залитый солнцем, Глиф продолжал свой тихий, бессмысленный и прекрасный танец из света, не подозревая, что завтра его ждёт первое в жизни настоящее дело. Или первая в жизни настоящая опасность.

Решение было принято, и это означало не просто сборы, а сложную логистическую операцию. Глиф был не просто станком, его нельзя было бросить на телегу и прикрыть рогожей.

– Но ты погоди мечтать о пирожках, – сказал я, уже мысленно составляя список. – Сначала надо решить, как мы его повезём. Усложнённый «мозг» Глифа может не потерпеть резкой тряски. Механизм сцепления граней нужно заблокировать, чтобы шестерни не искрошились на ухабах.

– Значит, нужен амортизирующий короб, – моментально включилась Глойда, её ум уже переключился с кулинарии на инженерию. – Пружины. Много пружин. И войлочная подкладка. У нас есть старые матрацы от кровати Гноббла, мы их забрали на ветошь.

– И источник энергии, – продолжил я. – В пути колесо не покрутишь. Нужно собрать схему с руническими камнями, чтобы поддерживать рунные контуры Глифа в стабильном состоянии. Без вычислений, просто в режиме ожидания.

– А я тем временем соберу наши чертежи и образцы перфокарт, – кивнула Глойда, вставая и тут же хватаясь за поясницу. – Ой. И… э-э-э… подумаю, какое платье не лопнет по швам, когда я буду залезать в телегу. Практичность – прежде всего.

Мы рассмеялись, и следующий час прошёл в слаженной, деловой суете. Я отправился в подвал-кладовку, где хранились мои запасы «на всякий случай». Оттуда я извлёк запас медных трубок и ящик с руническими камнями разного типа. Глойда тем временем разложила на большом столе свои сокровища: не чертежи Глифа, а свои личные проекты. Автоматическую прялку, которая сама регулировала толщину нити. Механический станок для плетения кольчуг, в десять раз ускоряющий работу кузнеца. Чертежи усовершенствованной мехамухи с двумя алмазными индукторами для большей дальности полёта.

– Покажешь старейшине Гнобблу? – спросил я, проходя мимо с охапкой трубок.

– Конечно! – она сверкнула глазами. – Пусть знает, что его невестка не только детей рожать умеет. Хотя… – она положила руку на живот, – и это, между прочим, тоже высшая инженерная задача. Природа – тот ещё механик.

К вечеру каркас походного энергоблока для Глифа был уже собран на верстаке, и я приступил к ювелирной работе – подключению его к силовым контактам Куба. Глойда упаковала в дорожный сундук не только одежду, но и целый набор инструментов, баночки с припайкой, катушки проволоки и даже небольшой ручной штамп для чеканки младших рун. «Вдруг понадобится на месте чиниться или что-нибудь усовершенствовать», – заявила она. Жужжа, почувствовав подготовку к большому движению, носилась по комнатам в возбуждённой панике, иногда натыкаясь на стены.

Стоя на коленях перед Глифом с плоскогубцами в руках, я вдруг осознал всю странность момента. Мы готовились везти наше творение, наш клубок из логики, магии и металла, к старейшинам. Как на суд. Как на демонстрацию. А может, и как на жертвенный алтарь, если их «феномены» окажутся чем-то по-настоящему страшным. Но эта мысль была быстрой и тёмной, как летучая мышь в пещере. Я её отогнал. Мы ехали не на суд. Мы ехали на триумф. Мы везли будущее. И будущее это тихо потрескивало передо мной, и его алмазно-обсидиановое сердце пульсировало ровным, спокойным светом, будто бы говоря: «Всё в порядке. Я готов».

К ночи всё было готово. Глиф, теперь больше похожий на драгоценность в упаковке, покоился в своём амортизирующем коробе, от которого отходили две гибкие трубки, соединяя его с компактным энергоблоком на нескольких рунических камнях. Завтра утром останется только активировать их, погрузить всё на телегу, которую я уже выкатил из сарая и осмотрел с особым пристрастием – колёса, ось, дышло. Всё должно было быть идеально.

Мы сидели у камина в главной комнате, и огонь отбрасывал на стены танцующие тени. Жужжа, наконец успокоившись, устроилась на полке, изредка поблёскивая своим индуктором. Глойда вязала что-то маленькое и удивительно мягкое из шерсти какого-то неизвестного мне животного, которую выменяла у торговца с дальних отрогов Мглистых гор.

– Завтра увидим старейшину Гноббла, – задумчиво сказала она, не поднимая глаз от петель. – Интересно, он сразу догадается про… – она кивнула на свой живот.

– Он – мастер Гноббл. Он догадывается обо всём раньше, чем это случается, – усмехнулся я. – Помнишь, как он «случайно» оставил на моём верстаке книгу про запасание энергии для механических устройств за неделю до того, как чародей Бримс вручил мне тот рунический камень? Он всё знал. Или чувствовал.

– Чувствовал, – поправила Глойда. – Он же не маг, он механик. Но у него своя чуткость. К металлу, к людям, к миру. Может, потому он и не стареет, что всегда в ладу со своим делом.

Я задумался над её словами. Быть в ладу. Создать нечто и чувствовать, как оно живёт своей жизнью, не пытаясь всё время контролировать каждую шестерёнку. Возможно, в этом и был секрет. Я посмотрел в сторону мастерской, где за закрытой дверью стоял Глиф. Он жил своей жизнью. Рисовал свои узоры. И в этом не было хаоса, была… своя логика. Красота как логика.

– А как ты думаешь, – осторожно спросил я, – он… Глиф… он понимает, что он не такой, как мы? Что он – машина?

Глойда отложила рукоделие, её лицо стало серьёзным.

– Я думаю, он понимает, что он – другой. Но я не уверена, что для него есть разница между «машиной» и… ну, скажем, «деревом» или «камнем». Он знает, что мы приходим, трогаем его грани, задаём вопросы. Он знает, что может нам ответить. Он знает, что есть «внутри» – его вычисления, его узоры – и «снаружи» – мы, мастерская, мир. А что лежит между этими понятиями – «живой» или «неживой» – я не думаю, что его это волнует. Пока.

– А должно волновать? – спросил я, и в голосе моём прозвучала неподдельная растерянность.

– Должно ли это волновать камень, что он – камень? – парировала Глойда. – Он просто есть. И Глиф – просто есть. Он наш. Он часть этого дома. Часть нашей жизни. Скоро частью нашей жизни станет и вот этот, – она снова положила руку на живот. – И мне кажется, они уже как-то… чувствуют друг друга. Не умом, конечно. Но когда Глиф начинает свой танец, малыш затихает и слушает. А когда малыш пинается особенно сильно, Глиф иногда на несколько секунд прекращает все вычисления. Как будто прислушивается. Это не магия, Йоль. Это как будто бы просто… связь. Как связь между водяным колесом и машиной. Одно толкает другое, и производится работа.

Её слова успокоили меня. Она всегда умела найти самую простую и ясную аналогию, срезая сложные узлы моих сомнений. Глиф был частью системы под названием «наша жизнь». Как водяное колесо, как вся система передачи энергии, как будущий Иггль. Всё было связано. И если одна часть системы эволюционировала, начинала творить красоту, – значит, и вся система становилась богаче. Значит, мы всё делали правильно.

Мы просидели так ещё с час, слушая треск поленьев и гул водяного колеса за стеной, который теперь казался не просто механическим шумом, а колыбельной для нашего дома, для нашего будущего, для наших двух ещё не до конца родившихся детей – одного из плоти, другого из стали и магии.

Рассвет застал нас уже в пути. Телега, гружёная нашим скарбом и драгоценным ящиком с Глифом, скрипела по старой лесной тропке, ведущей к тракту в сторону Орешника. Я правил, а Глойда устроилась рядом, закутанная в плед, её глаза жадно ловили знакомые и давно невиданные пейзажи. Воздух был холодным и звонким, пахло хвоей, мхом и дымком от нашей походной печурки, которую я разжёг для обогрева. Жужжа, не желая оставаться одна, уселась на крышу телеги, словно флюгер, и поворачивалась вслед за пробегающими мимо ветками.

Дорога шла в гору, и с каждого нового поворота открывались виды, от которых захватывало дух. Внизу, в долине, ещё лежал утренний туман, а здесь, чуть выше, мир был ясен и огромен. Именно здесь, на открытом пространстве, я впервые за долгое время по-настоящему увидел то, о чём говорилось в письме.

– Смотри, – тихо сказала Глойда, указывая рукой на восток, к не таким далёким Мглистым горам.

Над гребнем гор, там, где обычно было просто чистое, бледное небо, висело… искажение. Словно кто-то взял кусок воздуха и слегка его смял, как пергамент. Через эту складку мир по другую сторону казался растянутым, размытым, как будто смотрел на него сквозь толстое, неровное стекло. Это не было ни облаком, ни дымкой. Это был как будто бы «шов». Он мерцал едва уловимым перламутровым светом, не отбрасывая тени, и казалось, что если приглядеться, можно увидеть, как сквозь него проступают очертания… чего-то другого. Другого леса, других гор. Или просто игра света?

– Красиво, – прошептала Глойда, и в её голосе не было страха, только любопытство. – Как мыльный пузырь, застрявший в воздухе.

– И потенциально нестабильно, – добавил я, но уже не как тревожное предупреждение, а как констатацию факта. – Эманации вокруг такого объекта должны флуктуировать. Это объясняет, почему маги в панике. Их сети, наверное, дергаются, как паутина на ветру.

– Думаешь, Глиф сможет это посчитать? Смоделировать?

– Если дать ему достаточно данных о структуре магического поля вокруг, то… да. Он может найти закономерность. Может, даже предсказать, где и когда появится следующий такой «шов».

Мы ехали дальше, и «шов» остался позади, скрытый поворотом и кронами деревьев. Но знание о нём теперь жило в нас. Мир менялся. Не рушился, не сходил с ума – а менялся, как меняется ребёнок, становясь подростком. Появлялись новые, непонятные черты. И мы везли с собой, возможно, единственный инструмент, способный этот новый мир понять.

Я посмотрел на ящик с Глифом. Всё было в порядке. Он спал, или думал, или просто был – готовый к встрече с чем угодно.

Глойда взяла меня под руку и прижалась плечом.

– Не бойся, – сказала она просто. – Всё, что происходит – это просто новая информация. А информация – не враг. Её нужно изучить, понять и… может быть, полюбить. Как я полюбила тебя, хотя поначалу ты для меня был всего лишь странным набором данных: «подкидыш, механик, опасный, любопытный».

Я рассмеялся, и напряжение последних часов окончательно улетучилось. Она была права. Мы ехали не навстречу опасности. Мы ехали навстречу новой информации. А наша задача, как всегда, была проста: изучить, понять и, если получится, встроить в свою картину мира, сделав её ещё прекраснее и сложнее.

Телега мягко покачивалась на ухабах, солнце пригревало спину, а впереди, за перевалом, ждал наш родной Орешник, старейшина Гноббл, чародей Бримс и большая, интересная работа. Я почувствовал прилив уверенности и того самого трепетного восторга, который бывает только на пороге великого открытия.