Читать книгу Йоль и механический разум. Книга третья «Обретение» - - Страница 3

Чародей Бримс, старший маг Орешника и член Совета старейшин, сидел в своём кабинете на верхнем этаже башни Палаты магических искусств. За окном раскинулся родной город – море остроконечных крыш, дымовых труб и перекинутых между домами ажурных мостков, окутанных привычной голубоватой дымкой магических эманаций. Но сегодня его взгляд не цеплялся за знакомые очертания. Он смотрел в пустоту, уставившись на сложный инструмент на столе – кристаллическую решётку в медной оправе, внутри которой медленно плавали, словно масло в воде, сгустки туманного света. Прибор фиксировал фоновый уровень эманаций. И сегодня, как и последние несколько месяцев, он вёл себя неадекватно. Свет то уплотнялся до ярких, почти болезненных вспышек, то рассеивался, едва мерцая. Мир дышал неровно.

Этот беспорядок в незримых силах, скрепляющих реальность, заставил его мысли отправиться в долгое, неспешное путешествие в прошлое. Он редко позволял себе такую роскошь.

Он родился пятьдесят с лишним зим назад в семье скромного рудознатца. Его детство было наполнено не игрушками, а камнями – он учился на ощупь отличать простой булыжник от породы, несущей в себе слабый отклик на магию. Тогда мир казался прочным, как гранит, и незыблемым в своих законах: тяжёлое падает, огонь жжёт, эманации текут из мест силы, как вода из родников, и их можно собрать, сконцентрировать, использовать. Он стал чародеем не потому, что жаждал власти, а потому, что жаждал понять. Понимания не пришло. Чем больше он изучал шестнадцать старших рун, их сочетания, влияние индукторов-самоцветов, тем яснее осознавал: они знают «как», но не «почему». Магия была данным, как воздух. Её можно было описать, но не объяснить.

Когда он возмужал и вошёл в круг посвящённых, то узнал, что не он один терзается этими вопросами. Советы старейшин и Палаты магических искусств всех городов под руководством столичной Высокой Академии Магии и Механики столетиями вели тихую, осторожную работу. Они искали ответы. И они пришли к выводу, что ответ может лежать не в большей усидчивости мудрецов, а в ином способе мышления. Они начали искать тех, кого назвали «избранными». Гоблинов, чьё восприятие мира было… иным. Кто-то называл это озарением, кто-то – безумием, кто-то – «открытой дверцей в голове». Эти существа могли видеть связи, невидимые для других, ставить вопросы, которые даже не приходили в голову учёным мужам. Их находили с помощью древнего ритуала – Посвящения, которое каждый молодой гоблин проходил в пятнадцать лет. Но задача для «избранных» всегда формулировалась особым образом, завуалированно, это был не просто обряд перехода, а ловушка для особого ума. Большинство, конечно, проходило стандартный путь: принести троллий зуб, найти редкий гриб. Но единицы получали странные, почти бессмысленные поручения. И эти единицы, пройдя цепочку, иногда выдавали нечто удивительное. Чаще всего они сами не понимали значения своих открытий. А иногда… иногда они просто забывались, становились обывателями, будто яркое пламя в них гасло. Старейшины называли таких «бывшими избранными» и говорили о них с лёгкой, непонятной грустью.

Эти поиски велись не один год и не одно десятилетие. Бримс, тогда ещё молодой, но перспективный маг, был посвящён в программу Советом старейшин Орешника. Процедура была отточена. Сначала – наблюдение. Во всех поселениях расставленные Академией агенты – часто учителя, иногда старые шахтёры или бойцы охранных подразделений, защищавших шахты гоблинов от кобольдов – отмечали детей, чьё поведение выбивалось из нормы. Не просто озорных, а тех, кто задавался вопросами не по возрасту, кто видел паттерны в случайных событиях, кто, играя, выстраивал невероятно сложные, но функциональные механизмы из палок и верёвок. Затем – фильтрация через Посвящение. Задания для таких детей никогда не были записаны в официальных списках. Их вручали устно, через доверенных лиц, часто маскируя под абсурд или старую традицию. «Принеси то, что даст одинокая Трюггла». «Развяжи язык Вайглю подношением». «Найди в библиотеке то, чего там нет».

Сам Бримс никогда не был избранным. Его ум был системным, аналитическим, он был мастером по настройке тончайших магических контуров, но того, самого главного скачка – прорыва за границу известного – он совершить не мог. И потому он стал наблюдателем, наставником, проводником. Он раздавал рунические камни на праздниках Литы, вглядываясь в глаза молодых гоблинов, ища искру. И он нашёл её в подкидыше Йоле, приёмном сыне мастера-механика Гноббла. В том была странная поэзия: искатель предельных истин должен был родиться из союза механики, самой что ни на есть материальной из наук, и магии, самой эфемерной.

Бримс лично курировал несколько таких кандидатов. Одним из них был смышлёный гоблин из Шахтёрской слободы, который к десяти годам самостоятельно вывел закономерность обрушения пород по звуку. Его отправили к Трюггле. Он вернулся от неё с пустыми руками и потухшим взглядом, бормоча что-то о «бессмысленных танцах света». Из него вышел хороший, расчётливый управляющий шахтой, но искра угасла. Он стал «бывшим». Другая, девочка с невероятной памятью, дойдя до Вайгля, просто переписала все его лекции и сочла это достаточным. Она так и осталась переписчицей. Разочарование от таких случаев было горьким. Казалось, они ищут иголку в стоге сена, которая к тому же может в любой момент превратиться в обычную соломинку.

И вот – Йоль. Подкидыш. Воспитанник механика, скептик по натуре, но с тем самым ненасытным, жгучим любопытством, которое светилось в его глазах даже когда он делал вид, что магия – это глупости. Бримс почти сразу выделил его. Камень на Лите был не случайным подарком, а ключом, первым пробным камнем. И Йоль не подвёл. Он прошёл всю цепочку, от Трюгглы до Вайгля, от библиотеки до чертежа. Он не просто выполнил задания – он синтезировал их. Он соединил магию Трюгглы, механику Вайгля и логику Пропра во что-то третье. В Машину. И теперь эта машина тихо пела в его лесном доме, а мир вокруг начинал трещать по швам. Ирония судьбы не ускользала от Бримса: инструмент для познания истины рождался одновременно с кризисом этой самой истины.

И это возвращало его к самой тёмной, запретной мысли, посещавшей его в ночные часы. Он отложил в сторону кристаллическую решётку. Что, если они все заблуждаются в самой основе? Все их поиски «избранных», все рассуждения об эманациях, о структуре мира… Что, если это всего лишь сложная, красивая сказка, которую рассказывают сами себе случайные сгустки сознания в случайной вселенной? Древние алхимики говорили об «Океане Первозданного Хаоса», из которого всё возникло. А что, если они не возникли, а просто… всплыли? Как узор пены на гребне волны. Мир, Орешник, его детство, его знания – всё это лишь мимолётная, но устойчивая конфигурация в бесконечном, бессмысленном кипении эманаций. Тогда «швы» – не аномалии, а просветы. Взгляды в истинную, неупорядоченную реальность за тонкой пеленой их иллюзии. Мысль была леденящей. Она аннулировала не только его работу, но и саму идею цели. Зачем искать законы мира-вспышки? Зачем растить избранных, чтобы понять сон?

Бримс с силой потёр виски, прогоняя эту наваждение. Нет. Не может быть. В мире была причинность, была память, была любовь, была ненависть. Вон, например, Глойда – ещё одна найденная им избранная – ждёт ребёнка. Это не могло быть мимолётным узором. Или… могло? Но даже если так, разве от этого красота мира и острота познания становились меньше? Даже если они лишь сон, им снился этот сон вместе. И в этом сне они могли пытаться понять его правила. Должны были пытаться.

Поэтому он направлял Йоля и Глойду, давал им подсказки, наблюдал за их путём к Трюггле, к Вайглю, в Большую библиотеку. И когда Йоль и Глойда принесли в ратушу тот самый, дважды начертанный чертёж думающей машины, Бримс понял – поиски, возможно, подходят к концу. Это был не просто механизм. Это была попытка смоделировать сам процесс мышления, вынести его наружу, сделать объектом изучения. Если мир – это текст, написанный на неизвестном языке, то Йоль создал не переводчика, а устройство, которое могло бы изучать сам этот язык, его грамматику.

И вот теперь мир начал меняться. Появились «швы». Аномалии. Возможно, это был кризис. А возможно – долгожданный признак того, что система готова к следующему шагу. К раскрытию.

Мысли Бримса сделали виток и снова вернулись к рассуждениям того древнего алхимика. Его же отвергли за ересь. Алхимик спрашивал: а откуда мы знаем, что мир был всегда? Что наша память – это истинная история, а не просто сложный узор, впечатанный в сознание в момент нашего рождения? И Бримс вторил ему: «Что если всё – Орешник, башня, он сам, его воспоминания о детстве – возникло всего мгновение назад как случайная, но устойчивая флуктуация в бесконечном, лишенном формы океане эманаций? Мир-вспышка. Сознание-искра. Иллюзия длительности». Эта идея была чудовищной и отвратительной, потому что лишала всё смысла. Не было цели, не было развития, не было истории. Было только «сейчас», одинокое и ничем не обусловленное.

Бримс вновь с усилием вырвался из этих размышлений, чувствуя лёгкий холодок в глубине души. Нет. Мир был реален. Он был сложен, последователен, в нём были причинно-следственные связи. Швы на небе и скачки эманаций были тому доказательством – они были аномалиями, то есть отклонениями от нормы. Чтобы было отклонение, должна быть норма. Значит, существует устойчивая структура. Значит, её можно понять.

Тут его отвлёк нарастающий шум с улицы – необычное ритмичное постукивание, смешанное с весёлыми криками. Бримс подошёл к окну. По главной улице, медленно, но уверенно, двигалась телега. Из её задней части выходила труба, из которой клубился лёгкий пар, а по бокам мерно ходили поршни, передавая движение на колёса. Самодвижущаяся повозка. И на облучке, гордо выпрямившись, правил Йоль. Рядом с ним, укутанная в платок, сидела улыбающаяся Глойда. А на плоской платформе позади них, надёжно закреплённый ремнями и обложенный мешками с опилками, покоился тот самый Куб, покрытый брезентом.

Бримс позволил себе улыбнуться. Искатель истины вернулся. И привёз с собой самый необычный инструмент за всю историю Орешника, за всю историю их страны, их цивилизации. Возможно, ответы были уже близко. Он отошёл от окна, чтобы собрать свитки с данными по аномалиям. Сессия совета должна была вот-вот начаться.

* * *

Моя самодвижущаяся телега с грохотом поршней и шипением пара остановилась у большого, солидного трёхэтажного дома из тёмного дуба и камня в самом престижном квартале Орешника – недалеко от ратуши и башни Палаты. Это был уже не тот скромный домик с мастерской, где я вырос. Успех моих мехасчётов, которые мастерская мастера Гноббла выпускала теперь сотнями, превратил нашу семью в одну из самых состоятельных в городе, да и в стране, если уж быть честным. Дом был широким, с высокой крышей, покрытой медными листами, уже покрытыми благородной патиной. По фасаду тянулись трубы от внутренней паровой системы, а над парадной дверью красовался вырезанный из дерева и позолоченный герб – скрещённые гаечный ключ и шестерня, символ нашей династии механиков.

Не успел я перекрыть паровой клапан, как парадная дверь дома распахнулась, и на пороге появился Зиггль. Он был одет не в рабочую робу, а в добротный камзол из тёмно-синего сукна – одежду делового гоблина, но широко распахнутая дверь и живая радость на лице выдавали в нём всё того же непоседливого брата. Его движения стали чуть солиднее, а во взгляде появилась привычка к расчёту, но улыбка осталась прежней – искренней и немного озорной.

– Глойда! Йоль! – крикнул он, спускаясь по ступеням навстречу. – Вовремя подъехали! Отец только что вернулся из ратуши. И – да, – он одобрительно хлопнул ладонью по борту телеги, от которой ещё исходил лёгкий пар, – паровая модель! Гораздо резвее тех, что на упряжи. Я так и знал, что ты не станешь возиться с глупыми троллями.

– Намного удобнее, – поправил я, спрыгивая на землю и осторожно помогая слезть Глойде. – Особенно когда везешь хрупкий груз. А пара у нас в лесу много, дров не жалко.

– А груз-то у вас и вправду бесценный, – серьёзно сказал Зиггль, его взгляд скользнул по брезенту, укрывавшему Куб на платформе, а затем перешёл на Глойду. Его выражение смягчилось, стало тёплым и заботливым. – И не один, как я погляжу. Приветствую, будущая мама. Как самочувствие? Дорога не утомила?

– Всё прекрасно, Зиггль, – улыбнулась Глойда, положив руку на свой заметно округлившийся живот. – Твой племянник всю дорогу вёл себя как заправский механик – только постукивал время от времени, проверял, всё ли в порядке.

– Молодец! – Зиггль засмеялся. – Значит, будет в отца. А уж в дядю – так и подавно. Обещаю, к его рождению закончу проект – механическую колыбель с автоматическим укачиванием. Уже чертежи почти готовы.

– Только без паровых выхлопов над головой у младенца, – сказал я с показной строгостью, но в моих глазах светилась благодарность.

– Будет тихая маховая система, на гирях, – с достоинством ответил Зиггль, принимая из их телеги небольшой дорожный сундук. – Проходите, проходите. Отец ждёт.

В этот момент в дверях появилась внушительная фигура старейшины Гноббла. Он казался таким же, как и много лет назад: чуть сгорбленный, с руками, испещрёнными шрамами и следами машинного масла, которые не отмывались уже никогда, с умными, пронзительными глазами, скрытыми под нависшими густыми бровями. Но в его осанке теперь чувствовалась уверенность патриарха и успешного предпринимателя.

– Хватит орать на всю улицу, Зиггль, – спокойно, но так, что братец моментально притих, произнёс Гноббл. – Заноси вещи. Йоль, Глойда – проходите. Добро пожаловать домой.

Дом внутри поражал не столько роскошью, сколько продуманным, основательным комфортом и явной любовью к механике. Полы были выстланы тёплыми дубовыми плахами, по стенам тянулись медные трубы отопления, от которых исходило ровное, сухое тепло. Помимо обычных магических светильников, здесь были и газовые рожки – их свет был мягким и ровным – питаемые от собственной скважины, – мастер Гноббл всегда верил в дублирование систем. Повсюду стояли механические диковинки: огромные напольные часы с кукушкой, которая была не птичкой, а миниатюрной кованой мехамухой; автоматический подаватель дров в камин; даже небольшой лифт-подъёмник между этажами, работавший на пару от домашнего котла. Это был дом гоблина, который не просто разбогател, а превратил своё ремесло в философию быта.

– Для вас гостевые комнаты на первом этаже, – сказал старейшина Гноббл, ведя их по широкому коридору. – Сами понимаете, с тем, что у вас на телеге… вам лучше быть ближе к мастерской. Там всё готово.

Первая комната была просторной и светлой, с большим окном. В углу, к моему удивлению, уже стоял прочный дубовый стол, явно предназначенный для установки Глифа, и даже были подведены гибкие шланги для подключения к паровому контуру дома. Старейшина Гноббл видел мой взгляд.

– Чародей Бримс предупредил, что вам нужно будет работать, – коротко объяснил он. – Нечего таскать туда-сюда такую ценность. Зиггль! Принеси аппарат с телеги. Осторожно, как хрусталь!

Установка Глифа в новой мастерской заняла остаток дня. Мастерская Гноббла, расположенная в пристройке, была царством масштаба: здесь собирали и тестировали серийные мехасчёты нескольких модификаций перед отправкой в магазины по всей стране. Воздух гудел от десятков работающих механизмов, звенели звонки, перфорировались ленты, суетились работники. Зиггль, получив от Йоля краткие инструкции, с радостью подключил к делы с десяток свободных мехасчёт для предварительных, рутинных расчётов – наверняка нужно будет обрабатывать ворох сырых данных от магов.

А данные были именно что сырыми. На следующий день в ратуше, в специально подготовленном зале с массивными дубовыми столами, мне и Глойде вручили стопку пергаментов. Это были отчёты наблюдателей Палаты магии за последний год. Не цифры, а описания: «на севере, в секторе три, небо подёрнулось рябью на время, равное двадцати ударам сердца»; «эманации в районе старого рудника пульсировали с частотой, вызывающей тошноту у дежурного мага»; «предсказание с помощью синей и белой магии дало противоречивый символ, будто бы реальность двоится». И отдельно – листы с записями попыток магов найти закономерность. Кто-то из них, методом проб и ошибок, подобрал комбинацию из трёх старших рун – например, Зип, Орс, Анд, – которая, по их мнению, начинала слабо светиться за несколько часов до появления видимого «шва». Но корреляция была неточной, больше похожей на угадывание.

– Ваша задача, – сказал Бримс, собравший в зале небольшой совет: самого себя, нового градоначальника Орешника – почтенного и упитанного, жизнерадостного гоблина по имени Борк, любившего всё техническое, и пару старших магов-теоретиков, – построить модель. Установить связь между этими качественными описаниями, показаниями наших кристаллических решёток и проявлениями аномалий. Если сможете предсказывать, где и когда возникнет следующий разрыв – это будет величайшим триумфом.

Градоначальник Борк, сияя, добавил:

– Город готов предоставить любые ресурсы, сынок! Любые! Орешник будет в истории как место, где не только считали, но и предвидели!

Мы с Глойдой погрузились в работу на несколько дней. Мы превратили одну гостевую комнату и часть мастерской Гноббла в наш штаб. Я бился над переводом качественных описаний в количественные параметры. Что такое «рябь»? Её можно оценить по продолжительности и предполагаемому угловому размеру. «Пульсация, вызывающая тошноту» – это определённый диапазон частот мерцания эманаций. Глойда, с её практичным умом, составляла таблицы, сводя разрозненные заметки в единую, пусть и дырявую, матрицу данных. Зиггль, как верный оруженосец, гонял мехасчёты на перегонки, выполняя за нас объёмные, но простые вычисления – нормировку, усреднение.

Эти несколько дней стали для нашей маленькой компании в доме старейшины Гноббла временем напряжённого, почти лихорадочного творчества. Гостиная превратилась в лабиринт из столов, заваленных пергаментами. Я, с налитыми кровью глазами, бился над главной проблемой: как превратить слова «рябь», «дрожь», «тошнотворная пульсация» в числа, которые сможет съесть Глиф.

– Нельзя просто присвоить «ряби» произвольный вес! – в очередной раз воскликнул я, в ярости швыряя в угол смятый лист. – Это ненаучно! Это подгонка!

– Это практично, – спокойно парировала Глойда, не отрываясь от своей таблицы. Она выстраивала сводные данные, и её стол был образцом порядка. – Если все маги описывают «рябь» как нечто длящееся «около двадцати ударов сердца», значит, это объективный параметр – продолжительность. Бери его. «Тошнотворная пульсация» – все очевидцы отмечали, что она совпадала с показаниями синих кристаллов на решётках. Значит, берём силу эманаций в зоне синей индукции. Мы не строим Истину с большой буквы, Йоль. Мы строим карту. И карта вполне может быть условной, но при этом оставаясь полезной.

Наши споры были жаркими, но продуктивными. Зиггль, который сам себя назначил главным по мехасчётам, носился между рядами машин, загружая их перфолентами. Его восторг от массовой и шумной работы механизмов был заразителен.

– Смотри, Йоль! – кричал он, подбегая с пачкой свеженапечатанных лент. – Пока ты споришь, я уже трижды всё пересчитал! Эти штуки – огонь! Может, и нам такой для дома? Например, чтобы рассчитывать потребность в запасах?

Я отмахивался, но иногда простодушные вопросы брата заставляли меня останавливаться. «А почему мы решили, что шов – это плохо? Может, это просто новый вид облака?» – спрашивал Зиггль. И я понимал, что за деревьями формул могу не видеть этого леса. Мы вслед за магами Орешника исходили из постулата, что стабильность – благо. А если нет?

Однажды вечером, когда у меня от усталости уже двоилось в глазах, к нам заглянул старейшина Гноббл. Он молча постоял, наблюдая за хаосом творчества, за тем, как я яростно чертил на доске какие-то немыслимые символы, как Глойда терпеливо сводила воедино разрозненные данные.

– Знаешь, в механике есть правило, – тихо сказал он, обращаясь больше к воздуху, чем к нам. – Когда огромный, сложный агрегат начинает стучать, глохнуть, вести себя странно, не нужно сразу лезть в его теорию. Найди одну шестерёнку, которая первой вышла из зацепления. Покажи мне не общую модель мира, сынок. Покажи мне ту первую «шестерёнку», ту самую руну или условие, после которой пошла цепная реакция. Найди точку первого сбоя.

Эта мысль, простая и глубокая, как удар молота по наковальне, засела в моём сознании. Я отложил свои глобальные расчёты. Вместо этого мы с Глойдой начали искать в данных не общие закономерности, а аномалии внутри аномалий. Что было прямо перед самым первым зафиксированным «швом»? Не за год, а за час. И мы нашли: за сорок минут до разрыва в трёх соседних секторах сила эманаций белой магии падала почти до нуля, а затем делала резкий, пикообразный скачок. Как будто бы мир делал перед разрывом глубокий вдох и задержку. Это и была та самая «шестерёнка». Всё остальное – предсказание места и времени – стало задачей для Глифа, но отправной точкой был этот простой, почти механический принцип: ищи первый сбой в синхронизации эманаций магии.

А потом настал черёд Глифа. Я, закрывшись в тишине, конструировал программу. Я рисовал на огромных листах сети связей – последовательности решений. «ЕСЛИ зафиксирована вспышка в спектре синего И продолжительность более пяти условных единиц, ТО увеличить вес фактора «нестабильность» в северном секторе». Эта логика, выраженная в символах «А» (истина) и «О» (ложь), затем переводилась в длинные последовательности младших рун I и O, которые я с величайшей тщательностью вручную выбивал на перфокартах специальной пробивной машинкой. Каждая карта – команда. Колода карт – программа. Это был титанический труд – мозоли на пальцах и сгорбленная спина. Глойда приносила мне еду и молча массировала плечи, понимая, что здесь нельзя мешать.

Наконец, настал день демонстрации. Глиф торжественно, на специальных носилках, перенесли обратно в зал ратуши. Теперь зал был полон. Пришли не только Бримс, градоначальник и маги, но и многие старейшины, самые уважаемые мастера города от всех гильдий. Старейшина Гноббл стоял в стороне, стараясь сохранять невозмутимость, но его глаза блестели. Мастер Зиггль вертелся как юла, пытаясь всё увидеть.

Я, с бледным от бессонницы лицом, но с твёрдыми руками, загрузил в Глифа колоду перфокарт. Затем я вставил в дополнительный слот рулон пергамента с подготовленными вводными данными – координатами секторов вокруг Орешника и историей наблюдений. Я сделал глубокий вдох и потянул главный рычаг.