Читать книгу Пробуждение - - Страница 4

1

На Цзисян тоже была надета бугристая ватная куртка, и она сидела перед печкой, тихо греясь. Когда у неё была ветрянка, она не смогла совладать с зудом и расчесала лицо, оставив на нём с десяток маленьких шрамов. Соседки, внимательно приглядевшись к лицу Цзисян, утешали Лю Цуйфан: «Ничего страшного, когда девочка подрастёт, кожа заживёт». Лю Цуйфан была уверена в себе и в своих детях, гордо отвечая: «Чего бояться? Даже если у моей Цзисян будет лицо в оспинах, она вырастет небесной феей!» Соседки, пришедшие утешить Лю Цуйфан, услышав такие слова, с трудом сдерживая смех, поспешили удалиться, чтобы похохотать вволю. Все судачили, что у Лю Цуйфан «не все дома»: ну, дочь, похожая на неё, с таким личиком – это ещё можно было понять, но она ещё и их с дочерью безмерно прелестными небесными феями величала.

Цзисян, хотя и была маленькой, по характеру мало походила мать. Неизвестно, осознавала ли она, что окружающие её жалеют и, возможно, посмеиваются, или же это было следствием ухудшающегося самочувствия из-за болезней последних месяцев, но она становилась всё тише. Спокойная по натуре, не склонная к конфликтам, она послушно сидела дома, но в глубине души, как и её брат, мечтала о свободных прогулках, беге и играх на свежем воздухе.

Цзисян, склонившись перед печкой, увидела, как Фугуй и Юньцин переступили порог, и слегка приподняла голову, улыбнувшись братьям.

– Видишь, Цзисян пользуется печкой, так что это не я не даю тебе погреться, она же занята, – Фугуй, проиграв Юньцину, был не в духе и пытался увильнуть от своего обещания, прикрываясь сестрой.

Но Фугуй никак не рассчитывал, что Цзисян, опершись на колени, встанет и пододвинет печку к ногам Юньцина. Она не только «предала» брата, но и ласково назвала Юньцина братом. Цзисян слишком долго сидела дома и чувствовала, что «закисает», её голос звучал вяло и утомлённо:

– Грейся, я уже согрелась.

Фугуй кипел от злости, сверкая глазами и посылая сестре немые сигналы. Однако Цзисян даже не взглянула на него, села, опустив подбородок на колени, и продолжала заботиться о своём «брате Юньцине»:

– Сзади есть лавка, присаживайся.

Юньцин с благодарностью посмотрел на Цзисян. Эта маленькая девочка, несмотря на то что долго грелась у печки, всё ещё была бледной. Она сама уступила печку Юньцину, и он почувствовал в ней искренность и дружелюбие, которых так не хватало Фугую. Юньцин положил руки на бамбуковую сетку печки, и тепло приятно прошло через кожу, заставив его тело задрожать от удовольствия. Замёрзшая кровь радостно потекла к конечностям. Он повернулся к Цзисян и сказал:

– Я погреюсь немного, а потом отдам тебе.

– Грейся сколько хочешь, – Цзисян, которой Лю Цуйфан не разрешала выходить на улицу, чувствовала себя запертой. Она не была старушкой, которой достаточно просто сидеть у огня. Она завидовала брату, который мог свободно бродить по деревне. Сегодня он не только вернулся домой раньше обычного, но и привёл с собой Юньцина. Дети подсознательно боятся одиночества, и теперь, когда с ней были два брата, Цзисян чувствовала себя счастливой. Если Юньцин хочет погреться, пусть греется подольше, тогда он задержится здесь.

С того момента, как Юньцин переступил порог, Фугуя охватило сожаление. Раньше, когда он возвращался домой, замёрзший после игр на улице, Цзисян сразу уступала ему печку. Фугуй считал, что это их с сестрой право – если его нет дома, печка принадлежит Цзисян, а если он дома, то ему. Почему же сегодня здесь оказался ненавистный ему Лин Юньцин, который захватил его тёплую и уютную печку?

Фугуй забыл, что сам предложил пари и, проиграв несколько раз, привёл Юньцина домой. «Предательство» Цзисян, которая «встала на сторону чужого, а не родного брата», заставило Фугуя затаить обиду. Разве этот паршивец заслуживает того, чтобы сидеть в их доме и греться у печки?

Услышав, как Чэнь Цзиньчжу возвращается домой, Фугуй ощутил в душе смесь грусти и гнева. Он бросился к двери навстречу отцу и громко закричал:

– Папа, Лин Юньцин отобрал у Цзисян печку!

Чэнь Цзиньчжу нахмурился. Неужели семья Лин настолько бесстыдная? Они что, возомнили себя роднёй? Какие они, к чёрту, родственники, если осмеливаются вести себя так в доме Чэней?

– Пошёл вон! Как ты смеешь отбирать нашу печку! – заорал Чэнь Цзиньчжу, гневно глядя на Юньцина. Цзисян, испугавшись, заплакала.

Слёзы Цзисян ещё больше разозлили Чэнь Цзиньчжу:

– Вы, Лины, уже достаточно издевались надо мной, а теперь ещё и мою Цзисян, больную девочку, обижаете? Ты, Юньцин, до буфета-до не дорос, а уже лезешь сюда, чтобы её обижать? Видно, что ты ничем не лучше своего покойного отца и деда – все вы одного поля ягоды!

Ярость Чэнь Цзиньчжу бурлила в груди, его виски пульсировали, готовые прорвать тонкую кожу. Старые и новые обиды смешались воедино.

В доме нависла гнетущая тишина, воздух стал сухим, словно выжженная солома, и казалось, достаточно одной искры, чтобы всё воспламенилось.

Юньцин чувствовал, что атмосфера накалилась, но не сдвинулся с места. У него были свои принципы. Фугуй сказал, что он отобрал печку у Цзисян, а та, испугавшись грозного отца, зарыдала. Юньцин решил: «Я никуда не уйду. Это Фугуй проиграл в игре и сам привёл меня сюда. Если проиграл, должен признать поражение. Я не выпрашивал возможности погреться, это моя заслуга, так почему я должен уходить?»

Слюна Чэнь Цзиньчжу, летевшая из его рта, попала на обмороженное лицо Юньцина:

– Убирайся отсюда, ублюдок! Если ты ещё раз посмеешь обидеть Цзисян, то тебе несдобровать!

В глазах Юньцина тоже вспыхнула ярость, он вопросительно уставился на Фугуя, требуя, чтобы тот сказал правду. Фугуй, видя, как сестра рыдает, а отец сжимает кулаки, понял, что он «случайно» раздул ситуацию до такого масштаба, что уже не может её контролировать. Цзисян сейчас только плачет, но, когда она успокоится, может рассказать отцу, почему Юньцин оказался у них дома и грелся у печки. Тогда отец узнает, что Чэнь Фугуй не только трус, но и лгун, и начнёт его допрашивать…

Фугуй был в панике и не мог встретиться взглядом с Юньцином. В комнате была только одна печка размером с чайную чашку, и она была не рядом с ним, но Фугуй чувствовал, будто его поджаривают на углях. Ещё секунда – и сгорит дотла… Он развернулся и побежал к двери. Бегство было единственным выходом, чтобы оставить позади всех этих плачущих, злых и упрямых людей.

Дочь в слезах, сын убежал, и ярость Чэнь Цзиньчжу окончательно вырвалась наружу. Вспомнил, как когда-то он, чтобы выжить, стоял на коленях и бился лбом об землю, пока кожа на лбу не треснула, и только тогда старик согласился взять его к себе. И всё равно старик не сделал этого из доброты – разве окружающие не говорили прямо, что он взял этого «дешёвого сына», чтобы в доме появился ещё один работник, готовый пахать как вол. Разве семья Лин действительно считала его сыном? Они относились к нему как к скоту, а не как к родному человеку! Если бы они действительно считали его сыном, разве не нашли бы ему хорошую жену, вместо того чтобы он попал в ловушку Лю Цуйфан!

Чэнь Цзиньчжу думал, что наконец благодаря своим усилиям он стал учётчиком в бригаде и жизнь, казалось, налаживалась. Даже Лин Юнбинь, который с детства его угнетал, уже лежал в могиле. Он сам видел, как тонкие доски гроба Юнбиня опускали в землю, и если бы не множество глаз, наблюдавших за этим, он бы подошёл и плюнул на гроб, злобно прокричав: «Это твоя расплата!» Семья Лин заслужила наказание, и Лин Юнбинь, не дожив до сорока, стал жертвой своей судьбы. И каждое поколение Линов всё больше раздражало его: Лин Юнбинь подавлял его, а теперь Лин Юньцин продолжает издеваться над его детьми. И хотя Фугуй ел столько свиного жира, что стал толстым и сильным, он всё равно боялся Лин Юньцина и сбежал, как трус.

Рука Чэнь Цзиньчжу почти сомкнулась на горле Юньцина. Его рык прогремел летней грозой:

– Сволочь, последний раз спрашиваю: убираешься или нет?

– Я никуда не уйду. Это Фугуй пригласил меня к вам.

Юньцин, конечно, боялся. Глаза Чэнь Цзиньчжу, полные гнева, были широко раскрыты и приблизились так, что, когда он кричал, Юньцин даже видел его розовый язык. Но чем больше он боялся, тем спокойнее становился. Тогда он ещё не знал об этой своей способности, но позже, многократно сталкиваясь с опасностью, он всегда сохранял хладнокровие. Это заставило его снова задуматься, почему в тот момент, когда Чэнь Цзиньчжу чуть не убил его, он не попытался сбежать. Не хотел бежать, не хотел сдаваться. Если он не виноват, зачем позволять другим вешать на него чужие грехи?

Юньцин широко раскрыл свои ясные глаза и уставился в разъярённое лицо взрослого мужчины. Он не сделал ничего плохого и не собирался отступать.

Чэнь Цзиньчжу больше не мог сдерживать свой гнев и ногой ударил Юньцина в живот. Тот отлетел назад, упал, и в месте удара возникла острая боль.

– Папа, не бей! Папа, не бей! – Цзисян плакала и умоляла, беспомощно подняв руки и шатаясь, подошла к отцу, пытаясь остановить его. Чэнь Цзиньчжу оттолкнул её, и Цзисян упала на пол, зарыдав ещё громче.

Юньцин, получив удар, сдержал слёзы и, опираясь на руки, крикнул:

– Это твой сын пригласил меня сюда погреться!

– Ублюдок, ещё смеешь перечить! Я тебе устрою прогрев, настоящий прогрев! – Чэнь Цзиньчжу снова пнул, но на этот раз не Лин Юньцина, а печку. Та качнулась, угли высыпались и покатились к ногам Юньцина.

На Юньцине были тонкие синие штаны, и угли, как разинутая пасть, окрашенная кровью, вмиг прожгли ткань, впились в кожу на внутренней стороне бёдер, жадно кусая и обжигая. Юньцин вскрикнул от ужаса и попытался отползти, но после удара в живот у него не было сил подняться. Он мог лишь отталкиваться локтями, стараясь уползти от страшных углей.

– Ты ещё смеешь являться в мой дом и вести себя как хозяин? Ты осмелился отбирать мои вещи, ублюдок, ты смерти ищешь! – Чэнь Цзиньчжу пнул по самому горячему углю, и тот полетел в сторону Юньцина.

Твёрдые угли покатились, цепляясь за одежду и кожу. Пламя, словно дикий демон, охватило ноги и живот Юньцина, и в мгновение ока его одежда сгорела дотла. В воздухе разлился запах палёной кожи, смешанный с лёгким ароматом крови. Яркое пламя обвивало Юньцина, он не мог убежать, пытался сбить огонь руками, но на ладонях выступили прозрачные волдыри.

Юньцин дико закричал: «Мама!» – и, не выдержав мучительной боли, потерял сознание.

2

Цзисян изо всех сил била руками по ногам Чэнь Цзиньчжу, её глаза были полны слёз, она кричала:

– Папа плохой, папа плохой!

Цзисян была в отчаянии. Она понимала, что происходит, но не могла подобрать слов. Разве её брат Юньцин умер? Как её дядя Лин Юнбинь, которого под звуки музыки отнесли на гору и похоронили? Как говорила её мама: «Его тело съедят черви и муравьи»? Цзисян зашлась в рыданиях, переходящих в рвотные спазмы, и всё её тело дрожало.

Сосед Чэнь Цзиньчжу, старик Линь Лаоу, услышав шум, вышел из дома и увидел, что Юньцин превратился в огненный шар. Он сразу же побежал к выгребной яме, зачерпнул полный ковш навозной воды и вылил её на нижнюю часть тела Юньцина, потушив пламя. Юньцин не двигался, его маленькая душа словно покинула тело. У него не было сил крикнуть «мама», крикнуть о помощи и спасении.

Сюй Сюин, сидя на огороде и пропалывая грядки, вдруг услышала, как соседи кричат:

– Сюй Сюин, скорее возвращайся, с твоим сыном Юньцином что-то случилось в доме Чэнь Цзиньчжу!

Эти слова, как тонкая игла, пронзили её слух, заставив сердце сжаться от страха. У неё потемнело в глазах, и она резко вскочила.

Сюй Сюин побежала, запнулась и упала. Причёска её растрепалась, кожа на коленях содралась, но она не обращала на это внимания, поднялась и продолжила бежать.

Линь Лаоу, всё ещё держа в руках ковш, с которого капала навозная вода, кричал Сюй Сюин:

– Быстрее, быстрее, мама Юньцина!

Сюй Сюин взглянула на сына, и её глаза моментально сомкнулись, словно ослеплённые вспышкой.

Боже, это её четвёртый сын Юньцин? Он лежал на земле, как грязная и вонючая крыса, его тело было обожжено, кожа обуглена, кровь смешалась с чёрной золой и навозной водой, превратившись в отвратительную смесь чёрного, жёлтого и красного. От этого зрелища Сюй Сюин едва не упала в обморок.

Но она знала, что не может упасть. Она была единственной опорой Юньцина. Её сын, жив ли он ещё или уже мёртв, нуждался в ней. Сюй Сюин опустилась на колени, чтобы поднять его, а Линь Лаоу поспешно объяснил:

– Навозная вода дезинфицирует.

Сюй Сюин, сдерживая слёзы, кивнула. Как Юньцин оказался на полу в доме Чэнь Цзиньчжу? Как его ноги были обожжены углями из печки? Она изо всех сил старалась не потерять сознание и, повернувшись к Линь Лаоу, растерянно спросила:

– Как Юньцин оказался здесь? Что произошло?

Линь Лаоу было около шестидесяти. Услышав крики Чэнь Цзиньчжу, он почувствовал, как у него мурашки побежали по коже. Он предполагал, что Юньцин получит пару пощёчин. В конце концов, Юньцин называл Чэнь Цзиньчжу дядей, они были родственниками. Какое он, старый человек, имеет правовмешиваться в семейные дела? Линь Лаоу не ожидал, что Чэнь Цзиньчжу так разозлится на пятилетнего ребёнка и накажет его так жестоко. Теперь что ему делать? Жить по соседству с Чэнь Цзиньчжу, видеть его каждый день – как можно испортить отношения с соседом? Линь Лаоу прожил полвека, всегда избегая конфликтов и никогда ни с кем не ссорился. «Главное – мир», – думал он. Все эти мысли промелькнули в его голове, и Линь Лаоу, облизнув губы, сказал успокаивающе:

– Ладно, мама Юньцина, дети есть дети, они не понимают, что творят.

Сюй Сюин отвела взгляд от Чэнь Цзиньчжу, уставившегося на неё широко раскрытыми глазами. Со слезами на глазах она подняла Юньцина с земли. Из его окровавленного рта вырвался стон. Материнские объятия принесли Юньцину огромное утешение, и его душа, казалось, вернулась в тело. Но это утешение было мучительным. Каждое прикосновение Сюй Сюин разрывало повреждённую кожу Юньцина ещё сильнее, кровь смешивалась с навозной водой и капала на землю.

От дома Чэней до дома Линов путь составлял всего несколько десятков метров. Но Сюй Сюин казалось, что за всю свою жизнь она не проходила такого длинного пути. Юньцин в её руках был таким лёгким и одновременно таким тяжёлым. Лёгким, словно дуновение ветерка, который может улететь в любой момент, и тяжёлым, как осколок нефрита. Она не знала, как Юньцин умудрился так сильно пораниться, но сейчас главное было не выяснять причины, а спасти ему жизнь. Если судьба пошлёт сыну милость, она готова была отдать что угодно.

Сюй Сюин обрабатывала раны Юньцина. Ни на чью помощь она рассчитывать не могла. Цайпин, пытаясь удержать дёргающиеся руки и ноги брата, дрожала ещё сильнее, чем он, и только плакала. Цайцинь, испугавшись, даже не зашла в комнату, стояла за дверью и беспомощно вытирала слёзы.

Юньхун кричал, что убьёт Чэнь Фугуя, чтобы отомстить за Юньцина. Сюй Сюин боялась, что, пока Юньцин находится между жизнью и смертью, Юньхун пойдёт мстить. Что она будет делать, если он кого-то ранит или его самого ранят? Сюй Сюин схватила веник и ударила Юньхуна пониже спины, рыдая:

– Прекрати говорить такие вещи, слышишь?

Юньхун, получив удар, не сразу сдался:

– Это точно Чэнь Фугуй всё устроил, и Чэнь Цзиньчжу поджёг Юньцина!

Сюй Сюин, стиснув зубы, прошептала:

– Не лезь в проблемы, в конце концов он твой дядя…

Какой там дядя! Разве он когда-нибудь относился к Юньцину как к племяннику? Если бы в нём была хоть капля жалости, разве он так поступил бы? Глаза Юньхуна горели от ярости. Он только жалел, что ещё слишком мал. Если бы он был на десять лет старше, он бы взял кухонный нож и разрубил этого ублюдка Чэнь Цзиньчжу пополам: одну половину скормил бы собакам, а другую бросил в выгребную яму.

Дети не могли помочь Сюй Сюин заботиться о Юньцине, поэтому ей приходилось справляться самой. На коже между ног Юньцина не осталось ни одного целого участка. Когда она осторожно протирала его влажным полотенцем, словно тысячи игл впивались в его тело. Он, словно пружина, метался по кровати, оставляя на простыне свежие кровавые следы.

Цайпин, глядя на брата, не могла увидеть в нём прежнего Юньцина. Как взрослая девушка из деревни, она смутно догадывалась, что обожжённые и окровавленные увечья на половых органах Юньцина были ужасны. Она не могла помочь матери удержать дёргающегося Юньцина и выбежала из дома, добежала до бамбуковой рощи и, присев, закрыла рот ладонями, чтобы заглушить рыдания. Двое проходивших мимо жителей громко обсуждали раненого Юньцина.

– Слышали? Чэнь Цзиньчжу поджёг сына своего младшего брата, Юньцина.

– Конечно, слышали. Чэнь Цзиньчжу поступил неправильно. Даже если он и Лин Юнбинь не были родными братьями, родители Линов всё же вырастили его и спасли ему жизнь. Лин Юнбинь только недавно умер, а он уже взялся за его ребёнка.

– Юньцину, наверное, конец.

– Не говори глупостей, может, его ещё вылечат и будет как новенький.

– Их семья такая бедная, где они возьмут деньги на лекарства? Вопрос в том, сможет ли Юньцин вообще выжить.

Цайпин достала из кармана потрёпанный носовой платок, свернула его в комок и прижала ко рту. Она не совсем понимала, о чём они говорили, но знала, что её брат находится в опасности. У неё самой были страшные мысли: а что если Юньцин будет кричать и плакать, дёргая своими израненными ногами, пока не умрёт от боли?

Цайпин, потерянная и опустошённая, вышла из бамбуковой рощи и направилась домой. Мимо неё промчался смуглый юноша, спешивший домой за новой пилой для своего наставника. Мастер Ян был знаменитым плотником в округе, его величали «маленьким Лу Банем». В первый же день работы в деревне Гуаньлун ему не повезло – старая пила сломалась. Мастер Ян отругал ученика за испорченный инструмент. Ученик, огорчённый, шёл домой, но в роще увидел девушку, которая выглядела ещё более несчастной, чем он.

Цайпин ушла, а ученик остался стоять на том месте, где она только что была. Он на мгновение забыл о своих проблемах. На земле лежал белый комок, который привлёк его внимание. Он поднял его – это был смятый и ещё влажный и тёплый носовой платок.

3

На обратном пути Цайпин встретила дедушку Чжоу. Он спешил, хотя его ноги то и дело спотыкались. На его голове не было ни одного чёрного волоса, словно её покрыл снег. У Цайпин были свои заботы, поэтому она не поздоровалась с дедушкой Чжоу, он в свою очередь тоже не обратил на неё внимания. Когда его жена Шангуань Юньэ остановила его у входа в деревню, она была словно стена, но дедушка Чжоу, не сказав ни слова, обошёл её и продолжил путь.

Шангуань Юньэ была худощавой женщиной, но в её теле скрывалась невероятная сила. Она схватила дедушку Чжоу за рукав и прошипела:

– Чжоу Фэнцзао, остановись!

Дедушка Чжоу замер, как будто мгновенно очутился в глубоком озере. Его обдало ледяной водой, и он вдруг осознал, что жена зовёт не кого-то постороннего, а его самого.

Шангуань Юньэ не любила плакать. В ту холодную зимнюю ночь она уже выплакала все свои слёзы. Её глаза излучали холод:

– Чжоу Фэнцзао, разве ты не обещал мне, что никогда не вернёшься в город, не вернёшься в то место, где мы пережили столько боли, и не будешь встречаться с теми лицемерными людьми?

Мышцы на лице дедушки Чжоу дрогнули. Он действительно обещал Шангуань. Она ненавидела тот город. Что хорошего было в нём? Он превратил Чжоу Фэнцзао, бывшего профессора университета, в презренного человека, а ещё… Шангуань не смела думать о Юйдяне. Всякий раз, когда её мысли обращались к этому, её сердце разрывалось от боли. Чжоу Фэнцзао и она были родителями Юйдяня, и никто в мире не понимал эту мучительную боль лучше них. Раз он поклялся никогда не возвращаться в город, почему сейчас нарушает своё слово?

Дедушка Чжоу успокоился и тихо объяснил жене:

– В деревне нет мази от ожогов. У Юньцина до сих пор жар, ему нужны антибиотики, мазь от ожогов, лекарство юньнаньбайяо – всё это можно найти только в городе.

Шангуань Юньэ тоже видела Юньцина. Его ноги были обожжены до костей, особенно левое бедро, где не осталось ни одного целого участка кожи. Она понимала, насколько серьёзны его раны. Но они с Чжоу Фэнцзао сами много лет назад сбежали из ада. Они с трудом нашли пристанище в деревне Гуаньлун и обрели спокойную жизнь. Неужели она теперь должна нарушить свою клятву?

На лице Шангуань Юньэ смешались страх и ужас. Дедушка Чжоу похлопал по дрожащему плечу супруги и ласково утешил её:

– Не бойся, всё уже позади. Город больше не тот, что был раньше. Даже те, кто стал призраком, могут вновь обрести человеческий облик…

Дедушка Чжоу наклонился ближе и ещё тише добавил:

– Разве ты не слушала радио? С этого года в стране снова проводят вступительные экзамены в университеты. Несколько образованных молодых людей из нашей деревни уже подали заявки. Это хороший знак. Возможно…

Дедушка Чжоу недоговорил. Возможно что? Шангуань Юньэ с грустью смотрела на него. Разве уроки прошлого не были достаточно суровы? Разве не его собственные студенты тогда толпой набросились на него, избивая и обыскивая дом? Неужели он всё ещё питает иллюзии, что кто-то нуждается в старике? Даже если кому-то и нужен Чжоу Фэнцзао, сердце Шангуань Юньэ уже разбито, оно превратилось в лёд. Она ни за что не вернётся в тот город, где каждый кирпич и каждая черепица напоминают ей о Юйдяне.

Раны Юньцина были серьёзными, и дедушка Чжоу больше не стал ничего объяснять. Он кивнул жене и, прихрамывая, решительно направился в направлении города. Шангуань Юньэ стояла у входа в деревню как вкопанная. Ветер донёс до неё пронзительные крики Юньцина, и её тело содрогнулось. Материнская нежность наполнила её глаза слезами. Она больше не пыталась остановить дедушку Чжоу, не мешала ему спасать жизнь.

Вся деревня слышала крики Юньцина. Сердца людей сжимались, они качали головами и вздыхали, глядя на его раны. Крики Юньцина неслись по ветру, и Шангуань, зажмурившись, выжала из глаз горькие слёзы. Раз уж она отпустила мужа в город, теперь она всей душой надеялась, что Чжоу Фэнцзао скоро вернётся с лекарствами. Если ей вновь придётся услышать эти страшные крики Юньцина, она боится, что не выдержит и бросится в пруд или колодец.

Поскольку дома не было лекарств, Сюй Сюин могла только использовать самые простые народные методы. Она промывала раны Юньцина чистой водой, затем смачивала уголок полотенца в солёной воде и дезинфицировала. Юньцин корчился от боли, его ноги дёргались, волдыри лопались, и жёлто-белая жидкость смешивалась с кровью. Слёзы Сюй Сюин застилали ей глаза снова и снова. Дети боялись подходить к Юньцину. Сейчас он был не их братом, а чудовищем, издающим ужасные крики. Они держались подальше, но Сюй Сюин некуда было деваться. Она не могла сбежать, не могла сбросить с себя этот тяжкий груз. Она могла только терпеть удары и крики Юньцина, одной рукой удерживая его, а другой осторожно обрабатывая раны.

Крики Юньцина были не плачем, а последними звуками угасающей жизни. Стиснув зубы, Сюй Сюин продолжала обрабатывать раны, несмотря на боль и сопротивление сына. Взяв таз с грязной водой, она вышла за дверь. Домашние дела, работа в поле – всё смешалось в одно. Под крики Юньцина она вытерла слёзы плечом, заставляя себя успокоиться, и продолжала работать.

Дедушка Чжоу ещё не вернулся из города с лекарствами. У Юньцина снова и снова поднималась температура. Доживёт ли он до возвращения дедушки Чжоу? Сюй Сюин рубила свиной корм во дворе. Хриплые крики сына сливались со звуком ударов ножа по разделочной доске, создавая душераздирающую мелодию, которая, словно тонкие змейки, вползала в её уши, проникая через перепонки, через сосуды и нервы. Где бы она ни проползала, либо возникал лёд, либо поднимался чёрный дым, вызывая бурю отчаяния.

Сюй Сюин была на грани срыва. Все эти дни она неотступно сидела рядом с Юньцином, измождённая, дремала, склонив голову к краю кровати, а просыпаясь, проверяла его дыхание. Она пыталась убедить себя, что не стоит так переживать, Юньцин не был ребёнком, обречённым на смерть, он не уйдёт так легко. Но сколько бы она ни старалась, она не могла подавить страшные мысли. Когда она представляла, что Юньцин может покинуть её, как Юнбинь, её сердце сжималось от боли.

Сюй Сюин механически поднимала и опускала нож, рубила с такой силой, словно хотела уничтожить все преграды на пути Юньцина. Когда она поднесла пучок бататовых листьев к лезвию, Юньцин закричал, словно его били во сне. Его крик был таким резким и пронзительным, что рука Сюй Сюин дрогнула, и лезвие ножа прорезало кожу на указательном пальце левой руки. Кровь хлынула наружу, ярко-красная, как капли дождя, стекающие с крыши. Насыщенно-зелёные листья батата окрасились в красный.

Цайпин, вернувшись с огорода, увидела, что у матери идёт кровь из руки. Она поспешно набрала с земли горсть золы и приложила к ране, но горячая кровь быстро пропитала золу и продолжала сочиться. Цайпин в отчаянии заплакала.

– Ничего страшного, скоро перестанет, – утешала Сюй Сюин Цайпин. Та подняла голову, и их взгляды встретились. Цайпин заметила, что выражение лица матери было скорее облегчённым, чем болезненным. Это смутило её, и она не могла понять, почему мать почувствовала облегчение от того, что поранилась.

Сюй Сюин никому не расскажет, что это был её секрет с Юнбинем. Вчера ночью состояние Юньцина ухудшилось, его тело несколько раз трясло, и Сюй Сюин всю ночь сидела рядом с ним, освещая комнату керосиновой лампой. Она верила, что этот свет отгонит злых духов, не даст им забрать Юньцина. Но на рассвете Сюй Сюин не смогла больше бороться с усталостью и задремала, уронив голову на кровать. Ей приснился Юнбинь. Она давно его не видела, но теперь он казался немного полнее, его скулы не так сильно выделялись, а спина, сгорбленная болезнью, снова распрямилась. Он нежно улыбался, не сводя глаз с Сюй Сюин.

Слёзы Сюй Сюин текли, как вода из открытого шлюза. Она спросила Юнбиня, как вылечить Юньцина. Если только температура спадёт, а раны перестанут гноиться, она готова страдать вместо него. Во сне она кричала Юнбиню: «Я могу истекать кровью, готова терпеть боль, даже если это сократит мою жизнь или сделает меня больной, только умоляю, спаси нашего сына, не дай ему умереть!»

Юнбинь всё так же улыбался, будто улыбка приклеилась к его лицу. Сюй Сюин вышла из себя. Она крикнула ему: «Несмей забирать Юньцина! Знаю, тебе одиноко, но так нельзя! Если станешь плохим отцом, я… я… – Сюй Сюин подумала и нашла, чем его напугать: – Я больше никогда не буду вспоминать о тебе!»

Крик петуха разбудил Сюй Сюин. Она потянулась к Юньцину, он всё ещё горел, но его дыхание и сердцебиение не прекратились. Сюй Сюин вспомнила, как грубо обошлась с Юнбинем во сне, и её сердце сжалось от горя. Как ей хотелось взять его за руку и рассказать, как жила семья после его смерти, как Чэнь Цзиньчжу жестоко ранил Юньцина. Но вместо этого она с ожесточённым сердцем сомневалась в нём и даже угрожала ему, заставляя использовать силу умершего, чтобы оставить сына в живых. Была ли она справедлива к Юнбиню?

Только когда нож порезал её палец и кровь хлынула наружу, Сюй Сюин почувствовала, как напряжение внутри неё ослабло. Она решила, что их «сделка» с Юнбинем выполнена. Он выполнил её просьбу, она готова была пролить кровь, чтобы раны Юньцина зажили, и в ответ она, конечно, будет помнить его всю жизнь.

С лёгкой сладкой горечью Сюй Сюин подумала: «Пока я не умру, как я могу не думать о тебе, не помнить тебя?»

4

Цайцинь долго стояла у кровати, прежде чем осмелилась протянуть руку и потрогать горячий лоб Юньцина. Тело брата было таким горячим, а он всё кричал, что ему холодно. В доме было всего две кровати и два старых одеяла. Цайцинь с трудом принесла одеяло с другой кровати и накрыла Юньцина, случайно задев рану. Лицо Юньцина сразу исказилось от боли, он приоткрыл глаза, увидел третью сестру и изо всех сил сдержал стон.

– Юньцин, у тебя губы совсем пересохли, позволь, я принесу тебе воды, – Цайцинь не смогла сдержать слёз.

– Не хочу воды, – голос Юньцина звучал как у старика. Собрав остатки сил, он объяснил сестре: – Писать больно.

Цайцинь на секунду застыла и вдруг всё поняла. Она прикрыла лицо ладонями и выбежала прочь, спотыкаясь и рыдая, ненавидя себя за то, что не в силах разделить с Юньцином даже частицу его мук. Страдания он должен был переносить в одиночку.

Утром Юньцину с трудом удалось пописать. Ожоги на его половом органе уже покрылись корочкой, но горячая моча, вырываясь наружу, разорвала тонкую корку и, попав на повреждённую кожу, вызвала невыносимую, словно пытка, боль. Его тело дрожало, он хотел быстрее закончить, но боль была настолько сильной, что кружилась голова.

Юньцин больше не осмеливался пить воду, хотя его мучила жажда. Он страшился мочиться, опасаясь, что корочка снова треснет, что моча смешается с гноем и кровью, став отвратительно розовой, что боль, как тонкие лезвия, начнёт терзать его тело.

Цайцинь, плача, убежала, а Юньцин всё ещё лежал в полубессознательном состоянии. У него была высокая температура, во рту пересохло, остался только горький и сухой привкус, а боль ни на миг не утихала. Его раздражало, что в таком состоянии у него обострилось обоняние. Он почувствовал запах, становившийся всё сильнее. Почему в доме так воняет? Это не запах свинарника, не запах уборной. Юньцин долго размышлял, прежде чем понял, что этот запах исходит от его тела, запах гниения, который стремительно приближал его к упадку и смерти.

Юньцин вспомнил этот когда-то знакомый запах. Он и Лохань когда-то видели вонючую птицу на заднем холме. Она давно была уже мёртвой, её перья торчали во все стороны, но тело уже превратилось в пиршество для личинок и мошек. Белые толстые личинки ползали по трупу птицы, а некогда блестящие перья не могли остановить этих незваных гостей.

«Я медленно умираю? По капле, по минуте, может быть, завтра утром я уже не смогу открыть глаза, как та беспомощная птица, которая больше не сможет летать в небе, а только гниёт и воняет, и всё её тело будет медленно съедено по кусочкам. Птицу пожирают не только отвратительные личинки, но и ужасная смерть, невидимая смерть».

Юньцин утопал в кошмарах, один наплывал за другим. Он не хотел просыпаться, по крайней мере во сне он не так остро ощущал этот запах приближающейся смерти. Этот запах сводил его с ума сильнее, чем боль.

Перед рассветом дедушка Чжоу наконец вернулся из города с мазью от ожогов, жаропонижающими и антибиотиками. Лекарства дал старый знакомый, который шепнул ему на ухо: «Некоторые старые товарищи из центра вернулись к власти. Старый Чжоу, похоже, у тебя и Шангуань есть шанс вернуться в город». Дедушка Чжоу ничего не ответил, положил лекарства в сумку и отправился обратно в деревню Гуаньлун.

Хромая, старик Чжоу шёл день и ночь, его ноги покрылись кровавыми мозолями, но он добрался до деревни. Привезённые им лекарства сбили жар Юньцина, эффективно остановили воспаление, и состояние мальчика улучшилось.

При свете керосиновой лампы Шангуань Юньэ промывала и обрабатывала раны на ногах дедушки Чжоу. Тот старался выглядеть невозмутимым, но не мог сдержать дрожь в мышцах. Шангуань вдруг почувствовала прилив печали, отбросила ватный тампон с йодом и, обняв дедушку Чжоу, разрыдалась. Сколько он провёл в пути, столько она провела в тревоге. Её мысли беспрестанно возвращались к прошлому, и как бы она ни старалась, остановить их не могла.

Юйдянь мог остаться в живых, как и его отец, Чжоу Фэнцзао, которого его же ученики вывели на суд и сломали ногу. Однако тот выжил, покрытый позором, но полный надежды, израненный, но верующий. Но Чжоу Юйдянь был слишком юн, ему было не понять, как мир людей обратился в пылающий ад. Когда худенького Юйдяня вытолкнули на трибуну и вынудили отречься от отца, он лишь плакал, склонив голову, не в силах вымолвить ни слова. Его обвиняли, сбивали с ног, пинали. Юйдянь кричал, но продолжал плакать. Его дух, рыдая, постепенно угасал. Этот дух, обычно незримый и бесцветный, являлся тем, что позволяло человеку жить достойно, не боясь тьмы и не страшась рассвета, что наступит после ночи.

Юйдянь не пережил ту тёмную и глубокую ночь. В ту ночь Чжоу Фэнцзао сломали ногу, он кричал от боли, а мать насильно обрили налысо. Юйдянь, неизвестно как, пробился через толпу безумных людей, поднялся на самый высокий дом в городе и, не раздумывая, прыгнул в ночное небо, а затем на твёрдую землю. Возможно, он хотел сбежать, как птица, улететь от безумия, которого не мог понять.

Смерть Юйдяня оставила на сердце матери шрам, который никогда не затянется. Даже если Чжоу Фэнцзао её покинет, что останется у Шангуань Юньэ в этом безжалостном мире?

Дедушка Чжоу понимал тревогу и печаль жены. Он с трудом наклонился, обнял дрожащие плечи Шангуань и мягко утешил её: «Всё уже в прошлом, всё в прошлом».

Юньцин, принимая лекарства, постепенно залечил свои раны и даже смог выйти во двор и погреться на солнце. Зимнее солнце было для него настоящим благословением. Он поднял палец, и солнце, коснувшись его, сделало палец чистым, как будто его вымыли, с лёгким сухим ароматом соломы.

– Эх, этот проклятый Чэнь Фугуй, знает, что натворил, и сбежал к бабушке, чтобы спрятаться. Когда он вернётся, я ему устрою! – Юньхун пытался утешить брата по-своему, защитить его. Но Юньцин никак не реагировал, перебирал пальцы, наблюдая, как свет проходит сквозь них или преграждается.

«Похоже, он действительно стал дурачком от температуры», – Юньхун чувствовал, что его младший брат не заслуживает такого. Он, как старший сын, хотел поддержать семью, но, вероятно, никто не понимал его усилий. Сюй Сюин, неся миску с квашеной капустой, предложила Юньхуну сходить к дедушке Чжоу, но тот упрямо ответил: «Некогда!» – и прежде чем мать успела его отругать, исчез.

Сюй Сюин покачала головой и, повернувшись, велела Цайпин, которая развешивала бельё:

– Отнеси это и не забудь поблагодарить дедушку Чжоу и тётю Шангуань. У них добрые сердца, они спасли Юньцину жизнь.

Цайпин, неся миску с капустой, бодро направилась к подножию холма. То, что Юньцин смог вернуться с того света, облегчило сердце каждого в семье, с лиц исчезли следы тревоги. Проходя мимо ряда деревьев, Цайпин специально шагала по солнечным пятнам, пробивавшимся сквозь листву. Вдохновлённая, она напевала: «Солнце встаёт, радость приходит…»

Сзади шли несколько юношей, и один внезапно замер, заворожённо глядя на длинную косу Цайпин, развивавшуюся за её спиной.

– Цао Юньцян, на что уставился? – товарищ толкнул парня по имени Цао.

Цайпин обернулась, яркий солнечный свет ослепил её, и она увидела несколько высоких фигур. Смущённо высунув язык, она перестала петь и ускорила шаг.

Шангуань Юньэ переложила квашеную капусту в свою банку. Она раньше пробовала капусту Сюй Сюин и считала, что у неё богатый вкус.

Шангуань спросила Цайпин, как сейчас чувствует себя Юньцин, и узнав, что он в порядке, сказала: «Амитофо». Затем добавила:

– В эти дни твоя мама, наверное, сильно переживала. Ты уже выросла, помогай ей больше.

Цайпин откинула свою чёрную косу за спину, затем снова взяла её кончик и стала водить им по ладони. Вдруг она хмыкнула:

– Тётя Шангуань, в деревне говорят, что вы ни во что не верите и даже духов не боитесь, а оказывается, вы и в Будду верите?

Шангуань Юньэ сдержанно подняла чайник, сделала глоток и проговорила:

– Когда живёшь, нужно во что-то верить. Если не в это, то во что-то иное.

Цайпин не до конца уловила суть сказанного, растерянно кивнула, взяла миску и отправилась домой.